Архивный полусвет. Пыль пахнет временем и распавшейся на молекулы бумагой. Я читаю не документы — я слушаю голоса. Они спорят, кричат, оправдываются и молчат. Голоса Солдата, Офицера, Системы. И над всем этим — навязчивый, пронзительный миф: «Пулемёты били по своим».

Первый голос — сухой, казённый. Доклад УОО НКВД СССР, октябрь 1942 года:

«За период с 1 августа по 15 октября с.г. заградительными отрядами войск НКВД задержано 140 755 военнослужащих, бежавших с передовой линии фронта.
Из числа задержанных:
—арестовано 3 980 человек,
—расстреляно 1 189 человек,
—возвращено в свои части и на пересыльные пункты 131 094 человека».

Я перечитываю последнюю цифру. 131 094. Девяносто три процента. Эти люди не были расстреляны. Их не отправили в лагеря. Их вернули в строй. В окопы. К орудиям. Они получили второй шанс, которого на войне лишены миллионы. Где здесь «массовые расстрелы»? Миф уже дал трещину.

Второй голос — исповедь командира. Старший лейтенант М.М. Козлов, Воронежский фронт, 1942 год:

«Под Старым Осколом наши дрогнули и побежали. Вижу, на опушке встала цепь. Думал, свои. Оказалось — заградотряд. Командир кричит: «Стой! Назад! Стрелять буду!». Но толпа уже не могла остановиться. Тогда они дали очередь поверх голов. Большинство залегло, но некоторые продолжали бежать. По ним стреляли уже на поражение. Убитых было человек десять... После этого отход остановили, и нас снова собрали в подразделения».

Да, они стреляли. Но сначала — предупредительно. И стреляли не по толпе, а по тем, кто, поддавшись животному ужасу, сносил всё на своём пути, обрекая на смерть тех, кто держался. Это была страшная, но вынужденная хирургия.

Третий голос — голос разума и опыта. Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский:

«Приходилось встречать и такое мнение, что заградотряды будто бы только тем и занимались, что стреляли по своим. Это неверно. Если говорить откровенно, они действовали главным образом против трусов, паникёров, дезертиров, оставлявших поле боя в решающие моменты. Бывало, что заградотряды и сами вступали в бой с немцами, когда того требовала обстановка».

И он не бросал слов на ветер. Передо мной — Журнал боевых действий 70-й армии, 1943 год:

«Противник силою до полка пехоты при поддержке танков прорвал оборону 102 сд. Для ликвидации прорыва были брошены резервы, в том числе 128-й отдельный заградительный отряд армии. Отряд вступил в бой с превосходящими силами противника и в течение 6 часов сдерживал его наступление, понеся значительные потери, но не отступив».

«Понеся значительные потери». Этими сухими словами описывается гибель людей, которых миф изображает «тыловыми крысами». Они гибли, как и все. Они закрывали собой дыры в обороне, которые не могли закрыть другие.

Взгляд генерала П.Н. Лащенко:

«Да, были заградотряды. Но я не знаю, чтобы кто-то из них стрелял по нашим... Они стояли в тылу, наводили порядок. В Сталинграде я сам поставил заградотряд из своих же автоматчиков, когда в соседней дивизии началась паника, и он не дал нашим солдатам бежать».

Четвёртый голос — самый человечный. Голос изнутри. Письмо бойца заградотряда А.З. Лебедева, 1942 год:

«Мама, ты не беспокойся, я нахожусь не на передовой, а в заградотряде. Работа наша тяжелая и неблагодарная. Нас все ненавидят, считают палачами. Но поверь, если бы не мы, фронт бы не устоял. Приходится стреля́ть по своим, но только по тем, кто своим малодушием губит сотни других. Молитесь за меня. Эта работа калечит душу».

Этот голос вышибает слезу. Это не голос карателя. Это голос человека, разрывающегося между долгом и человечностью, который платит за выполнение приказа кусками собственной души.

Пятый голос — голос простого солдата, который всё видел своими глазами. В.П. Астафьев, писатель-фронтовик:

«Заградотряды... стояли в тылу, ловили дезертиров, паникёров. Но чтобы стреляли на поражение по наступающим цепям — этого не было. Я не видел. А вот то, что они поднимали в атаку оставшихся без командиров бойцов — это было».

Из воспоминаний командира взвода 1-й ударной армии А.В. Пыркова:

«Когда наш полк был практически разбит, а остатки его в панике хлынули назад, на пути нам повстречался заградотряд. Командир отряда, капитан, встал на подводу и крикнул: «Стой! Командиры, ко мне! Строить подразделения!». Он не стрелял. Он под угрозой оружия заставил офицеров взять командование на себя и организовать оборону. Мы окопались и продержались до подхода резервов».

И ещё один солдатский голос. Командир роты И.М. Лысенко, Сталинград:

«После боев на Мамаевом кургане от нашей роты осталось 11 человек. Мы отошли... К нам подошел командир заградотряда. Он не кричал и не угрожал. Спросил: «Кто старший? Куда отходите? Где приказ?». Увидев, что мы не паникёры, а просто остатки части, сказал: «Вон там, за высоткой, окопайтесь. Держитесь». И дал нам даже двух своих бойцов в помощь».

Еще один голос из заградотряда, из интервью Н.И. Обушенкова:

«Нас ненавидели. Считали палачами. А наша задача была — не допустить паники. Если видишь, что бежит толпа, кричишь: «Стой! Стрелять буду!». Обычно останавливались... Стреляли только в крайнем случае... Но лично я за всю Сталинградскую битву не сделал ни одного выстрела в своих».

Голос рядового бойца, собранный историком А. Драбкиным:

«Шли мы из-под Харькова. В тылу появились заградотряды. Останавливали, строили в колонны. Никаких расстрелов я не видел. Было страшно, стыдно, но не до смерти. Потом всех нас отправили на формирование новых частей».

Ещё одно свидетельство от рядового бойца (собрано историком А. Драбкиным):

«Мы их ненавидели. Идёшь из боя, весь измотанный, а тебя останавливают: «Стой, документы!». Но потом я сам попал в такой отряд после ранения. И понял: мы ловили не тех, кто шёл с позиций по ранению или с донесением, а тех, кто бежал без оружия, бросал его. Один раз мы задержали группу «самострелов», которые сами себе прострелили руки. Вот их и передали в Особый отдел».

А вот голос из немецкого донесения абвера (осень 1942):

«Русские используют в тылу своих войск специальные подразделения, которые силой оружия предотвращают паническое отступление. Эта мера является чрезвычайно жёсткой, но эффективной».

Вот она, оборотная сторона медали. Не расстрел, а помощь. Не угроза, а организация обороны.

Эпилог

Миф о заградотрядах-зверях был рождён в недрах геббельсовской пропаганды. Его подхватили в годы «перестройки», потому что он был хлёстким и «разоблачительным». Его повторяют сегодня, потому что он прост. Проще, чем горькая и сложная правда.

Правда же в том, что заградотряды были не «пулемётными командами», а инструментом экстренной стабилизации фронта. Инструментом жёстким, часто жестоким, но в условиях катастроф 1941-1942 годов — необходимым.

Они были теми, кто останавливал панику, когда она грозила превратиться в лавину.
Теми,кто возвращал в строй десятки тысяч бойцов, которые без них могли бы стать дезертирами.
Теми,кто сам ложился костьми на пути у немецких танков.

Их настоящая трагедия — не в том, что они были «палачами». Их трагедия в том, что они взяли на себя самую неблагодарную, грязную и психологически калечащую работу на войне. И заплатили за это не только своими жизнями, но и своей памятью, навсегда отравленной ядом лжи.

Когда мы слышим миф о «пулемётах в спину», мы должны помнить голос бойца Лебедева: «Эта работа калечит душу». И голос маршала Рокоссовского: «Это неверно». И 131 094 человека, которые получили шанс снова взять в руки оружие и защитить Родину.

Потому что правда — это единственная достойная дань их подвигу и их жертве.

ВЗЯЛ ТУТ 👈

Регулярно какой- нибудь упоротый, как правило из соседней недостраны, в своём желании подчеркнуть звериную бесчеловечную суть советского режима обязательно упомянет как заградотряды безжалостно расстреливали красноармейцев, пытающихся под вражеским натиском покинуть свои позиции, заставляя их вернуться обратно. На попытки возразить, что контролировать на поле боя ведущих бой вооружённых мужчин, тыча им в спины стволами пулемётов, нет никакой возможности, следует утверждение, что оппоненты лично общались с чудом выжившими жертвами расстрелов войск пулемётами заградотрядов. Оставим эти утверждения на их совести.

Как это могло быть в реальности, будь это правдой, что на передовой сытые лощёные НКВДшники огнём заставляли пехоту возвращаться в окопы? Присылают молоденького лейтенанта из училища в батальон НКВД в ближнем тылу. Командир батальона матерится, у него за последнюю неделю восемь лейтенантов на передовой выбило, а прислали только одного. Лейтенанту в спешке дают пару солдат с пулемётом, посылают их в стрелковый полк, а оттуда в батальон с требованием выделить им роту, которую они будут контролировать. Командир пехотного батальона тоже матерится, в который раз придурков присылают вместо выбитых, у него взводных не хватает, а НКВДшники офицеров почём зря изводят, выделяет посыльного и они сытые лощёные отправляются на передовую. Перед отбытием командир напутствует:
Лейтенант, третьего дня в соседнем батальоне ваши связиста свинцом нашпиговали. Решили, что дезертир. Так их той же ночью кто-то гранатами забросал, немецкая разведка, не иначе. Вы там поаккуратней."

К переднему краю ползут по грязи в красивых мундирах НКВД, всё простреливается. Кое-как добираются, если повезёт. Командир роты, узнав цель визита, не высовываясь из окопа, машет рукой назад. Там, говорит, в пятистах метрах окоп ваших артиллерия накрыла, они там и лежат, нам не до них. Ночью можете обустраиваться. Лопаты? Какие лопаты? Нет, у нас разжиться нельзя. Ночью они ползут, прячась от ракет, к своему окопчику, из которого должны будут расстреливать отступающую роту. По быстрому забросав своих тонким слоем земли, чтобы не так сильно воняло, к утру роют рядом окопчик единственной выпрошенной у пехоты сапёрной лопаткой, наспех маскируя его. Окопа хватает, чтобы только согнувшись пересидеть в нём день, не привлекая внимания немецких корректировщиков. Чумазые и выхлебавшие всю воду из фляжек, по нужде только под себя. Ночью лейтенант посылает бойца сползать к подопечной роте с просьбой дать воды для попить и помыться. Командир роты с ухмылкой говорит, что воды чуть только для своих и советует ползти в батальон. Присутствующие пехотинцы ухмыляются. По какой-то непонятной причине не любят здесь этих из заградотряда. Под утро боец с водой в лоханке, выпрошенной в батальоне, наконец добирается до своих. Под утро, поскольку заблудился и полночи искал свой окопчик, который высохшие от жажды лейтенант со вторым бойцом немного расширили. Помыться воды не хватит, слишком мало.

Так проходит несколько дней. По ночам вокруг ползают пехотинцы, кто в тыл, кто обратно, может кто-то из них дезертирует, а кто-то решил к немцам податься, но лейтенант помнит совет быть аккуратнее и не торопится выполнять инструкцию, выданную на этот случай. Заканчивается выданный сухпаёк. Лейтенант сам отправляется в батальон в надежде связаться со своими и узнать, почему не присылают обещанную смену или хотя бы продукты. Грязного и оборванного его приводят в блиндаж комбата, где собравшиеся офицеры начинают ржать над его видом. Присутствующий там командир подопечной роты ржёт громче всех: Вот это чучело должно будет нас расстреливать. Отсмеявшись, комбат говорит лейтенанту, что машину снабжения батальона НКВД вместе со сменщиками разбомбили немцы и чтобы в ближайшие дни не ждал. Потом приказывает отвести лейтенанта к хозяйственникам помыться и дать ему хлеб и консервы, всё-таки ещё пацан, что с него взять.

А утром после артподготовки немцы наконец начинают наступление, вокруг всё грохочет, лейтенант впервые за все эти дни при свете дня выглядывает из окопа, чтобы понять, что происходит. И тут же получает пулю в глаз, то ли шальную, то ли снайперскую. Через два дня в батальон НКВД в ближнем тылу, потерявший на передовой десять офицеров за последнюю неделю, присылают выпустившегося из училища молоденького лейтенанта...

Знаменитый приказ Наркома обороны И.В. Сталина №227 «Ни шагу назад» увидел свет в 1942 году. Приказ помог организовать войска в кулак и дать отпор врагу, чтобы про него не говорили. Спустя годы Сталина за этот приказ называли бесчеловечным. Однако такие приказы появились задолго до начала Великой Отечественной войны.

В годы Первой мировой войны для восстановления боевого порядка русскому командованию приходилось идти на аналогичные меры. До приказов Верховного главнокомандующего дело не дошло, но в распоряжениях командующих фронтами и армиями мы находим очень жесткие на сей счет указания.

Война в 1914 году началась августовским наступлением российских войск в Восточной Пруссии, но завершилась эта кампания разгромом и почти полной гибелью первой и второй армий. Удачное, хотя и кровопролитное наступление в Галиции из-за этого пришлось остановить. Мобилизационная система России оказалась практически неготовой к войне, а по мере неизбежной потери кадровых солдат и офицеров и замене их на резервистов армия стремительно теряла боеспособность. К зиме дезертирство и добровольная сдача в плен стала массовым явлением среди солдат и преимущественно ратников ополчения, как именовались мобилизованные резервисты. По данным Генерального штаба, за первые полтора года войны в плену оказалось почти два миллиона русских военнослужащих, и значительная их часть не особенно противилась пленению.

Уже в первые месяцы войны стало ясно, что русская армия сражается гораздо хуже немецкой, а иногда и австро-венгерской. Отдельные солдаты и офицеры, конечно, проявляли героизм, но в общей массе царские войска с трудом поднимались в атаку, часто панически отступали без приказа, а в плен сдавались массами. Всего в первый год войны в плен сдались более двух миллионов солдат и офицеров. В результате русское командование и царское правительство было вынуждено предпринять ряд серьезных мер по наведению порядка, в том числе и на законодательном уровне.

После первых неудачных месяцев войны царь Николай II собственноручно подписал указ о том, что все сдавшиеся в плен военнослужащие будут после окончания войны отданы под суд, лишены земельных наделов и высланы бессрочно в Сибирь. Семьи попавших в плен военнослужащих лишались пенсий и государственных субсидий.

В развитие императорского указа командующие армий и фронтов стали издавать свои приказы, предельно ужесточавшие воинскую дисциплину.

Из приказа по второй армии от 19 декабря 1914 года (цитата по книге воспоминаний М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке»):

«Предписываю начальствующим лицам разъяснить всем чинам армии смысл статьи 248 кн. XXII Свода военных постановлений. Предписываю подтвердить им, что все сдавшиеся в плен, какого бы они ни были чина и звания, будут по окончании войны преданы суду и с ними будет поступлено так, как велит закон. Требую сверх того, чтобы о всяком сдавшемся в плен было объявлено в приказе по части с изложением обстоятельств этого тяжкого преступления. Это упростит впоследствии разбор их дела на суде. О сдавшихся в плен немедленно сообщать на родину, чтобы знали родные о позорном их поступке, и чтобы выдача пособия семействам сдавшихся была бы немедленно прекращена. Приказываю также: всякому начальнику, усмотревшему сдачу наших войск, не ожидая никаких указаний, немедленно открывать по сдающимся огонь орудийный, пулеметный и ружейный».

Смысл слов командующего второй армией генерала Владимира Васильевича Смирнова совершенно однозначен. Не менее жестко требовал бороться с паникерами командующий восьмой армией генерал Алексей Алексеевич Брусилов.

«Для малодушных, сдающихся в плен или оставляющих строй не должно быть пощады. По сдающимся должен быть направлен и ружейный, и пулеметный, и орудийный огонь, хотя бы даже с прекращением огня по неприятелю, на отходящих или бегущих действовать таким же способом, а при нужде не останавливаться также перед поголовным расстрелом».

Попытки создания заградотрядов во время Первой Мировой войны носили хаотичный порядок и создавались зачастую на местах, без единого управления, подчинения и соответственно, действовали без особого успеха.

Сначала командование пыталось взывать к патриотическим чувствам. Из приказа генерала Смирнова (декабрь 1914 года):

«Величайший позор, несмываемое пятно, гнуснейшее предательство, перед которым блекнут самые низкие, чудовищные преступления, — это измена отчизне.
Солдат — защитник Престола и Родины.
Солдат — мощь и гордость отчизны.
Кто из нас, от первого генерала и до последнего рядового, смеет даже мыслить о бегстве перед врагом, уступая ему наши цветущие поля и города с родным, близким нам населением?
Какой честный воин может дойти до низкого, гнусного малодушия и добровольно сдаться в плен, имея еще силы сражаться?
Ни одной минуты мы не можем, не должны забывать, что наше малодушие есть гибель для святой, для единственной по глубине и силе материнского чувства матушки России.
В настоящей войне с вековым врагом славянства — с немцами — мы защищаем самое великое, что только когда-либо могли защищать, — честь и целость Великой России.
А тех позорных сынов России, наших недостойных братьев, кто, постыдно малодушествуя, положит перед подлым врагом оружие и сделает попытку сдаться в плен или бежать, я с болью в сердце за этих неразумных, безбожных изменников приказываю немедленно расстреливать, не давая осуществиться их гнусному замыслу. Пусть твердо помнят, что испугаешься вражеской пули, получишь свою, а когда раненный пулей своих не успеешь добежать до неприятеля или, когда после войны по обмену пленных вновь попадешь к нам, то будешь расстрелян, потому что подлых трусов, низких тунеядцев, дошедших до предательства родины, во славу же родины надлежит уничтожать.
Объявить, что мира без обмена пленных не будет, как не будет его без окончательной победы над врагом, а потому пусть знают все, что безнаказанно изменить долгу присяги никому не удастся.
Предписываю вести строгий учет всех сдавшихся в плен и безотлагательно отдавать приказы о предании их военно-полевому суду, дабы судить их немедленно по вступлении на родную землю, которую они предали и на которой поэтому они жить не должны.
Приказ сей прочесть во всех ротах, батареях, сотнях и отдельных командах с подробным разъяснением и приложить специальное старание, дабы смыслом его особенно прониклись ратники ополчения, поступившие в ряды армии».

Однако, угрозы и призывы не сильно помогли делу.

В 1915 году главный удар немцев и австрийцев пришелся на нашу армию — именно на Восточном фронте были сосредоточены основные силы союзников. Противник старался вывести Россию из войны, принудить ее к сепаратному миру. Ситуация была критическая: наши войска отступали по всему фронту. Императорская армия оставила Польшу, Галицию, часть Прибалтики и Белоруссии. Отступающие войска были деморализованы. К ноябрю 1915 года общие потери составили свыше четырех миллионов человек.

Первое постановление о применении силы в отношении деморализованных собственных частей было тут же порождено. Выдержка из приказа по 8-й армии генерала от кавалерии А.А. Брусилова от 15 июня 1915 г.:

«Кроме того, сзади надо иметь особо надежных людей и пулеметы, чтобы, если понадобится, заставить идти вперед и слабодушных. Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что еще хуже, сдаться противнику. Все, кто видит, что целая часть (рота или больше) сдается, должны открывать огонь по сдающимся и совершенно уничтожать их. Мы начали отступать не по своей вине, но отступаем уже второй месяц. Пора остановиться и посчитаться, наконец, с врагом как следует, совершенно забыв жалкие слова о могуществе неприятельской артиллерии, превосходстве его сил, неутомимости, непобедимости и т.д. А потому приказываю: для малодушных, сдающихся в плен или оставляющих строй, не должно быть пощады. По сдающимся должен быть направлен и ружейный, и пулеметный, и орудийный огонь... Хотя бы даже с прекращением огня по противнику, на отходящих или бегущих действовать тем же способом, а при нужде не останавливаться также перед поголовным расстрелом».

Вместе с тем, свидетельствами о применении подобных экстраординарных мер на деле ни в 1915, ни в 1916 г.г. историки практически не располагают.

В наступившем следом 1917 г. Русскую армию поразил вызревавший в течение длительного периода времени кризис, превращенный событиями Февральской революции в необратимый распад. Едва ли не нормой стало неповиновение полевых частей командованию. Необычайно низкий уровень дисциплины исключал возможность бескровного разрешения подобных инцидентов, в ход шли экстраординарные меры силового подавления. Например, для усмирения восставших 625-го и 627-го пехотных полков командующим Юго-Западным фронтом генерал-лейтенантом А.Е. Гутором и командармом И.Г. Эрдели вкупе с армейскими комиссарами Чекотило и Кириленко было санкционировано применение артиллерии и бронеавтомобилей.

Не останавливался перед подобными мерами и генерал П.Н. Врангель, описавший в мемуарах наведение порядка в дрогнувшем в июле 1917 г. Кавказском пехотном полку посредством беглого артиллерийского огня на поражение по бегущим солдатам. Ещё полугодом ранее Ф.А. Степун в письме родным сообщал:

«У нас в бригаде недавно получен приказ стрелять по своим, если стрелки будут отступать без приказания».

Подобные действия порождали негласную конфронтацию между пехотными и артиллерийскими частями русской армии, попыткой нейтрализации которой стал Приказ армии и флоту от 18 августа 1917 г. В нем верховный главнокомандующий приказал «впредь… артиллерию не назначать в отряды, долженствующие усмирять пехотные части одного с ней корпуса или дивизии...».

6 июля Верховный главнокомандующий генерал Л.Г. Корнилов был вынужден издать примечательный приказ по Юго-Западному фронту № 776:

«Нахожу необходимым ввести дело употребления оружия против изменников родины в рамки законности и по возможности теперь же ограничить самосуд...».

Сам он ещё в апреле 1917 г. ограничивался увещеванием братающихся с противником солдат, без претворения угрозы расстрела в жизнь.

Схожий, преимущественно демонстративный характер носил подписанный 15 июля 1917 г. приказ командующего 5-й армией Северного фронта генерала от инфантерии Ю.Н. Данилова, утверждавшего, что «долг всякого верного России солдата, замечающего попытку к братанию, немедленно стрелять по изменникам», между тем на деле смертные приговоры в 5-й армии выносились лишь в отдельных случаях. В то же время командующий 60-м пехотным Замосцким полком полковник М.Г. Дроздовский не останавливался перед крайними мерами для восстановления дисциплины. Когда 1 августа 1917 г. полк обратился в бегство, он «приказал бить и стрелять беглецов… всякая попытка к бегству встречалась огнем».

Нынешние русские монархисты, националисты и антисоветчики объясняют массовую сдачу красноармейцев в 1941 году тем, что русский народ не желал воевать за Сталина и за его кровавый режим. Особенно после ужасов коллективизации, голодомора и 1937 года. По той же логике и святой Николай Второй, и династия Романовых также не вызывала желания за них воевать у русских. Ни у рядовых, ни у офицеров.

Источник

Ходит среди либералов такой миф, мол, войну выиграли штрафники. Трупами закидали и всё такое...

Вопрос: В танках сидели тоже штрафники? А за ними как заградотряды шли? С гранатомётами? Или ехали в других танках и в спину стреляли?

А в самолётах тоже штрафники сидели? А за ними как НКВД-шники летали? На реактивных ранцах?