Этот год в истории позднего Советского Союза оказался временем противоречий, в которых уже угадывались будущие потрясения. На первый взгляд это был ещё привычный мир «застоя» с Леонидом Брежневым во главе, бесконечными съездами, торжественными парадами и показной уверенностью в «нерушимости социализма». Однако за фасадом сохраняемой стабильности проступали тревожные признаки системного кризиса, которые вскоре станут очевидными для широкой аудитории.
Советская армия, введённая в Афганистан в декабре 1979 года, к началу нового десятилетия оказалась втянутой в полномасштабную войну. Первоначально это представлялось обществу как «ограниченная помощь братскому народу», но уже через несколько месяцев появились первые «грузы-200». Солдаты возвращались домой не только с орденами, но и с тяжёлыми воспоминаниями, а родители с тревогой ожидали повесток. Офицеры видели в «афгане» возможность карьерного роста. Международная пресса заговорила о «советском Вьетнаме» сравнении, болезненно ударявшем по имиджу сверхдержавы. Война постепенно превращалась в источник долгосрочной внутренней нестабильности: к концу 1980 года в Афганистане находилось около 85 тысяч советских военнослужащих, при этом ежедневные потери доходили до нескольких десятков человек.
Внутриполитическая жизнь страны также отмечалась символическими событиями. Осенью произошла трагическая гибель Петра Машерова, первого секретаря Компартии Белоруссии, воспринимаемого как фигура будущего, способная обновить закостеневшую элиту. Его смерть в автокатастрофе породила многочисленные слухи о возможных интригах в верхах. Вскоре по состоянию здоровья ушёл в отставку многолетний председатель Совета министров Алексей Косыгин; его место занял Николай Тихонов, представитель старой гвардии, что свидетельствовало о нежелании власти искать новые пути. В то же время Михаил Горбачёв получил статус кандидата в члены Политбюро, что стало началом его политического восхождения, пока ещё незаметного для большинства общества.
1980 год также стал итоговым для юбилейной десяти пятилетки, охватывавшей период с 1976 по 1980 годы. Экономические показатели демонстрировали формальное выполнение планов: промышленное производство выросло на 33 % по сравнению с 1975 годом, валовой выпуск электроэнергии достиг 1 050 млрд кВт·ч, а добыча нефти около 635 млн тонн. Тем не менее, рост был неравномерным: высокие показатели демонстрировали тяжелая промышленность, в то время как сельское хозяйство вновь сталкивалось с хронической нехваткой продуктов. В строительстве было достигнуто заметного прогресса: в городах-героях и новых промышленных центрах появились многоквартирные дома по типовым проектам, в Москве строилась новая линия метро с увеличением протяжённости на 11 км, введены в эксплуатацию жилые массивы на северо-западе и юго-востоке города. В Ленинграде завершалась реконструкция Васильевского острова, а в Свердловске строился новый микрорайон с поликлиниками и школами, соответствующий стандартам современной планировки. Новые гидроэлектростанции на Волге и Днепре обеспечивали промышленность и население электроэнергией, а сети трубопроводов и магистральных железных дорог расширяли логистические возможности страны.
Культурная жизнь сочетала консервативные формы с неожиданными прорывами. В «Новом мире» публикуется роман Чингиза Айтматова «И дольше века длится день», философская проза о судьбе человека и вечности. Трагическая гибель Владимира Высоцкого в июле 1980 года потрясла страну: его песни и стихи стали выражением внутренней свободы и скрытой критики общества. Траурные события по всей стране показывали, что культура даже в эпоху строгого контроля способна формировать глубокие эмоциональные и общественные реакции.
Одним из знаковых событий стала Олимпиада-80 в Москве. Игры прошли под знаменем национальной гордости, однако международное сообщество восприняло их неоднозначно: США, ФРГ и ряд других стран бойкотировали соревнования в знак протеста против вторжения СССР в Афганистан. Для советских граждан Олимпиада стала символом спортивного триумфа и модернизации городской инфраструктуры: к Олимпиаде было построено около 10 новых спортивных объектов, включая олимпийский стадион на 100 тысяч зрителей, крытый плавательный комплекс и несколько тренировочных баз в Подмосковье. Были существенно реконструированы гостиницы, дороги и системы общественного транспорта.
Советский рок также начал путь к легализации. В Тбилиси прошёл первый официальный фестиваль рок-музыки. До этого рок в СССР существовал в полуподполье, а теперь музыканты вышли на большую сцену. Это событие стало началом эпохи, которая вскоре приведёт к массовым фестивалям в Юрмале и ленинградскому рок-клубу, а сама музыка станет выражением постепенного запроса общества на индивидуальность и свободу.
В популярной культуре и паранауке значительное влияние оказала целительница Джуна. Её называли обладательницей «биополя», способного лечить недуги от радикулита до язвы. Скептики говорили о шарлатанстве, но очереди к ней не иссякали: среди клиентов были и рабочие, и представители партийной номенклатуры. Это явление отражало кризис доверия к официальной науке и медицине, а также потребность общества в чуде и мистике.
Фестиваль «Тбилиси-1980»
Московское пространство переживало заметные изменения: завершалась реставрация собора Покрова на Рву, известного как храм Василия Блаженного, а на Краснопресненской набережной открывался центр международной торговли символ открытости миру и одновременно нового рынка, где пересекались дипломатия, бизнес и подпольная фарцовка. Контраст между древним храмом и стеклянным фасадом центра воплощал противоречия эпохи: прошлое и будущее стояли рядом, не имея возможности примириться.
Мировые события оставили заметный отпечаток на советской общественной психике. В декабре 1980 года был убит Джон Леннон, кумир целого поколения. В СССР известие вызвало стихийный траур: молодёжь собиралась у посольств, писала на стенах «Леннон жив» и ставила свечи. В США победу на президентских выборах одержал Рональд Рейган, что означало новый виток холодной войны и масштабную гонку вооружений. Уже тогда стало ясно, что международная конфронтация усиливается.
Если статья Вам понравилась - можете поблагодарить меня рублём здесь, или подписаться на телеграм и бусти. Там я выкладываю эксклюзивный контент (в т.ч. о политике), которого нет и не будет больше ни на одной площадке.
Гавриил Абрамович Илизаров (или просто доктор Илизаров) за работой. 1980-е
2. Станция дальнего обнаружения Station DYE-2 в Гренландии. 1961 год. После окончания "холодной войны" была выведена из строя.
3. Дети купаются в фонтане. Таджикская ССР, Ленинабад (ныне Худжанд), 1984 год.
4. Американские солдаты поднимаются на борт десантного корабля "L-14" (USS Lck) в порту Бизерты в день высадки десанта на Сицилии. Тунис, 1943 год.
5. Пьяница, лежащий перед вывеской с надписью "Хельсинки будущего". Финляндия, Хельсинки, 1974 год.
6. Максим Горький и Мария Андреева позируют Илье Репину в усадьбе Пенаты, 1903 год.
7. 4 марта 1918 года в Атлантическом океане, в районе Бермудского треугольника, исчезло военно-морское судно «Циклоп». 306 человек пропали без вести.
До исчезновения последний раз корабль видели в районе Барбадоса, где он сделал внеплановую остановку из-за перегрузки, хотя в Рио-де-Жанейро заявили, что загрузка происходила должным образом. Никаких тревожных сигналов экипаж не посылал.
Несмотря на тщательные поиски ни следов, ни обломков, ни тел обнаружено не было. Было выдвинуто несколько версий произошедшего, но данные гипотезы полностью не удовлетворили никого.
8. Группа Стаса Намина "Цветы" в Австралии. Сидней, 1986 год.
9. Королева Елизавета ll тестирует штурмовую винтовку L-85. 1993 год.
10. Кейт Кэпшоу, Харрисон Форд и Ке Хай Куан во время съемок фильма «Индиана Джонс и Храм Судьбы», 1984 год.
11. Перерытая железная дорога между американским и советским секторами Берлина, 1961 год.
12. Извозчик у северного вестибюля станции метрополитена Комсомольская. Москва, 1935 год.
13. Британские солдаты отправляются на войну с Аргентиной за Фолклендские острова. На флаге надпись: «Империя наносит ответный удар». 1982 год
14. Партия готовых грузовиков ГАЗ-66 на железнодорожных платформах отправляются с Горьковского автозавода заказчику. Горький, станция Сортировочная-Автозаводская. СССР. Середина 1970-х.
15. Пионеры в Демократической Республике Афганистан, 1986 г.
Ровно 45 лет назад, 27 июля 1980, Сахаров подписал открытое письмо об Афганистане. Вот некоторые выдержки. Есть над чем задуматься.
Военные действия в Афганистане продолжаются уже семь месяцев. Погибли и искалечены тысячи советских людей и десятки тысяч афганцев – не только партизан, но главным» образом мирных жителей – стариков, женщин, детей, крестьян и горожан. Более миллиона афганцев стали беженцами. Особенно зловещи сообщения о бомбежках деревень, оказывающих помощь партизанам,о минировании горных дорог, что создает угрозу голода для целых районов…
Советские действия способствовали (и не могли не способствовать!) увеличению военных бюджетов и принятию новых военно-технических программ во всех крупнейших странах, что будет сказываться еще долгие годы, усиливая опасность гонки вооружений.
Внутри СССР усиливается разорительная сверхмилитаризация страны (особенно губительная в условиях экономических трудностей), не осуществляются жизненно важные реформы в хозяйственно-экономических и социальных областях, усиливается опасная роль репрессивных органов, которые могут выйти из-под контроля.
Я не буду в этом письме анализировать причины ввода советских войск в Афганистан – вызван ли он законными оборонительными интересами или это часть каких-то других планов, было ли это проявлением бескорыстной помощи земельной реформе и другим социальным, преобразованиям или это вмешательство во внутренние дела суверенной страны. Быть может, доля истины есть в каждом из этих предположений…
Я также считаю необходимым обратиться к Вам по другому наболевшему для страны вопросу. В СССР за без малого 63 года никогда не было политической амнистии. Освободите узников совести, осужденных и арестованных за убеждения и ненасильственные действия… Такой гуманный акт властей СССР способствовал бы авторитету страны, оздоровил бы внутреннюю обстановку, способствовал бы международному доверию и вернул бы счастье во многие обездоленные семьи…
Из офигенно (в кавычках) прочесанного кишлака Второй взвод полез на гору к основным силам Седьмой роты. Подъём начался со старинной утоптанной духовской тропы, местами на ней имелись ступеньки, устроенные из больших плоских камней. Идти по ним было удобно, мы не поднимались, как положено альпинистам, мы пошли на взлёт, как лётчики-космонавты.
"Пикабу" отказало в монетизации жителям Белоруссии, поэтому продолжение предлагаю дочитать по ссылке на "Дзен" читателю этот клик ничего не будет стоить, а автору хоть какая-то поддержка https://dzen.ru/a/aGIig4771wqwSdFJ
Утром мы поднялись с восходом солнца, из-за отсутствия воды хрен помылись и хрен почистили зубы. В качестве гигиенических процедур, как нормальные горные стрелки, стряхнули пыль да песок с обмундирования, почесали скрюченными пальцами чумазые репы, затем сложили манатки и попёрли по горам вперёд.
Для нас, солдат, слово «вперёд» обозначало направление, противоположное направлению назад. Если вчера мы пришли оттуда, значит сегодня пойдём вон туда. Как это выглядело географически, на север мы пошли, или на юг, у меня не было понимания. Это теперь я имею возможность разглядывать карту, смотреть на местность со спутника и пить зелёный чай. В сентябре 1984 года, в Абдуллахейле, командиры нам чайные церемонии не устраивали, карту не показывали, ничего лишнего не говорили и не рассусоливали, лишь подвали команды «рота, подъём», «десять минут на сборы», «рота вперёд» и всё, шуруйте, дорогие товарищи, топайте. С вами те, кто думает за вас.
Как нормальные пацаны, по получении команды, мы закинули вещмешки на плечи и пошагали без лишних базаров. Шли недолго, Комбат по радиосвязи поставил задачу прочесать кишлак внизу под хребтом. Прозвучала команда «Второй взвод – прошмонать».
Три взвода роты закрепились на хребте, изо всех сил принялись обеспечивать защиту сверху, а я пошагал в цепи солдат с пулемётом наперевес на спуск с хребта в семи метрах от Рогачева.
Поскольку мы провели ночь в горах над ущельем, присутствие наших подразделений в Абдуллахейле перестало быть неожиданностью для противника. Душманы за ночь вполне могли прикрыть подходы к кишлаку минными заграждениями. Во время спуска я внимательно смотрел под ноги, искал проволочные растяжки, а ещё постоянно зыркал по сторонам, присматривался к «зелёнке», домам, окнам и каменным оградам, не целится ли в меня кто-нибудь с нехорошими намерениями. На этот случай во время движения надо постоянно выбирать укрытие, в которое прыгнешь, если разглядишь направленный на тебя ствол. Изо всех сил я старался при подходе к кишлаку работать мозгами, а не только ногами и горбом.
В кишлак мы спустились без происшествий, ввалились в первый попавшийся двор ближайшего к нам дома.
Замкомвзвод Эргеш Джуманазаров коротко и понятно поставил мне боевую задачу:
- Ти с пилимотам π-дуй на криша.
Дом был облагорожен большими дверями, я без проблем зашел внутрь, поднялся по нескольким лестницам, пересёк пару пустых комнат, перешел из помещения в помещение через крышу. Тут и там топотали полусапожки бойцов нашего взвода, кто-то шарился с сапёрным щупом, кто-то пристроился вести наблюдение через окно, в общем, большой дом заняли быстро и слаженно, насчет прикрытия с тыла мне можно было не беспокоиться, я вылез на самое высокое строение и улёгся на крыше со спокойной совестью. С одной стороны пулемёта улёгся я, с другой - спокойная совесть.
Позицию я занял так, чтобы от гор меня защищала пристройка, из которой я сюда вылез. На хребте, конечно же, находились наши, но мало ли что может случиться, вдруг пацанам привидится что-нибудь обидное, они возьмут СВДшку и пальнут в меня. Или душманы засядут между нашими и нами. От греха надо держаться подальше, не надо допускать, чтобы с гор меня просматривали, как на ладони, надо хоть чем-то прикрыться. С земли меня хрен увидят, если только я сам не начну играть в акробатов и свешиваться с крыши по пояс. Поэтому я расположился за пристройкой, разлёгся, поставил перед собой пулемёт на сошку и принялся наблюдать.
Утреннее солнышко ласково светило из-за хребта, оно ещё не успело высоко подняться, нежно грело, а не жарило «шо дурное», подсвечивало мне мягким светом пустые делянки полей, пустые сады, пустые склоны хребта, я рассматривал это всё, испытывал чувство безмятежности, покоя и умиротворения, как на пляже в Ялте.
- БАХ! БАХ! – Раздались выстрелы, будто гром среди ясного неба.
От неожиданности очко резко сжалось вместе с мышцами живота, подбросило меня вверх, как пружина и на секунду наделило способностью к левитации, я подлетел в воздух в положении лёжа на четыре вершка.
Мозг пронзила мысль - идёт бой, а я уснул на посту, прозевал нападение душманов, теперь мне позор, капец и нет пощады!
Вторая мысль - дык нет же, я не спал! Созерцал изо всех сил!
Но как же тогда я прозевал духов?
Пока эти ужасные мысли судорожно простреливали внутри моей башки, я попытался её повернуть в сторону звуков боя и понять, что, блин, происходит, нафиг!
Вместо того, чтобы показать мне необходимую картинку, моя голова «заклинила», поворачивалась медленно, как в старом чёрно-белом кино, когда заело плёнку, я ждал-ждал что покажут дальше, а картинка перед глазами застыла и почти не менялась. На каждый один градус поворота головы в мозгу проносилось сто пятьдесят четыре мысли, одна ужаснее другой: я проспал, наши ушли и теперь мне капец. Наши не ушли, но их перебили духи и теперь мне тоже капец. Наши не ушли, а духи напали и теперь мне по новой капец. Короче, что бы там не случилось, мне палюбасу капец.
В конце концов в кадр моего замедленного кино вплыл Джуманазаров. Он шел по пояс в пшенице спиной ко мне с автоматом наперевес.
- БАХ! БАХ!
- Ко-ко-ко-ко! БАХ! – Из летевшей перед Эргешем курицы вырвался фонтан перьев, и она камнем шлёпнулась в пшеницу.
- Ко-ко-ко-ко! – Вторая курица усердно хлопала крыльями, взмыла ввысь не хуже белого альбатроса, я первый раз в жизни видел, чтобы эти существа могли так долго и высоко носиться по тропосфере. Хотя, если бы у меня в детстве был автомат, мои тоже нехило бы летали.
- БАХ! – Эргеш не дал мне додумать оригинальную мысль о детстве с автоматом, одним выстрелом превратил летающий объект в облако перьев.
У-блин, кажется, это не мне капец. Облегчение кинуло меня в холодный пот. Прошла едва ли минута боя с курицами, а мне уже столько жутких мыслей в голову залезло. Ут-блин!
Моя позиция для дежурства с пулемётом.
2. Место боя с курицами.
Замкомвзвод Джуманазаров подобрал из пшеницы подстреленных «альбатросов» и скрылся из моего поля зрения. Всё произошло очень быстро, я успел лишь испугаться, но не наложил в штаны, вытер рукавом со лба холодную испарину. От прежней безмятежности не осталось и следа, я принялся обдумывать, каким образом душманам следовало бы организовать на нас нападение, и что мне делать, если по уму. Им правильней всего нападать на нас сверху, с гор. При таком решении потребуется первым завалить меня, если они этого не сделают, то я с пулемётом на крыше буду для них серьёзной проблемой. Поэтому либо мне капец, либо духи не нападут. Но, в любом случае я на крыше был очень нужен, поэтому лежал за пристройкой и пялился во все глаза по окрестностям, а пацаны во всю мочь «шуршали» во внутреннем дворе.
На фото НШ батальона Майор Зимин, ЗКПЧ батальона капитан Митясов и солдаты взвода связи. Бойцы «шуршат» во дворе, разводят костёр, вытаскивают казан из чулана, готовятся к накрытию дастархана.
Мы в «своём» дувале делали то же самое. Кто-то натаскал хвороста и разжег костёр, кто-то надыбал овощи и принялся их чистить. Кто-то уселся перебирать духовский рис. Кто-то прошмонал ослятники и притащил огромный казан. Кто-то притащил ложки. Кто-то надыбал муки и устроился на куске железа жарить лепоханы (лепёшки). Кто-то настрелял куриц (скажите, как его зовут?). Кто-то взялся ощипывать добытую дичь. Все прилежно трудились, только я лежал, грелся на солнышке, как барин или даже круче того - как офигенный дембель. Но, если что-то начнётся, то в меня будут стрелять в первого. На сто процентов я был уверен - Эргеш ещё выставил наблюдателей возле окон, они просматривали подходы к дому, но, в того, кто на крыше, должны выстрелить в первого. Потому что он самый проблемный.
До армии я очень часто загорал на берегу озера. Иногда даже на берегу моря. Не каждый раз мне доводилось испытывать ощущение, что нахожусь под прицелом. Попробуй представить себя на моём месте: ты лежишь, никого не видишь, но чётко понимаешь, что под прицелом должен быть именно ты. Если что-то начнётся, то оно начнётся с попытки убить именно тебя. Может лучше щипать курицу?
Время прошло, меня на посту сменил Васю Спыну с таким же пулемётом, как у меня, а я спустился с крыши во внутренний дворик. Там мне предложили место возле большого казана с куриным супом. Первыми накормили тех, кто пошел сменять на постах наблюдателей. После того, как их накормили, «за стол» уселись все остальные. Во всяком случае Рогачев и Эргеш находились у казана, они ещё ели. Не было так, что сперва нажрался барин, а потом к корыту допустили холопов. Сперва накормили тех, кто пойдёт на пост. Очевидно было – это организовал Рогачев.
Меня разместили к казану с супом в круг, образованный из солдат. От супа распространялся изумительный аромат, я чуть не изошелся слюной до потери сознания. Мне дали в руки духовскую ложку. Она была сделана из алюминия, её клепали молотком, на ручке остались вмятины от бойка. Длинная-предлинная ручка одним концом крепилась к «черпалке», развёрнутой на 90 градусов, относительно наших, европейских ложек. То есть ручка и «черпалка» образовали букву «Т», я попробовал зачерпнуть суп из казана, получилось очень удобно. Попробовал поднести суп к своему хлебальнику – тоже оказалось удобно. Всё было грамотно сделано для приятного времяпрепровождения в кругу друзей вокруг казана. На этой операции штатные ложки имелись у каждого солдата. Потом, позже, мы приловчились носить одну на троих-четверых, чтобы легче было. Предпочтение отдавали японским "десертным" из нержавеющей стали, у них затачивали "черпалку" и вскрывали ими консервные банки. Но такой маленькой ложкой неудобно черпать суп из казана, вокруг которого расселись бойцы. Солдат было много, голова каждого располагалась далеко от супа, из маленькой ложки больше разольёшь, чем донесёшь до рта, тем более, когда казан неполный - там ничего не видно. То ли дело - пользоваться огромной афганской ложкой на длинной ручке, она как половник, один раз зачерпнул и получилось пол-тарелки сразу залил в солдатскую пятачину. Кстати, эти огромные афганские ложки мы не стырили, оставили в доме, где нашли.
Не знаю, что за парни изображены на фотографии, но, ложка у них правильная.
Ложек было несколько. Мы передавали их друг-другу по кругу. Солдат засовывал в рот кусок лепахана, заливал пару ложек супа в хлеблушу и передавал инструмент товарищу, пока сам совершал жевательные движения. Не могу себе представить, чтобы в Союзе «молодые» солдаты были бы допущены жрать за одним столом с «дембелями». Да ещё к тому же одной ложкой. Но в Абдуллахейле такое оказалось возможным. По сроку службы я был «молодой». «Дембеля» сготовили отличную, офигенную жрачку, я не готовил, но жрал, меня кормили «дембеля»! Почему в Союзе так не поступали? Что сделалось с армией в Союзе? В такой огромной Стране недостаточно умных Рогачевых? Ни за что не поверю.
После того, как мы слопали весь суп, Рогачев дал команду быстро сложить манатки и валить обратно на хребет. Что это было - я не понял. Зачем мы приходили в кишлак? Жерануть супца из «альбатроса»? Если набрали бы воды, например, и потащили её наверх, можно было бы сделать вид, будто ходили за пополнением запасов. Но, мы не тащили наверх воду. Мы прошмонали один дом, пожрали суп и попёрли назад. А остальные дома почему не проверили? Почему я не тыкал шомполом в солому, разложенную на полу в других ослятниках, почему не искал оружие и боеприпасы в оставшихся непроверенными дувалах? Вопросов было много, однако, задавать их Рогачеву я не рискнул, ибо гораздо безопасней сделать вид, будто ничего не видел и не слышал. Ну спрошу я у Рогачёва «почему не прошмонали?» И какие возможны варианты ответов? Самый простой: - «Иди и прошмонай, если такой любопытный». А оно мне надо? Вдруг там мину поставили? Вдруг там снайпер или большая злая собака, более ловкая, чем была в пещере? Да мало ли что там может оказаться. Идти искать приключения очень не хотелось, и я принял решение не напрягать командира. Так и полез на хребет молча в семи метрах от Рогачева.
На Черной Горе Рогачев переговорил по радиостанции с Комбатом капитаном Есипенко, поднял Седьмую роту, поставил задачу двигаться по хребту над Абдуллахейлем, прикрывать сверху разведчиков. В конце хребта мы должны закрепиться, дождаться, пока разведка вылезет из Абдуллахейля к нам наверх, затем всем дружной компанией планировалось уйти в горы на ночевку.
Бойцы Седьмой роты поднялись с занятых позиций и пошагали в указанном направлении. Противодействие со стороны душманов отсутствовало, они получили пистон и слиняли с такой скоростью, что догнать их не смогли ни разведчики, ни реактивный Карлсон. У меня создалось ощущение, будто их вообще никогда не было в кишлаке, а нам всё померещилось и рота просто так, от нехрен делать, шмаляла по кустам.
Какое-то время Рогачев вёл нас по хребту на юго-запад. Виды с гребня Черной Горы на Абдуллахейль были завораживающие. Казалось бы, всего три с половиной километра прямой видимости до конца «зелёнки», но где я мог в родной Белоруссии насладиться подобной перспективой?
На ровной поверхности до линии горизонта прямая видимость составляет примерно восемь километров. До призыва в армию я жил в такой местности, где горизонт от меня постоянно загораживали то деревья, то леса, то постройки, то города, а иногда и вовсе затмевали белый свет невероятной красотой бесподобные советские женщины всех самых разнообразных национальностей. Поэтому даже простая половина от дистанции в восемь километров, была для меня в диковинку, я смотрел с затаенным дыханием на открывшуюся передо мной небывалую панораму, как будто дыхание могло спугнуть очарование восхитительного пейзажа. Сердце моё застыло от ощущения полёта, на мгновение мне показалось, будто я парю под облаками на восходящих потоках прозрачного воздуха. Подобно Гордому Орлу, я смотрел немигающим взглядом с высоты полёта на развернувшуюся подо мной долину, и боялся моргнуть глазами, чтобы не «проморгать» невиданное диво. А если добавить к общему великолепию вид на гору Мархамхан 4585 за зелёнкой,
до неё взгляду по прямой пришлось «лететь» на орлиных крыльях небывалых десять километров, можно было простить горнострелковому батальону все его тяготы и лишения, вместе с осточертевшим вещмешком.
Мы, люди, как биологический вид, большую часть информации воспринимаем через органы зрения. Именно зрение заставляет нас любоваться движениями балерин, через разглядывание картин мы приходим в восторг от работ замечательных художников, глазами мы смотрим на тексты литераторов и именно зрительные образы возникают у нас при рассматривании графических символов. Зрительные образы долины реки Абдуллахейль заставили меня онеметь от небывалых ощущений, я не мог вымолвить ни слова, разве что промычать от восторга. Небо казалось необъятным, а мне захотелось его обнять, я развел в стороны руки, но в этот момент прозвучала команда «Вперёд».
Мне пришлось скомкать возвышенные душевные порывы и вспомнить мудрость Человека с Востока – Ты либо Гордый Орёл, парящий в заоблачной выси, либо Пингвин, птица нелётная. Боишься высоты? Ну и нормалёк, бойся дальше, это из-за акрофобии возникло кружение головы и ощущение полёта, а местные душманы гуляют здесь без лишних поэтических терзаний. Сейчас развернут ДШК и захерачат длинную очередь прямо в грудак, если зазеваешься.
Так я и пошел над невероятной зелёной долиной на подъём по серому, пыльному, раскаленному осенним солнцем хребту. Любоваться невероятными пейзажами взахлёб больше не пришлось, дыхание сбилось, гимнастёрка насквозь пропиталась пОтом, организм затребовал восстановления водного баланса, началась сильная жажда, отчего красоты местных ландшафтов отошли на дальний, стопятидесятый план. Хотелось лишь воды и сдохнуть.
На первом попавшемся бугре хребта Рогачев неожиданно дал команду спуститься и прочесать кишлак.
Рота пошла на спуск. Во время движения вниз, на одном из привалов, я плюхнулся вещмешком и задом на склон недалеко от Толика Воличенко. Тут же, в нескольких метрах, привалился Замполит. Толян вытащил шоколадку от сухпайка, начал её разворачивать, зашелестел фольгой. Очевидно он поступил точно по инструкции, оставил шоколад «на потом», а я, как лесной олень, выжрал всё сладкое на второй день операции.
- Воличенко! – Громкий голос Замполита заставил меня повернуться, я по привычке вскинул взгляд на начальника, подавшего команду. Замполит указательным пальцем показал Толику на шоколадку, потом тем же пальцем изобразил цифру «1» и затем указал на себя. То есть, жестами подал команду «Одну шоколадку доставь мне». Толян с грустным видом подчинился, скинул с плеч лямки вещмешка, поднялся и понёс Замполиту свою шоколадку из своего солдатского пайка.
Сожрёт или не сожрёт? – подумал я про Замполита.
Сожрал. Тут же, не отходя от кассы. Пипец. Вот интересно, слово «стыд» существует в армии или нет?
Пока Замполит хомячил Толикову шоколадку, поступила команда на выдвижение. Мы встали на ноги, продолжили спуск, дошли до начала «зелёнки». Рогачев развернул роту в цепь и направил в большую долину, заполненную садами, террасами полей и глинобитными домами в несколько этажей. Выглядела долина невероятно красиво.
На одной из делянок пшеницы, которую нам предстояло пересечь, остались следы пребывания людей. Буквально несколько минут назад здесь работали люди. Часть пшеницы стояла на корню, другая часть была срезана и лежала на земле ровным рядком, тут же валялись несколько серпов. У афганцев серпы выглядят не так, как принято рисовать на советских плакатах с рабоче-крестьянской символикой. Афганский серп похож на лопатку, приделанную к длинной кривой ручке, если бы подобный предмет находился не рядом со срезанными колосьями, я бы не вдруг догадался о его назначении. Срезанную серпами пшеницу жители Абдуллахейля не увязывали в снопы, а укладывали на дерюги и перевязывали толстыми грубыми верёвками. И дерюги, и верёвки, и срезанные колосья всё валялось на делянке. Очевидно, работники собирали урожай, потом увидели что-то страшное, побросали всё под ноги и кинулись наутёк, как от чумы. Как-то даже непонятно, я чё, такой страшный что ли?
- Касиян, сматры, навоз ишак. – Бахрам Жуманов остановился рядом со мной и показал пальцем на свежую кучу, от неё поднимался вверх пар.
- Ишак толко что сраль. Ишшо дым идёт. Толко что здэсь быль.
Мне захотелось подшутить над Бахрамом. Он был «дембелем», причем самым непоседливым, вечно доставал «молодых», цеплялся к ним, всегда ему было что-то надо, вот я и решил выставить ситуацию так, будто именно от него люди разбежались с делянки в разные стороны.
- Это ишак с перепугу наделал. Он увидел тебя, наложил в штаны и подался на смотки.
- Пачэму мэня? – Бахрам почувствовал подвох в моих словах, решил оспорить противоречие между заявлением и истиной, однако, русский язык ему был не родной. - Ти Шапка-Нэвидимка хадыль, да? Ти пэрвий хадыль. Сматры рожа какой страшний, чумазый! Шайтан пахож!
- Ы-ы-ы-гы-гы, я скоро умоюсь! А от тебя так и будут все убегать, наложив в штаны!
- Э-э-э-э-э, да, замальчи свой рот. Ти ваще старослужащий нэ уважаешь! – Бахрам скривился, будто я наступил ему на ногу в трамвае, очевидно моя подколка уязвила его.
Несколькими фразами мы с Бахрамом беззлобно подъегорили друг друга возле кучи свежего навоза и двинулись дальше, вперёд.
Как мы не старались, но в кишлаке не нашли ни людей, ни ишака. Никого не нашли, хотя мы спускались с хребта, шли сверху вниз. Сверху вниз удобней смотреть, чем снизу-вверх, но, мы людей не заметили, а они здесь были. Значит у них организована какая-то система наблюдения и оповещения. Во время спуска я пялился во все глаза, смотрел, чтобы из окна или из-за каменной ограды на меня не был направлен ствол, смотрел-смотрел но никого не заметил, а тут на тебе: валяется инвентарь, валяется свежий навоз. Выходит, они нас заметили раньше, чем мы их.
Данное обстоятельство навело меня на печальные мысли, получается, душманы одурачили нас как салабонов. Мне захотелось опровергнуть данное предположение, но для этого требовалось найти хоть кого-нибудь.
Вскоре Рогачев дал команду проверить попавшийся на пути дом, лично мне поручил осмотреть ослятник, я истово кинулся выполнять распоряжение, всеми силами старался найти чуваков, обхитривших нас.
На полу, в ослятнике, я обнаружил толстый слой соломы, не поленился, вытащил из пулемёта шомпол, усердно протыкал им солому. Результат – ноль, я не обнаружил ни людей, ни животных, ни оружия, ни входа в погреб.
На верхних этажах дома результат получился такой же. Логично было бы, если люди побросали инвентарь и спрятались внутри строения. Но их там не оказалось, они исчезли, испарилась. Получилась мистика какая-то, а не прочёска! Это не боевая операция, а обдуривание нас духами. От осознания данного факта мне сделалось обидно. По итогу нам подали команду «вперёд» и мы ушли так ничего и не обнаружив.
Мы с Бахрамом вышли из дома, проверенного нашим взводом, увидели плотные клубы черного дыма, валившие из окон большого трёхэтажного строения, оно горело. Видимо, его подожгли бойцы третьего взвода, не знаю, что они нашли, я не приставал ни к кому с расспросами, но вскоре все три этажа обрушились со страшным гулом, едва мы успели пройти шагов двадцать. Перекрытие прогорело, не выдержало веса наваленного на него пола, проломилось, тонны глины рухнули вниз, по земле прошла вибрация, я оглянулся на грохот, увидел столб черного дыма, облако желтой глиняной пыли и несуразные огрызки глинобитных стен, торчавшие вверх, в синее афганское небо. Вид показался мне жутким, ужасным, отвратительным.
Долину мы прошли, достигли начала подъёма в горы.
Дело двигалось к вечеру, Седьмая рота вылезла на хребет, закрепилась и получила приказ устроиться на ночлег. В силу ряда понятных причин я оказался рядом с Рогачевым, среди огромных пыльных камней. От них распространялся накопленный за день зной, как будто мы залезли в остывающую после рекордной плавки доменную печь, я привалился спиной к вещмешку, попытался термоизолироваться им от теплового излучения. Пулемёт поставил рядом с собой на приклад, затем малёха завошкался, зацепил приклад ногой. Пулемёт проскользил по скале, со звоном грохнулся на камни, я подобрал его, снова поставил рядом.
- Похоже, духи свалили из этого ущелья. - Рогачев в бинокль осматривал окрестности. – Хоть польку-бабочку танцуй.
- Почему бабочку? – Повернулся я на голос командира и снова уронил на камни пулемёт.
- Ну станцуй какую-нибудь другую. Какую ты ещё знаешь? – Рогачев оторвался от бинокля.
- Полечку с подвыподвертом знаю. Полечку с переподвыподвертом.
- С подвы… с подвопердотом…с подвыпердовотом … Блин, ещё раз уронишь пулемёт, я тебе хлебальни кнапинаю!
От греха подальше я поставил пулемёт на сошку, так он будет устойчивее.
Переночевали мы на хребте без приключений, я с радиостанцией был рядом с Рогачевым. Эргеш, при распределении бойцов на ночное дежурство, не дотянул смену до меня. Скорее всего, он придерживался старинной солдатской мудрости и держался подальше от начальства, то есть от Рогачева, а значит и подальше от меня. Достоверно причина мне не известна, потому что правду в наше трудное время никто не говорит, вот никто и не сказал мне каким образом я отвертелся от ночного караула, а сам спрашивать не пошел. Поэтому ночевал спокойно, без подъёмов на пост, почти сносно выспался, а это важно. На войне небезразлично как солдат накормлен и как отдохнул, потому что завтра мы снова проснёмся в горах. И после завтра тоже.
Седьмая рота понеслась по зелёнке кишлака Абдуллахейль под покровом густой листвы садов, без привалов и передышек. Нагруженные-перегруженные бойцы упирались не за совесть, а за страх. Ни на каком учебном марш-броске ничего подобного солдат из себя выжать не сможет, а здесь, на войне, каждый впахивал на износ с целью ещё немножечко пожить. Если вражеский ДШК после бомбардировки уцелеет, то душманы будут пялиться на зелёнку во все глаза и бинокли, будут искать наши силуэты среди листвы. Стоит нам лишь на секунду присесть, расслабиться и можно угодить под длинную очередь крупнокалиберного пулемёта. Если я хоть немного понимаю в колбасных обрезках, этот гадский ДШК притащили на позицию с целью пострелять по военно-транспортному вертолёту, когда тот привезёт очередную группу десанта. В нас, при высадке, душманы не стреляли, значит мы вывалились в кукурузу неожиданно для них, они спохватились и потащили на позицию пулемёт. Пока мы проверяли окрестные дома и готовили в чайниках суп, душманы установили ДШК и ждали второй рейс вертолёта. Наши Ангелы Хранители старались не летать дважды по одному маршруту, поэтому духи приморились ожидавши и пальнули со скуки по нам. Даже если мои умозаключения ошибочны, всё равно было очевидно – с правого склона ущелья Абдуллахель по Седьмой роте вёл огонь ДШК, значит второго батальона там нету. А это значит, что у душманов может оказаться на позициях ещё один ДШК, а до компании к нему и КПВ, и даже миномёт. Короче, Седьмая рота настойчиво лезла в жопу, а в такой ситуации останавливаться и превращаться в стационарную мишень было страшно – аж жуть!
Потные, взмыленные бойцы Седьмой роты проскакали по зелёнке примерно полкилометра, выскочили к месту примыкания бокового ущелья и упёрлись взглядом в черную гору – фантастическая каменная громадина поднималась в небо из зелёнки. Рогачев сказал, что нам туда, на неё, наверх.
Это было ужасное заявление, я с детства боюсь высоты. «Как же так можно, кудой я полезу? Как без страховок и обвязок карабкаться на это чудище? Полный трындец! Война – это отвратительное занятие, будь она трижды неладна!» - подумал я, захотел родиться филателистом и всю жизнь собирать марки. Хотя нет, это тоже опасное занятие, вот свалится с третьей полки кляссер и прямо по башке! Тоже мало хорошего. Значит надо родиться поваром, много и вкусно кушать поварёшкой прямо из котла.
Рогачев решил не оставлять непроверенным боковой отрог ущелья, ибо там могли водиться душманы. В целях обеспечения правого фланга он дал команду трём взводам закрепиться, а взводу Старцева приказал разделиться на две группы. Одна полезет на черную гору в качестве головного дозора и будет прокладывать дорогу основным силам роты, а вторая ненадолго «занырнёт» в зелёнку справа и глянет что там есть интересного.
Четвёртый взвод Рушелюка развернул, установили на станки АГСы и пулемёты ПК, первый и второй взводы заняли позиции за каменными стенками и стволами деревьев.
Командир Третьего взвода Старцев скомандовал: - «Тимофеев, Фомин! За мной!» – и борзо пошагал к подножию горы, как будто с ног до головы был обвязан страховочными верёвками.
Руха, Панджшер, ст.л-т Старцев С.А. с офицерами Третьего горнострелкового батальона 1984 год.
В правое ответвленье ущелья, в «зелёнку», направили сержанта Манчинского. Дали ему для связи Толика Воличенко со взводной станцией и кинули клич, не найдётся ли пара добровольцев сгонять чутарик на разведку.
- Я пойду. – Вызвался Ахмед Сулейманов, чеченец с Кундузского хлебзавода. – Героя Советского Союза хочу получить.
Непонятно было, пошутил Ахмед насчет звания Героя или сказал серьёзно, но разбираться никто не стал, обе группы пошли по своим направлениям. Рогачев принялся наблюдать за ними в бинокль из укрытия, а я поставил пулемёт на сошку в семи метрах от командира, занял удобную позицию и принялся вертеть башкой, искать душманов.
Достаточно быстро группа Старцева преодолела небольшой ручей на дне ущелья, зелёнку, не обнаружила засады и полезла на скалы.
Группа Манчинского «непонятной колонной» вошла в зелёнку. Если со Старцевым работала визуальная связь, можно было обмениваться сигналами, например, помахать рукой или показать жест откуда кровь из вены берут, то с Манчинским в зелёнке условились держать связь по радиостанции. Если его группа влопается в душманскую засаду, то как говорят мои друзья белорусы: - «Утописся – да дому не прыходь», лишь звони по Р-148, вдруг мы успеем прибежать, пока все будут целыми. Ахмед Сулейманов, похоже, не шутил насчёт звания Героя Советского Союза.
Сержант Александр Манчинский и рядовой Сулейманов Ахмед в кишлаке. Панджшер 1984 год.
Не могу точно сказать, сколько прошло времени, на войне я часов не носил, но, по большому счету, мне было очень сильно похрен, сколько чего и куда прошло, я изо всех сил сосредоточился на мандраже, с ужасом думал каким образом полезу на крутые скалы с тяжеленным вещмешком за плечами. Снаряжение на мне весило килограммов пятьдесят, да сам я – семьдесят. Сколько раз я смогу подтянуть на руках вес более центнера? Нисколько. Значит такую массу надо перемещать за счет силы ног, нижние конечности у человека значительно сильнее верхних. Надо, как обезьяна, хвататься за булыжники ногами и поднимать сто двадцать килограммов вверх по почти вертикальной каменной стене. Эти печальные мысли напомнили старинный анекдот: пацаны разных национальностей заспорили от кого произошли люди на нашей планете. Грузин утверждал – от грузин, первый человек был потомком обезьяны по имени Шемпанидзе. Чеченец возразил – все люди произошли от чеченцев, а чеченцы от обезьяны Чи-чи-чи. Еврей сказал - первым был Абрам Гутан. Армянин уверял – первым был Макакян. Укранинец сказал – Гиббоненко. По версии белоруса прародителем всех людей является белорусская обезьяна Гаўрыла. Получается, я, житель Минска, должен уподобиться Гаўрыле, и хвататься за скалы скрюченными пальцах всех конечностей, как за ветки баобаба. Но у меня ноги в полусапожки обуты, они за камни хвататься не способны!
В армии всем было безразлично, боюсь я высоты, или не боюсь, лечится эта хрень или не лечится. Нам дали приказ забраться на отвесную скалу, и всё сходилось к тому, что я сейчас на неё полезу.
Предчувствия, как говорится, меня не обманули. Группа Старцева на Черной Горе поднялась достаточно высоко. Рогачев по рации перетёр обстановку с Манчинским и дал команду на подъём. Всем на подъём и мне, блин, тоже! Пусть бы он оставил меня под горой, пусть бы придумал какое-нибудь другое задание, я выполнил бы как нефиг-нафиг, только бы не лазать по скалам с вещмешком железа на горбу! Но командир не сделал исключений ни для кого и что мне оставалось? Повалиться на землю и заскулить, как Вова Ульянов: - «Я дальше не пойду»? Не мог я так поступить, был не готов морально обосраться перед пацанами и Рогачевым. Кстати, а куда делся Вова? В вертолёте я его не видел, в кишлаке тоже. Видимо, Рогачев оставил его на броне, но я этого не заметил. Странно, всё время старался держаться на указанном расстоянии от командира – семь метров, но почему-то эпизод про Вову обошел меня стороной.
По команде Рогачева рота поднялась с позиций и двинулась из зелёнки к Черной Горе, я не стал скулить и валяться на тропе, стиснул зубы, подошел к, вертикальной стене из камня и подумал – за что же тут ухватиться? Хвататься было не за что, я перекинул пулемёт с правого плеча за спину, поднял вверх руки, согнул пальцы крючками и, как только они за что-то непонятное зацепились над головой, полез, блин, вверх. За что цеплялся – не понял, вспомнил дурацкий совет, мол, не надо смотреть вниз, иначе закружиться голова… Это полная ерунда, а не совет. После того как я поднялся на несколько десятков метров по вертикальной, раскалённой на солнце черной стене, фактически, с пианиной на горбу, голова закружилась и без взглядов вниз. Пальцам моим пришел трындец, дыхалке - трындец, ногам - трындец, они тряслись от напряжения, а присесть и передохнуть на тубареточке никак не получалось. Потому что не бывает табуреток на скалах с уклоном 81,6 градуса.
Если бы я остановился и попытался перевести дух, мне пришлось бы болтаться над пропастью точно с таким напряженьем, как если бы я лез наверх. Оставался всего один вариант - долезть до конца маршрута и всё, другого варианта действий не было, я попытался переключить внимание, мысленно уйти от осознания полной безнадёги. Подумал – раз бойцы из группы Старцева, до меня здесь прошли, со скал гроздями не падали, значит и я, по идее, должен пройти. Более того, согласно одного из основных Законов Философии, количество завсегда переходит в качество. Значит количество пройдённых вверх метров однозначно перейдет в качество … падения … я уже настолько высоко забрался, если сорвусь и грохнусь с этой отвратительной Черной Горы, то мне даже больно не станет, не будет таких жутких мучений как ежели кляссером по башке. Слабое, конечно, утешение, но оно лучше, чем никакого.
По мере продвижения вверх по отвесным скалам, я ощущал себя хуже и хуже. Воздух казался разреженным, не содержащим кислорода, я задыхался, мои пальцы превратились в какие-то грязные скрюченные загогулины, в грабли, которые больше никогда не смогут рисовать и писать авторучкой, только лишь чесаться прямо через тулуп. Они никогда в жизни не разогнуться и никогда не согнуться. В трамвае билетик в компостер буду засовывать, как бобёр, двумя передними зубами.
Сколько времени длилось это самоистязание, сказать не могу, на Черную Гору я выполз на карачках в полуобморочном состоянии. Между скал и каменных нагромождений кое-где стали появляться просветы земли, я встал раком в одном из них, тяжело дышал в землю и сам с себя тихо дурел - не сдох, не сорвался, до сих пор был жив, невероятно! Руки мои колбасило от перенапряжения мелкой дрожью, ноги колбасило крупной дрожью, грудную клетку разрывало хрипами лёгких. Не знаю, кому было трудней себя преодолеть. Ахмеду, добровольно вызвавшемуся в разведку, или мне побороть боязнь высоты на этих скалах, с-с-сука, если когда-нибудь сделаюсь Министром Обороны, дам себе звание Героя! Нет, ладно, Героя – Ахмеду, а себе дам... себе дам …
- Веселей, бойцы, веселей! – Взмыленный Рогачев поднялся передо мной с четверенек на ноги, пошел по гребню горы, продолжил руководить подразделеньем. – Не расслабляемся, занимаем боевые позиции!
По примеру командира поднялся и я, пошатываясь, пошел по хребту, попытался оценить обстановку и занять правильную позицию для моего пулемёта.
В кишлаке под Черной Горой шел бой - очередями стреляли автоматы, ухал противотанковый гранатомёт. Оказалось, под «нашим» хребтом в одном из домов засела разведрота. Вокруг, как положено, располагалась зелёнка, а в ней засели душманы. Много душманов. Они вели огонь из стрелкового оружия по окнам, не давали разведчикам высунуться и в то же время методично долбили по стене из гранатомёта, старались разрушить дом и завалить обломки на разведчиков. Мне стало понятно куда и зачем Рогачёв так быстро нас вёл - выручить пацанов. Душманы очень плотно наседали, очень близко подобрались к дому, авиацию и артиллерию в такой обстановке применять нельзя, ибо огнём побьёт наших. Поэтому на господствующую высоту «вспорхнула» Седьмая рота с задачей «дать просраться» душманам.
Позицию я выбрал среди больших камней сообразно полученной задачи, стянул с горба пулемёт, поставил на сошку. Дом с разведчиками отсюда был виден отлично, душманы в зелёнке - нифига. Зато их хорошо было слышно по выстрелам. Разведчики находились внутри дома под прикрытием толстых глинобитных стен. Огонь нашего стрелкового оружия тех стен не пробьёт, разведчикам вреда не причинит. А душманам очень даже наоборот. Плотная листва скрывала их от нашего глаза, но никак не защищала от наших выстрелов. Лежащего или сидящего среди камней душару пуля, пущенная сверху, пробьёт навылет и отправит с поля боя в потусторонний мир. Главное, стрелять поплотней, чтобы пули, как говорится, тёрлись друг об друга.
- Рота, огонь! – Скомандовал Рогачев.
- Т-р-р-р-р, тра-та-та-та! – Отозвалось несколько десятков стволов.
Конечно же, я предполагал, что рота вооруженных автоматическим оружием мужиков, может сделать много шума. Но огонь получился настолько плотный, что я немного прифигел.
Внизу в один момент всё стихло.
- Обстреливаем пути возможного отступления противника! – Заорал сквозь грохот стрельбы Рогачев. Сам он практически не стрелял, руководил боем:
– По скоплению деревьев за дувалом! Огонь!
- Т-р-р-р-р, тра-та-та-та!
Не завидую тем душманам, которые залупились на разведроту. Думаю, сегодня они будут сдавать кросс по скоростному сматыванию по пересеченной «зелёнке». Кто добежит.
- Так всё! Прекратить огонь! – Рогачев занял позицию в самой верхней точке «нашей» горки. Он крутил башкой, высматривал кто не выполняет его команды. – Перезаряжаем магазины. Касьянов, ко мне! Связь давай.
