«Говорят, противоположности притягивают друг друга. Так было с моим дедом, с отцом, и они утверждают, что это ожидает меня. Сколько бы мне не рассказывали, я до сих пор не могу поверить, как мы, творцы, можем влюбиться в логиков. Ведь они такие… Такие холодные, расчетливые, неэмоциональные. Ищут во всём закономерность, пытаются понять суть природы, когда нужно наслаждаться жизнью.
Вот интересно, им в школе дедукции совсем не дают расслабиться? Или они сами не хотят обращать внимание на окружающую красоту?»
Стук в дверь спальной прервал ежедневный ритуал молодого творца и сбил с мысли.
- Мирон, вставай. Уже семь утра, так что быстрее завтракай и беги занимать своё место в парке.
- Хорошо, пап. Я сейчас.
Быстро перечитав всё, что ему спросонья пришло в голову, Мирон добавил в «дневник Сознания» несколько обязательных заданий на день, вытекающих из размышлений и вопросов: «Снова поспрашивать отца о маме и логиках. Если получится, наконец, познакомиться с кем-нибудь из них».
Каждый раз, когда Мирон хотел завести разговор с учащимися школы дедукции, его что-то обязательно отвлекало: порхающая бабочка, аромат цветов, знакомая мелодия, вспотевшие ладони и внезапное повышение температуры. Поэтому у него до сих пор и не было друзей с «той стороны». Это не означало, что он был необщительным. В родной школе Вдохновения у Мирона было полно знакомых, с которыми он обсуждал любимые темы. Но как завести разговор с теми? С другими? У них ведь в голове только цифры и статистика. Никакого воображения.
Из-за спешки Мирону пришлось одновременно одеваться и есть на ходу, на что ушло десять минут. Еще двадцать заняла дорога в парк.
На часах уже было полвосьмого. Плохо. Многие в это время шли на работу и в школы, из-за чего любимое место Мирона становилось людным.
Обычно он сидел в парке с шести до семи утра – когда природа и большинство людей только просыпаются, что означало, что его никто не увидит, а главное – не услышит. Но интересный и яркий сон, где хихикающая стройная фигура одновременно манила и убегала от него, уговорил продлить себя. Теперь придется снова столкнуться со своим страхом. Страхом запнуться, прилюдно ошибиться.
Интересовало ли Мирона мнение окружающих? Нет. Например, он давно перестал обращать внимание на то, как люди смотрят на его одежду. Легкий кафтан-безрукавка цвета спелого абрикоса с коричневой тесьмой и черная туника с орнаментом в виде змеи на манжетах, воротнике и вдоль застежки вызывали гордость, а не смущение. Но последний и главный атрибут образа музыканта – его инструмент, – как раз и был причиной волнения.
Когда Мирон создавал мелодии в месте, отдаленном от городской суеты, он получал наслаждение от гармонии с природой. Если кто-то из близких и друзей находился рядом, музыкант не отвлекался. Но стоило только уловить взглядом случайного прохожего, как Мирон сбивался и терял ту самую незримую связь сознания с миром звуков, которую ощущает каждый умеющий слушать.
Почему с ним так происходило? Он давно пытался понять причину – с первого своего публичного выступления. Когда Мирону исполнилось три года – возраст, обозначенный, как Первый Период Взросления, он, как все дети, прошел тесты на выявление типа мышления. Его определили в музыкальную группу. Через три месяца во время сдачи первого академического концерта Мирон, неожиданно для себя, ощутил мандраж. Руки тряслись и потели, мысли путались, а вместо музыки экспертная комиссия слышала сбивчивый набор звуков.
Так продолжалось уже почти семнадцать лет. Семнадцать лет позора перед экзаменаторами, которые, по непонятным Мирону причинам, ставили ему достаточно баллов, чтобы продвинуться дальше в обучении. И вот он на финишной прямой – через две недели будет ненавистный день рождения. Каждый, кому исполняется двадцать лет, обязан показать, чего достиг ко Второму Периоду Взросления.
Повод для беспокойства у Мирона был. Ведь одно дело гордиться, пусть и недоумевая, что ты сумел добраться до самой высшей – семнадцатой ступени обучения. Многие не доходили и до пятнадцатой, застревая на среднем уровне сложности программы развития творческих способностей. Но совершенно другое – безукоризненно выступать перед тысячной публикой на протяжении часа. Художник или скульптор, создавая новое творение перед зрителями, может хоть сотню раз ошибиться, для них главное – предоставить окончательный вариант своей работы.
Музыкант же не может позволить себе такой роскоши. Ведь музыка – искусство мгновения. Исполнитель создает картину звуков во времени, а не на холсте. И стоит сыграть хотя бы одну ноту, которая не войдет в гармонию с другими, как она испортит всю мелодию. Одна ошибка – и полный провал.
Эти мысли только добавляли беспокойства и без того взволнованному Мирону. Но деваться было некуда – надо научиться играть прилюдно или же… о другом варианте и думать не хотелось.
Музыкант, как всегда, встал около ствола единственного дуба и принялся извлекать из чехла…
- А что это такое? – Мирон и не заметил, как к нему подошла брюнетка с «конским хвостом» на голове, одетая в строгий, но элегантный белый костюм. Небольшая белая сумочка в виде дипломата, серьги-капельки и кулон с белым жемчугом дополняли образ молодой бизнес-леди. В противовес деловому образу, её голос оказался мягок.
- Простите… - ошеломленный вниманием красавицы Мирон огляделся по сторонам и уточнил: - Это вы мне?
- Неужели это настоящая дудка? – девушка проигнорировала его глупый вопрос.
- Какая дудка! – возмутился Мирон. Он уважал все музыкальные инструменты, в особенности – духовые, но не терпел путаницы в названиях. – Это…
- Но ведь в этот инструмент надо дуть, верно? – брюнетка невозмутимо продолжала задавать вопросы, не обращая внимания на недовольство музыканта.
- Да, надо, но…
- Значит это дудка, – легко подвела итог незнакомка. – Логично же.
- И ничего не логично. Вас, девушка, послушать, так каждый духовой инструмент…
- Тебя.
- Что «тебя»? – не понял Мирон.
- Если не принимать во внимание твою манеру общения, то мы с тобой, по-видимому, приблизительно одного возраста. Поэтому можешь не выкать. Я, кстати, Изольда. Можно просто Иза, – она протянула ладонь, при этом так добродушно улыбнувшись, что Мирон не мог больше на неё злиться.
- Мирон, – не осознавая своих действий, он ответил рукопожатием и встречной улыбкой.
- Вот и познакомились. Так что там с твоей дудкой? – заметив, как новый знакомый начинает возвращаться в недавнее состояние, Изольда примирительно вытянула руку вперед. - Ладно, ладно. Шучу. Я поняла, что это не дудка. Так как она называется?
- Не она, а он. Это циранапох.
- Кхм, кхм, - наигранно прокашлялась Изольда, - что, что «пох»?
- И ты туда же, – Вздохнул Мирон, но не обиделся – привык к похожим шуточкам. – Этот инструмент больше известен, как «дудук». А между прочим, циранапох переводится как «душа абрикосового дерева».
- Интригующий перевод. И как, получается играть на ры… цы… пох… на дудуке? – в глазах Изольды играли бесята.
- Об этом не мне судить. Но чтобы оттачивать своё мастерство, я и хожу сюда каждый день.
- Надо же. А я ни разу тебя тут не видела.
- Обычно в это время я уже собираюсь в школу. А играю под старым приятелем рано, - Мирон повернулся к дубу и погладил его кору, - пока людей нет.
- Хм. Или ты ранняя пташка, или стесняешься выступать на публике. Вид у тебя заспанный, предположу, что второе. А раз так, то почему бы не играть дома? Зачем выходишь в парк?
- Это моё место, – Мирон развёл руки в стороны. – Не парк. Среди деревьев и птиц. Я много где пробовал играть: дома, в школе, на берегу озера, в поле. Даже, - он поёжился, - в центре города. Полностью же раскрыться мне удалось лишь в лесу. Но он далеко, а парк рядом.
- Значит, ты играешь для птичек и растений, – Мирон не разобрал, был ли в словах сарказм или Изольда говорила серьезно. – А мне ты сыграешь?
- Тебе… - растянуто произнёс Мирон. И снова его сознание охватил знакомый парадокс: чтобы сыграть без запинки, он не должен обращать внимание на слушателя, но как это возможно, если для этого самого слушателя и надо сыграть? А Изольду никак не получится не заметить.
- Правда, так трудно? – не обвинение, но сочувствие слышалось в голосе новой знакомой.
- Понимаешь, я и так собирался сейчас играть. Не для души. Это очередная и, скорее всего, ещё одна неудачная попытка выступить перед кем-либо. И я не хотел бы, чтобы ты услышала это убожество.
- Ну, если ты будешь так каждый раз думать, точно никогда не научишься играть перед публикой. Вот я, например, когда у доски перед профессорами отстаиваю свою гипотезу и решаю уравнения, полностью отдаюсь во власть своим мыслям и говорю всё, что думаю. Неужели ты не можешь сосредоточиться точно так же, только на мелодии? Представь, что вокруг нет людей, что играешь для своего, - Изольда кивнула на дуб, - знакомого. И вообще, ты ведь из школы Вдохновения, неужели до сих пор не научился пользоваться воображением?
- В том-то и незадача, что я отвлекаюсь на мысли и музыка не появляется в моей голове. Когда остаюсь наедине с природой, я ни о чем не думаю. Я чувствую. Чувствую тепло солнца и прохладу ветра, восторг от пения птиц и спокойствие, передаваемое шелестом листвы. Во мне просыпается желание слиться с природой, но не набором звуков, а мелодией, которая объединила бы всё то, что я слышу.
- А может, всё дело в тревоге, которую внушают тебе посторонние наблюдатели? Это тоже чувство. Вот ты и показываешь через музыку свое переживание. – Изольда больше размышляла вслух, нежели пыталась успокоить Мирона, - Что, нет ни одного человека, который бы слышал твою игру? Может быть, родители? Или наставник? Друзья?
- В твоих словах есть смысл. Я даже не рассматривал сбивчивую, неудавшуюся мелодию, как проявление еще одного чувства. Разве что негативного, – настал черед задуматься Мирону. – Что касается тех, перед кем я не боюсь играть… Да, есть такие люди.
- Я бы тоже хотела стать одной из них, – сказала Изольда, тут же поправив: - Я имею в виду, что с удовольствием послушала бы твою музыку, когда ты не волнуешься.
Мирон не сразу заметил, что сердце у него, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. И что его охватило новое чувство. Тревога вперемешку с волнением… приятным волнением? Немыслимое сочетание. В голове только и повторялись слова: «Я бы тоже хотела стать одной из них». Что это – намёк? Знак внимания? Почему она так сказала?
- Думаю, ничего не выйдет. Ты будешь отвлекать даже сильнее, чем обычные прохожие, – осознав, что этими словами может прогнать Изольду, Мирон добавил, удивив самого себя: – Хотя, если мы прогуляемся и лучше узнаем друг друга, может и получится сыграть перед тобой.
- Это ты так приглашаешь меня на свидание? – по выражению лица девушки было трудно определить настрой.
- А ты против? – расширенные глаза выдали опасения Мирона.
- Сегодня в шесть вечера, под этим же дубом, – Изольда невозмутимо развернулась и пошла. Но через пару шагов оглянулась, увидела изумлённое лицо Мирона и хихикнула.
Он так и продолжал стоять, пока знакомый силуэт из сна не исчез за деревьями. А когда состояние дежа вю прошло, музыкант впервые заиграл, не обращая внимания на окружающих. Желание поделиться с дубом и остальными обитателями парка нахлынувшим чувством оказалось сильнее всяких предрассудков.
Доиграв композицию до конца, Мирон обнаружил, что вокруг него собралась целая толпа: одни прослезились, другие беззаботно улыбались, третьи глядели в мир, видимый только им. Он смутился непривычному вниманию, сложил дудук и поторопился в школу.
Мирон так и не услышал молву: о нем говорили, как о человеке, в образе которого увидели расцветающее абрикосовое дерево.
Целый день он был как сам не свой. За одно утро мировоззрение Мирона изменилось сильнее, чем за всю жизнь. Только когда Изольда ушла, он осознал, кем она была. Думал, что все логики - чуть ли не роботы, даже узнать их можно в толпе по каменным лицам с застывшим выражением. Оказалось же иначе. Иза – красивая, смышленая, рассудительная девушка. А какая собеседница – разговаривал бы сутками напролет. В прочем, всё еще впереди.
С такими обнадеживающими мыслями Мирон поглядывал каждые десять минут на часы.
Наконец наступили долгожданные восемнадцать ноль-ноль. А потом девятнадцать. И двадцать. Но возле дуба так и продолжала стоять одинокая фигура.
Перед тем как уйти с места несостоявшейся встречи, Мирон решил излить через дудук всю печаль и грусть, переполнявшие душу. Могучий дуб ещё никогда не слышал такой меланхоличной мелодии и будто слезу, уронил к ногам музыканта желудь. А через мгновенье послышалась россыпь капель, барабанящих по кроне хозяина парка. Звук сочувствующей мороси успокаивал и убаюкивал. Вскоре опустошенный Мирон брёл домой, ощущая глухую тишину в области груди.
- Эх, пап, почему жизнь меня так не любит? – после ужина, закрыв глаза, Мирон не удержался от риторического вопроса.
Отец, видя эмоциональное состояние сына, понял, в чём было дело.
- Я надеялся, что это произойдет после твоего двадцатилетия.
Мирон непонимающе посмотрел на отца.
- Ты ведь встретил её? Ту, которая занимает все твои мысли, я прав? – сын уловил на лице старшего творца мимолетную улыбку, сменившуюся на жалость и понимание в глазах, - Когда человек искусства влюбляется, он начинает создавать новое для и ради кого-то. Его творчество обязательно посвящается объекту обожания, даже если этого самого объекта и нет рядом.
- И что тут такого?
- Пока музыкант не познал сильных чувств, игра на инструменте позволяет ему входить в диалог с природой, и она создает гармонию в его девственно чистой душе. Ты ведь замечал, какое умиротворение чувствуешь после утренней игры на дудуке в парке? Так вот, когда же музыкант влюбляется, его чувства становятся способными сами изменить настроение природы. Гнев, печаль, радость творца вызывает ураганы, дождь, преждевременную весну. И это далеко не всё, что может делать музыка. Её возможности ограничены лишь воображением, умением импровизировать и силой эмоций.
- Что-то я не замечал таких способностей ни у себя, ни у кого-нибудь ещё, – Мирону трудно было поверить в услышанное даже после увиденного за последний день.
- Они есть далеко не у всех. Только у тех, кто обладает пятой, самой высокой степенью восприимчивости. Именно такие люди способны понять и пройти все семнадцать ступеней обучения в школе. И именно такие люди не могут играть для публики, отвлекаясь на неё. Развиваются умения, связанные с восприятием и погружением в эмпатическое состояние по отношению к природе максимум до двадцати лет. Достаточно одного сильного эмоционального всплеска, связанного с другим человеком – будь то первая влюбленность или… - отец опустил взгляд, на мгновение замолчав, - как у музыканта останавливается духовно-эмоциональное развитие и ему хочется играть, чтобы его заметили.
Мирон до поздней ночи разговаривал с отцом о том, что же происходит с музыкантом, когда тот влюбляется. Узнал причину ухода матери из дома. На расспросы, почему же Изольда не пришла на свидание, Мирон получил предположение, что наблюдатели, которые отмечают настоящий прогресс развития творческого потенциала, запретили ей с ним встречаться до выступления, посвященного дню рождения.
Две недели пролетели как один день. В то же время, каждый день казался вечностью. Мирон перестал обращать внимание на слушателей и играл в парке по несколько часов, представляя образ Изольды. Прохожие забывали о работе и останавливались. А на небе появлялись радуги и северное сияние, не имеющие никаких научных обоснований. Парк во время звучания дудука напоминал рай. Раем он и был для каждого, кто слышал музыку души влюбленного музыканта.
Когда настал день рождения, на выступление Мирона собралась не тысяча человек. О завораживающей музыке молодого дудукиста знал весь город, поэтому для него выделили стадион, рассчитанный на семьдесят тысяч мест. Даже когда там проводились игры мирового уровня, он не был так заполнен.
Мирон, пошатываясь, вышел на сцену под зрительские овации. В одной руке – дудук, в другой – вырезка из газеты, через мгновение оказавшаяся на полу. Взгляд Мирона оставался прикованным к газетной заметке, где изображалось лицо Изольды и надпись: «Ты навсегда останешься в наших сердцах».
Через минуту зазвучала музыка. Через еще одну – весь стадион плакал. Вскоре к слушателям присоединился дождь, и чем громче звучала мелодия, тем сильнее он становился. Настало время завершающей ноты и всех зрителей на мгновенье ослепила молния и оглушил гром. А когда к ним вернулись зрение и слух, на том месте, где стоял Мирон, никого не было. Но вместо испуга собравшиеся люди ощущали беспричинную радость.
Под знакомым дубом в парке стояли два силуэта.
- Ну что, еще не передумала послушать, как звучит душа абрикосового дерева?
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Остальные рассказы можно найти тут: https://author.today/u/id39233485