Вконтакте

Дочка готовила для школы доклад про рябчика.

Обрыдался.

Рябчик не летает. Теоретически способен, как курица, хлопая крыльями подпрыгнуть метра на три, но в реальной жизни никогда этого не делает.

Рябчик невзрачный. У большинства птиц как минимум самцы имеют яркое оперенье (см. домашний петух), у рябчика и самец и самка одинаково бежево-серенько-рябенькие, отсюда название.

Рябчики не устраивают токовищ, другими словами, самцы не дерутся за лучших самок.

Все рябчики одинаково унылые, поэтому проблемы выбора нет.

Птицы разбиваются на пары случайным образом да так и живут всю жизнь.

Рябчик домосед. Он не летает в теплые страны, как журавли или ласточки, да и вообще не склонен к какой-либо миграции.

Рябчик не видит новых мест и умирает там же, где родился.

Живет рябчик тишайше. Кушает листики и зернышки. Всю жизнь прячется в лесу, в самой чаще, в глухих зарослях кустарника.

Друзей у рябчика нет. Враги рябчику все.

Зимой, в мороз, когда белый от стужи месяц примерзает к вершинам ледяных сосен, рябчик выкапывает своими лапками в сугробе нору, забивается в неё, заваливает вход снегом и молится, чтоб тепла его тельца хватило на то, чтоб дожить до утра.

Большинство рябчиков гибнет в первые месяцы жизни.

На территории РФ живет около 40 миллионов рябчиков.

Особый интерес к рябчикам, как мы знаем из бессмертного двустишья Маяковского, проявляют буржуи. Как будто мало рябчику невзгод, в дополнение к прочим тяготам жизни рябчики еще и вкусны.

Охотятся на рябчика с манком.

Услышав охотника, наивный рябчик выбегает к нему прямо под ружейный выстрел.

О чем думает рябчик, когда спешит на зов?

Неужели за всю свою безрадостную жизнь птица так и не успевает понять, что на целом свете не нужна никому иначе как в пищу?

Некоторые исследователи считают, что манок охотника рябчик принимает за трубный глас, возвещающий, что полный лишений земной путь окончен, и теперь, в награду за смирение, Бог пришел забрать рябчика на небо.

С чисто технической стороны, возможно, всё так и происходит.

Ар Голковсон.

источник

Премьера киноэпопеи режиссера Герасимова состоялась в октябре 1957 года и стала главным событием в кинематографической жизни страны, и по сей день считается лучшей экранизацией романа Шолохова всех времен. Аксинью в нем сыграла Элина Быстрицкая, Наталью — Зинаида Кириенко, а Петр Глебов блестяще исполнил роль главного героя — Григория Мелехова.

Когда Глебов оказался среди кандидатов на роль Мелихова, ему было уже за 40. До того актеру приходилось играть в театре на второстепенных ролях, а в кино его не приглашали.

И, возможно, так и пришлось бы остаться Глебову безызвестным актером, если бы не его величество - "случай".

Однажды в разговоре с коллегой Александром Швориным Петр Петрович узнал, что тот собирается на пробы в «Тихом Доне».

«Петь, ну чего ты мучаешься? В массовку «Тихого Дона» нужно колоссальное количество мужчин на роли военных, а ты такой бравый, подтянутый — то что надо. Три рубля за смену платят»… Вот Глебов и пошел.

На пробы для массовки собралось немало народу, всех приодели в военную форму и начали обыгрывать эпизод, в котором казаки "гутарят" между собой.

Неожиданно Герасимов остановил съемку и спросил, кто из присутствующих сказал последнюю фразу. Им оказался Петр Глебов, голос которого чем-то зацепил режиссера.

«Так, давай-ка поговорим, но, не здесь».

И Герасимов усадил Глебова в свою машину, и они до утра катались по Москве, беседовали и распевали песни.

Безусловно, актер рассказал о себе много чего, что так заинтересовало Сергея Аполлинариевича. О босоногом детстве в деревне, о любви к лошадям и природе, да и что крестьянский труд актеру знаком не понаслышке.

Да и всю сложную семейную историю, с поворотами похлеще, нежели у Мелехова!

Именно тогда и решил Сергей Герасимов, что это и есть главный герой его картины.

Сергея Аполлинариевича ничуть не смутило то, что актер намного старше Гришки из романа Шолохова. Наверное, потому, что Глебов всегда выглядел довольно молодо: "стройный, поджарый, веселый, с густыми волосами, хорошими крепкими зубами и ярким блеском в глазах".

Оператор картины Володя Рапопорт первым возмутился: «Я не буду снимать Глебова! Во-первых, ему сорок лет! Во-вторых, он пришепётывает!»

А о том как сильно расстроилась Элина Быстрицкая и говорить было нечего: она успела свыкнуться с мыслью, что ее партнером, с которым ей предстояло сыграть немало интимных сцен, будет 24-летний красавчик Саша Шворин, и вдруг — "непонятно кто, гораздо старше ее, да еще и практически дебютант в кино".

Она же сама к тому времени была довольно известной актрисой.

Таким образом, выбор режиссера оказался под угрозой. Глебова очень долго не утверждали на роль, и тогда Герасимов созвав все руководство студии, заявил «Я прошу, наконец, принять решение и прекратить всякие происки против Глебова!

Я отвечаю за картину, и я вижу в нем то, что для меня ценно и дорого».

После этого категоричного заявления директор фильма, увидев актера в студийном коридоре, сказал Глебову:«Ну что. Ты выиграл по трамвайному билету сто тысяч! Утвердили!»

Начали делать фотопробы. Гример как-то тоже проникся к актеру симпатией и создал ему лицо, которое метко попало в образ главного героя - и смоляной кудрявый чуб, и нос с горбинкой.

А когда Глебова приодели в шинель и фуражку, то и вовсе народ в коридорах ахал: «Это же Мелехов!»

Однако, как оказалось, и это было не все: последнее слово оставалось за автором романа.

Увидев на экране Глебова на пробных кадрах, Михаил Александрович воскликнул на весь зал, не сдержав эмоций: «Он. Он живой и есть».

Вылитый донской казак. В казачью среду Петр Глебов влился практически сразу. Он с местными жителями ходил и на охоту, и на рыбалку, и на сенокос, и в ночное, а вечерами распевал задушевные песни.

И вскоре он так растворился в казацком быту, что его уже нельзя было отличить от настоящих донских казаков.

Станичники о нем говорили: наш казак, что ни есть - настоящий.

Ну, и, конечно же, на съемках фильма не обошлось без забавных курьезов.

В романе у Шолохова про Гришкину внешность написано, что был у него «вислый коршунячий нос».

Вот и пришлось Глебову делать накладной. Правда, не из гуммоза, мягкого и очень податливого материала, тающего при жаре, а из особого состава, который придумал гример.

С этой важной деталью грима все "носились как с писаной торбой".

Его каждый раз наносили на актера тщательнейшим образом, а по вечерам он снимал его при помощи ниточки, скатывал в шарик и прятал в спичечную коробочку, которую клал на подоконник.

А однажды годовалая дочурка актера, которая начала уверенно ходить, добралась до заветного коробка и съела драгоценный нос Гришки Мелехова.

Одно утешало, состав был безвредный и ребенок не пострадал. А вот съемки на пару дней пришлось отложить, пока гример снова не вымерял и не изготовил новый Гришкин нос.

К слову сказать, в тот год лето выдалось очень жарким, потому вся съемочная группа и актерский состав по возможности стремились к реке, чтобы освежиться.

Одному Глебову не повезло, он с завистью смотрел на плескающихся в воде коллег, ему то самому нужно было беречь свой нос до самого вечера.

Из-за этого злополучного носа Глебов даже не смог в полной мере прочувствовать неожиданно свалившуюся на него после выхода картины популярность. Его без "коршунячего" носа узнавали далеко не все!

Как-то раз в такси водитель у него спросил: «Вы же артист? Да? Так я вас знаю!». А Глебов обрадовавшись, подумал: "Ну, наконец-то!"

А таксист продолжает: «Это же вы того пьяного водителя сыграли!» Действительно, был такой киноальманах «Родимые пятна», где в одной из новелл персонаж Глебова в пьяном виде сбивает пешехода.

«Нам в ГАИ этот фильм каждую неделю крутят», — объяснил таксист. Ну, что тут скажешь - тоже, какая ни какая, а популярность.

Еще один любопытный факт из истории создания фильма.

Как-то в эпизоде, когда снимая скачущую конницу с Григорием Мелеховым на первом плане, съемочной группе пришлось обойтись без настоящей лошади.

К автомобилю прикрепили конструкцию на колесах, которая и служила спиной коня под всадником.

В салоне машины находился оператор Владимир Рапопорт, а его ассистентку с облегченной камерой привязывали веревкой к крылу переднего колеса. Двигаясь со скоростью 60 км в час, операторы отсняли кадры, на которых зритель видел лицо Мелехова в бою на фоне конницы.

У этого потрясающего кинофильма было несколько премьер. Первым зрителем, разумеется, был сам автор романа Михаил Шолохов, который приехав на киностудию имени Горького, сел на второй ряд просмотрового кинозала и тут же закурил.

Киногруппа разместилась у него за спиной. Когда показ был завершен вся группа, замерев, смотрела на его спину и на гору окурков в пепельнице... .

А когда Михаил Александрович, наконец, повернулся лицом к создателям фильма, все увидели глаза писателя, полные слез...

Но самую главную оценку фильму дали сами донские казаки. Это был весьма ответственный момент в истории создания этого фильма. И вот настал день, когда все три серии были готовы и доставлены в станицу.

Слух об этом вмиг облетел казацкие деревни. Казаки ехали верхом, плыли на лодках, чтобы посмотреть фильм. Его крутили без остановок трое суток подряд в маленьком клубе.

Фильм потряс даже бывалых казаков и завоевал огромную популярность на десятилетия на территории всего Советского Союза.

Спустя некоторое время после премьеры, Элине Быстрицкой вручили письмо за подписью тридцати старейших казаков Дона с просьбой сменить фамилию Быстрицкая на Донская.

Актриса была удостоена звания полковника казачьих войск, а ее партнеру, Петру Глебову командование Войска Донского присвоило звание почетного генерал-майора с правом ношения формы и оружия.

Эта роль, созданная Петром Глебовым, до сих пор считается самой непревзойденной в экранизации романа Михаила Шолохова «Тихий Дон»

источник

В один из зимних вечеров 1786 года на окраине Вены в маленьком деревянном доме умирал слепой старик — бывший повар графини Тун. Собственно говоря, это был даже не дом, а ветхая сторожка, стоявшая в глубине сада. Сад был завален гнилыми ветками, сбитыми ветром. При каждом шаге ветки хрустели, и тогда начинал тихо ворчать в своей будке цепной пёс. Он тоже умирал, как и его хозяин, от старости и уже не мог лаять.

Несколько лет назад повар ослеп от жара печей. Управляющий графини поселил его с тех пор в сторожке и выдавал ему время от времени несколько флоринов.

Вместе с поваром жила его дочь Мария, девушка лет восемнадцати. Всё убранство сторожки составляли кровать, хромые скамейки, грубый стол, фаянсовая посуда, покрытая трещинами, и, наконец, клавесин — единственное богатство Марии.

Клавесин был такой старый, что струны его пели долго и тихо в ответ на все возникавшие вокруг звуки. Повар, смеясь, называл клавесин «сторожем своего дома». Никто не мог войти в дом без того, чтобы клавесин не встретил его дрожащим, старческим гулом.

Когда Мария умыла умирающего и надела на него холодную чистую рубаху, старик сказал:

— Я всегда не любил священников и монахов. Я не могу позвать исповедника, между тем мне нужно перед смертью очистить свою совесть.

— Что же делать? — испуганно спросила Мария.

— Выйди на улицу, — сказал старик, — и попроси первого встречного зайти в наш дом, чтобы исповедать умирающего. Тебе никто не откажет.

— Наша улица такая пустынная… — прошептала Мария, накинула платок и вышла.

Она пробежала через сад, с трудом открыла заржавленную калитку и остановилась. Улица была пуста. Ветер нёс по ней листья, а с тёмного неба падали холодные капли дождя.

Мария долго ждала и прислушивалась. Наконец ей показалось, что вдоль ограды идёт и напевает человек. Она сделала несколько шагов ему навстречу, столкнулась с ним и вскрикнула. Человек остановился и спросил:

— Кто здесь?

Мария схватила его за руку и дрожащим голосом передала просьбу отца.

— Хорошо, — сказал человек спокойно. — Хотя я не священник, но это всё равно. Пойдёмте.

Они вошли в дом. При свече Мария увидела худого маленького человека. Он сбросил на скамейку мокрый плащ. Он был одет с изяществом и простотой — огонь свечи поблёскивал на его чёрном камзоле, хрустальных пуговицах и кружевном жабо.

Он был ещё очень молод, этот незнакомец. Совсем по-мальчишески он тряхнул головой, поправил напудренный парик, быстро придвинул к кровати табурет, сел и, наклонившись, пристально и весело посмотрел в лицо умирающему.

— Говорите! — сказал он. — Может быть, властью, данной мне не от бога, а от искусства, которому я служу, я облегчу ваши последние минуты и сниму тяжесть с вашей души.

— Я работал всю жизнь, пока не ослеп, — прошептал старик. — А кто работает, у того нет времени грешить. Когда заболела чахоткой моя жена — её звали Мартой — и лекарь прописал ей разные дорогие лекарства и приказал кормить её сливками и винными ягодами, и поить горячим красным вином, я украл из сервиза графини Тун маленькое золотое блюдо, разбил его на куски и продал. И мне тяжело теперь вспоминать об этом и скрывать от дочери: я её научил не трогать ни пылинки с чужого стола.

— А кто-нибудь из слуг графини пострадал за это? — спросил незнакомец.

— Клянусь, сударь, никто, — ответил старик и заплакал. — Если бы я знал, что золото не поможет моей Марте, разве я мог бы украсть!

— Как вас зовут? — спросил незнакомец.

— Иоганн Мейер, сударь.

— Так вот, Иоганн Мейер, — сказал незнакомец и положил ладонь на слепые глаза старика, — вы невинны перед людьми. То, что вы совершили, не есть грех и не является кражей, а, наоборот, может быть зачтено вам как подвиг любви.

— Аминь! — прошептал старик.

— Аминь! — повторил незнакомец. — А теперь скажите мне вашу последнюю волю.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь позаботился о Марии.

— Я сделаю это. А еще чего вы хотите?

Тогда умирающий неожиданно улыбнулся и громко сказал:

— Я хотел бы ещё раз увидеть Марту такой, какой я встретил её в молодости. Увидеть солнце и этот старый сад, когда он зацветет весной. Но это невозможно, сударь. Не сердитесь на меня за глупые слова. Болезнь, должно быть, совсем сбила меня с толку.

— Хорошо, — сказал незнакомец и встал. — Хорошо, — повторил он, подошёл к клавесину и сел перед ним на табурет. — Хорошо! — громко сказал он в третий раз, и внезапно быстрый звон рассыпался по сторожке, как будто на пол бросили сотни хрустальных шариков.

— Слушайте, — сказал незнакомец. — Слушайте и смотрите.

Он заиграл. Мария вспоминала потом лицо незнакомца, когда первый клавиш прозвучал под его рукой. Необыкновенная бледность покрыла его лоб, а в потемневших глазах качался язычок свечи.

Клавесин пел полным голосом впервые за многие годы. Он наполнял своими звуками не только сторожку, но и весь сад. Старый пёс вылез из будки, сидел, склонив голову набок, и, насторожившись, тихонько помахивал хвостом. Начал идти мокрый снег, но пёс только потряхивал ушами.

— Я вижу, сударь! — сказал старик и приподнялся на кровати. — Я вижу день, когда я встретился с Мартой и она от смущения разбила кувшин с молоком. Это было зимой, в горах. Небо стояло прозрачное, как синее стекло, и Марта смеялась. Смеялась, — повторил он, прислушиваясь к журчанию струн.

Незнакомец играл, глядя в чёрное окно.

— А теперь, — спросил он, — вы видите что-нибудь?

Старик молчал, прислушиваясь.

— Неужели вы не видите, — быстро сказал незнакомец, не переставая играть, — что ночь из чёрной сделалась синей, а потом голубой, и тёплый свет уже падает откуда-то сверху, и на старых ветках ваших деревьев распускаются белые цветы. По-моему, это цветы яблони, хотя отсюда, из комнаты, они похожи на большие тюльпаны. Вы видите: первый луч упал на каменную ограду, нагрел её, и от неё поднимается пар. Это, должно быть, высыхает мох, наполненный растаявшим снегом. А небо делается всё выше, всё синее, всё великолепнее, и стаи птиц уже летят на север над нашей старой Веной.

— Я вижу всё это! — крикнул старик.

Тихо проскрипела педаль, и клавесин запел торжественно, как будто пел не он, а сотни ликующих голосов.

— Нет, сударь, — сказала Мария незнакомцу, — эти цветы совсем не похожи на тюльпаны. Это яблони распустились за одну только ночь.

— Да, — ответил незнакомец, — это яблони, но у них очень крупные лепестки.

— Открой окно, Мария, — попросил старик.

Мария открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату. Незнакомец играл очень тихо и медленно.

Старик упал на подушки, жадно дышал и шарил по одеялу руками. Мария бросилась к нему. Незнакомец перестал играть. Он сидел у клавесина не двигаясь, как будто заколдованный собственной музыкой.

Мария вскрикнула. Незнакомец встал и подошёл к кровати. Старик сказал, задыхаясь:

— Я видел всё так ясно, как много лет назад. Но я не хотел бы умереть и не узнать… имя. Имя!

— Меня зовут Вольфганг Амадей Моцарт, — ответил незнакомец.

Мария отступила от кровати и низко, почти касаясь коленом пола, склонилась перед великим музыкантом.

Когда она выпрямилась, старик был уже мёртв. Заря разгоралась за окнами, и в её свете стоял сад, засыпанный цветами мокрого снега.

Константин Паустовский.

источник

Из сообщества "котизм" в выка:

https://vk.com/wall-33621085_235942

Наш с Машкой отец уехал куда-то на заработки, и пропал, когда я учился в пятом классе, а сестра – в первом. Точнее, тогда он исчез с концами. А до этого просто уезжал и пропадал на несколько месяцев. Женаты они с матерью не были, батя был вольным соколом. Вот и ездил по стране то туда, то сюда. Возвращался, когда и как хотел, правда всегда с деньгами и подарками. Мать терпела, потому, что любила его до беспамятства.

- Володенька, ты уж возвращайся поскорее. – просила она.

- Ну, ладно тебе. Не разводи сырость. Жди с подарками.

Небрежно целовал её, и исчезал. Пока его не было, за нами приглядывал папин брат, дядя Коля. Мамка, наверное, нравилась ему – он никогда не говорил об этом. Никогда не уделял ей особых знаков внимания. Мы просто всегда могли на него рассчитывать.

- Ну, как ты тут, Таисия? – спрашивал дядя Коля, заходя к нам. – Как мелкие?

- Ур-р-р-а, дядя Коля пришёл! – вопил я, и бежал к дядьке обниматься.

- Здорово, Денис. – Николай коротко прижимал меня к себе.

Как по мне, так лучше бы он был моим отцом. По выходным дядя Коля возил нас с Машкой гулять, пока мама отдыхала. Иногда она выбиралась с нами. А иногда предпочитала посидеть дома, подумать о своей нелёгкой бабьей судьбе.

Когда я подрос, дядя Коля принёс домой гимнастическую стенку и установил в коридоре. Бати к тому времени дома не было почти полгода. Я помогал прикручивать снаряды. Машка стояла в стороне и наблюдала за то, как сноровисто дядька прилаживает турник, канат и кольца.

- Дядь Коль, а чего ты не женишься? Ты вон какой рукастый. Тебя любая с твоими золотыми руками оторвёт. – прокомментировала Маша, не по-детски мудрая женской мудростью.

Женская мудрость нимало основывалась на подслушанных разговорах матери с подругами.

- Не нравится мне никто, Мария. Понравится – женюсь.

- А детей-то тебе своих-то не хочется, что ли?

Машка смешно развела руки.

Дядя Коля отложил инструменты и серьезно сказал:

- Мне пока вас хватает. А ты чего, спровадить меня пытаешься? – прищурился он.

Машка не была дурой.

- Я?! – широко распахнула она глаза. – Да что ты, дядь Коль. Я тебе всегда рада.

Вечером я спросил у Машки:

- Ты чего цепляешься к нему? Еще обидится и ходить перестанет.

- А папка подарки привозит… - мечтательно сказала сестрица. – Скоро уж приедет, наверное.

- У-у, д у р а. Купили тебя за подарки. Да ты знаешь, сколько эти снаряды стоят, которые он нам принес?

- А мне-то они чего? Я платьев хочу и кукол. Я же не обезьяна, по твоим турникам лазить.

Машка в этот раз отца ждала напрасно. Он не приехал. Однажды дядя Коля пришёл к нам и заперся с мамой в кухне. Что-то ей втолковывал, а мама горько плакала.

- Тая, не реви. Я вас не брошу. Ну, ты ж его знаешь… ему подавай, где послаще, да помягче.

Мама завыла в голос. Прямо вот так «Ой-ой-ой-ой-ой», после чего еще долго горько рыдала.

Дядя Коля приходил к нам, как раньше. Помочь, починить, погулять с детьми. Однажды решился. Поговорил с мамой о своих чувствах. Я с чистой совестью подслушивал.

- Коль, да не нужна я тебе! Ты вон какой мужик хороший. Счастья ты заслуживаешь. Настоящего счастья.

- Ну, мне поди виднее, кто мне нужен. – упрямо сказал дядя Коля.

- А если он вернётся?

Коля ничего не отвечал.

- Я его всё равно ждать буду. Люблю я его, Коля! Не могу ничего поделать. Если ты уверен, что нужна тебе такая. Без сердца.

Я на цыпочках отошёл от двери. Мать я готов был убить. Надо же, дура какая! Нашла кого любить и ждать. Тьфу.

Стали жить. Машка, та была вся в отца. Где кормят, там и ластится. Мог ли я обвинять её? Она уже тоже, кажется, поняла, что ждать отца с подарками нет смысла. А дядя Коля старался. Работал на нашу большую семью. Мама родила ему сына, Вадика. Счастью дяди Коли не было ни конца, ни края. Они расписались с матерью, и всё начало входить в колею.

Я окончил школу без троек, и должен был пройти в институт на бюджет. Мать сияла, как самовар.

- У нас в семье ученый будет, а, Коль?

- Ну, а что мы? Тоже, поди, не лаптем щи хлебаем.

- Да перестаньте вы! Какой учёный. – краснел и отмахивался я. – Налейте мне вон лучше шампанского. Попробовать.

- Ой, а то ты не пробовал. – фыркала Машка, а я делал ей страшные глаза.

Вадик бестолково лазил по всем нам, норовя залезть на стол и разрушить его. Коля схватил его и усадил к себе на колени.

- Ну-ка, сынок, веди себя хорошо. Ты ж уже не грудной!

Вадик немедленно схватил со стола ложку, приложил к носу и скосил глаза, дурачась. Все расхохотались.

- В дверь что ли звонят? – навострила уши Машка.

Мать открыла и попятилась в комнату. В дверном проеме нарисовался отец. Повисла тишина. Он осмотрелся и сказал:

- А чего вы? Гуляйте дальше.

Мы молчали. Вадик сполз с дяди Коли и пошёл в сторону нового дяденьки. Отец не обратил на него никакого внимания, а мать схватила Вадика на руки и закрылась им, как щитом. Дядя Коля встал и покачнулся.

- Куда? – спросила мать не своим голосом.

- Я… подышать мне надо.

И вышел, аккуратно отодвинув брата плечом. Я встал и собрался идти за ним. А Машка за мной.

- Доча, погляди, какие я тебе шмотки модные привез. – предложил отец.

К моему удивлению, Машка на него даже не взглянула. Она догнала меня в коридоре и зашептала на ухо.

- Давай, я за ним пойду. А ты лучше послушай, что тут будет.

- Но…

- Ну, Деня! Ну, у тебя лучше получается подслушивать!

Вот же, а… но она права! Хоть в шпионы иди.

Машка выбежала за Колей, а я притаился в коридоре, с ужасом думая о том, что мать наконец-то… дождалась. Любовь всей своей жизни. Что же теперь будет с нашей семьёй?

- Тай, ты чо? Замуж, что ли, за Кольку вышла? – ехидно спросил отец.

Мать молчала.

- Тая… ну, было и было. Мало ли, кто там где согрешил. Всё. Я вернулся!

Послышалась какая-то возня, звук пощёчины и рёв напуганного Вадика.

- Шёл бы ты, Вова… отсюда.

- Тай, да ты чего?

- Всё, я сказала! Уходи. Никто тебя тут не ждал.

- Врешь. Я по глазам вижу. Глаза врать не станут.

- Ну, а я всё сказала. - отрезала мать.

Отец вышел через мгновение, увидел меня в коридоре.

- Подслушиваешь? Ну-ну. Далеко пойдёшь.

Но мне было безразлично, что он обо мне думает. Я сунулся в комнату, думая, что мать сидит, убивается. Но она, успокаивала Вадьку, поправляла причёску и стол одновременно. Как Юлий Цезарь.

- Уф-ф. Чуть праздник-то нам не испортил, да? – мать улыбнулась чуть кривовато. – Ну, где там они все?

Вадик уже забыл о том, что мама ругалась с дядей. Он, довольный, что никто не мешает, двигал стул.

Я вышел на утицу. Машка с дядей Колей сидели через дорогу в парке. Она вцепилась в его руку своими ручонками и положила голову ему на плечо. Как будто боялась, что если расцепит руки, дядька куда-нибудь денется. Я подошёл сзади, посмотрел на них. Мне так давно хотелось это сказать. Я обошёл лавочку, посмотрел в Колино потерянное лицо:

- Бать, хорош тут сидеть. Пошли домой. Мамка зовёт.

У Николая задрожали руки. Машка тут же положила на них сверху свои ладошки. Оторвала голову, посмотрела на него:

- Правда, пойдём, пап?

Мы пошли. Как-никак, у нас сегодня был праздник. Я окончил школу.

Автор  - Малаховская Ирина.