Дольник — это как джаз в поэзии: правила есть, но их можно нарушать, создавая нечто уникальное и непредсказуемое.

Продолжаем вспоминать самые популярные в русской поэзии размеры и на очереди у нас, наверное, одна из самых сложных тем – так называемый «дольник» или «паузник».

Поскольку он занимает промежуточное положение между силлабо-тонической и тонической системами стихосложения, то требует особенно аккуратного отношения к себе именно потому, что расшатывает строгие классические рамки и предоставляет автору рискованную, во многом обманчивую свободу.

Каковы основные признаки дольника? Во-первых, ритм здесь создаётся чередованием сильных мест (иктов), обычно соответствующих ударным слогам, и слабых (междуиктовых интервалов), соответственно, безударных.

Во-вторых, объём междуиктовых интервалов непостоянен, в отличие от силлабо-тонических размеров, типа ямба, хорея и т.п. В дольнике они варьируются в диапазоне одного-двух, реже - трёх слогов. При этом различия в объёме интервалов компенсируются при чтении путём растяжения слогов, появления пауз между слогами. Счёт стиха ведётся не по стопам, а по числу сильных мест - иктов.

Существует классификация разновидностей дольника по количеству ударных слогов:

1. Двухиктный двухударный дольник;

2. Трёхиктный трёхударный – самый распространённый в русской поэзии;

3. Четырёхиктный, четырёхударный;

4. Урегулированные дольники – с равным количеством ударных слогов в строках;

5. Разноударные дольники – те, в которых число ударений меняется, что особенно характерно для Маяковского.

Неурегулированные дольники – те, в которых допускаются лишь единичные отступления от общей формулы.

Первые попытки использования дольника в русской поэзии обнаруживаются ещё в конце XVIII века - например, у Г. Р. Державина в «Оде на взятие Варшавы» (1795) . У романтиков размер хоть и присутствовал, но нечасто – у М. Ю. Лермонтова, А. А. Фета, Ф. И. Тютчева, А. А. Григорьева.

Гораздо активнее его применяли в переводах немецкой и английской поэзии – например, в переводе Жуковского стихотворения Гёте «Жалоба пастуха».

Куда сильнее полюбился дольник авторам Серебряного века, которые ощутили именно в нём способ имитации живой разговорной речи, ломки классической ритмики, а также особую музыкальность, более соответствующую духу времени. Валерий Брюсов не только экспериментировал с размером в стихах, но и ввёл сам термин «дольник» в своих теоретических работах по стихосложению, где, впрочем, трактовал понятие «дольник» куда шире, чем это принято сейчас.

Встречается дольник и у Александра Блока – в том числе и в достаточно известных вещах, как то:

Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.

Анна Ахматова вообще выработала свой особый стиль, иногда называемый «ахматовским дольником». В основе его лежал трёхстопный анапест, и отдельные строки могут идеально соответствовать этому размеру, однако в других – чаще всего на второй или третьей стопе, ударные слоги вылетают, создавая нервный, ломаный ритм. Поскольку дольник, используемый Ахматовой, в основном трёхиктный, связь с анапестом окончательно не рвётся, однако количество безударных интервалов при этом плавающее, допускаются сжатия и растяжения - примеры можно встретить в некоторых фрагментах «Поэмы без героя»:

Были святки кострами согреты,
И валились с мостов кареты,
И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью,
По Неве иль против теченья, —
Только прочь от своих могил.

Маяковский, работая с разноударным дольником, достигал в стихах мощной экспрессии, которая среди прочего делала его строчки весьма эффектными при чтении вслух, с эстрады или трибуны.

Свой вклад в развитие приёма внесли также Николай Гумилёв, Марина Цветаева, Зинаида Гиппиус, Сергей Есенин и т.д. В более поздние времена переживший расцвет дольник не вышел из употребления, однако зачастую мог смешиваться с вольным, акцентным стихом, с тактовиком.

Даже в поздние сталинские годы, когда основной тенденцией считалось тяготение к классической гладкописи, некоторые авторы - например, Алексей Фатьянов, прибегали к дольнику для имитации народных песенных интонаций. По той же самой причине размер был взят на вооружение бардами-«шестидесятниками» - Окуджавой, Галичем, Высоцким, а также представителями литературного андеграунда – Бродским, Рейном, Кибировым и многими другими, стремившимися вернуть в поэзию экспериментальное начало, новаторские выразительные средства.

Один из многочисленных примеров рваной ритмики у Высоцкого, удачно подчёркивающий напряжённость, экстремальность ситуации:

Он не вышел ни званьем, ни ростом.
Нe за славу, нe за плату -
На свой, необычный манер
Он по жизни шагал над помостом -
По канату, по канату,
Натянутому, как нерв.

Наконец, трёхиктный и четырёхиктный дольники оказались наиболее удобными для разговора с читателями у тех авторов, которые громко заявили о себе уже в эпоху интернета. У них своё чувство ритма, своё понимание современного языка, свой почерк и индивидуальный стиль. И хотя нынешняя популярность размера не сравнима с тем расцветом, который наблюдался у модернистов столетней давности, видимо, ближайшее будущее ещё может принести кое-какие любопытные открытия и в этой области.

Автор статьи - Олег Гальченко

Источник публикации - литературное сообщество СоНеТ

В фильме Эльдара Рязанова «Служебный роман» (1977) есть деталь, которую зритель замечает не сразу: на стене в квартире Людмилы Прокофьевны висит репродукция «Девушки в матроске» Амедео Модильяни.

Рязанов, внимательный к символам, использовал её не случайно. Картина задаёт тон сцене — тон тихой, скрытой страсти, которая когда‑то определяла судьбы людей, живших совсем в другое время.

История этой картины и её появления в кадре уходит в начало XX века, в Париж 1910–1911 годов, когда молодая Анна Ахматова впервые оказалась в Европе. Именно там произошла её встреча с Амедео Модильяни — встреча, которая быстро переросла в один из самых загадочных эпизодов её биографии. Ахматова позже признавалась, что художник поразил её свободой, внутренним огнём и тем особым взглядом, который умел видеть в человеке больше, чем он сам готов был показать.

Их знакомство длилось недолго, но оставило след, который Ахматова не смогла забыть. Когда её муж, поэт Николай Гумилёв, отправился в Африку — в своё знаменитое путешествие к озеру Чад, — Анна вновь вернулась в Париж. В воспоминаниях она почти не говорит о причинах, но легенда утверждает, что её влекло туда не только желание увидеть Европу, но и Модильяни.

При расставании художник подарил ей несколько своих работ. Большую часть Ахматова, как говорят, прятала долгие годы, чтобы не раскрывать тайну отношений. Но один рисунок — тот самый, который, по преданию, висел в изголовье её кровати до конца жизни, — она оставила на виду.

Спустя девять лет после их последней встречи, в 1920 году, Ахматова случайно наткнулась в художественном журнале на небольшой некролог. В нём сообщалось о смерти «хорошего художника» Амедео Модильяни, умершего в январе того же года в возрасте тридцати пяти лет. Мировое признание пришло к нему лишь спустя два года — слишком поздно, чтобы он мог его увидеть.

Ахматова молчала об этом эпизоде более полувека. Только в начале 1960‑х, вновь оказавшись в Париже, она позволила себе вернуться к воспоминаниям. Тогда же она впервые открыто рассказала о художнике и о том, что среди многочисленных портретов Модильяни есть серия из двенадцати изображений молодой черноволосой женщины — той самой, которую он называл своей музой.

Эта история, соединяющая два мира — русский Серебряный век и парижскую богему начала XX столетия, — давно стала частью культурного мифа. И Рязанов, человек тонкого вкуса и глубокого знания литературы, одной деталью в «Служебном романе» напомнил зрителю о том, что истинная любовь — всегда больше, чем обстоятельства, и что сказку мы создаём сами, даже если она длится всего несколько недель.

В память о Модильяни Ахматова оставила стихотворение, которое стало одним из самых тихих и личных в её поздней лирике:

Мне с тобою пьяным весело —
Смысла нет в твоих рассказах.
Осень ранняя развесила
Флаги жёлтые на вязах.
Оба мы в страну обманную
Забрели и горько каемся,
Но зачем улыбкой странною
И застывшей улыбаемся?
Мы хотели муки жалящей
Вместо счастья безмятежного...
Не покину я товарища
И беспутного и нежного.

ОБО МНЕ: Фотограф, видеограф, турист, путешественник. Живу поездками и сопровождаю группы туристов. Снимаю кино, которое потом видят три страны в своих телевизорах. Мои фильмы: https://rutube.ru/video/16afb6c7f40f56aa32e3f4caf63b4d55/

Всем привет!

Я уже довольно долго ничего не публиковала. В прошлую неделю случилось кое-что печальное в моей жизни, и мне пришлось бросить все силы на это событие. Так что посты по истории нашего мира в худпро пока так и остались на уровне заготовок, и мне нужно будет время, чтобы их довести до ума. Поэтому я решила рискнуть и предложить здесь свой старый пост, посвященный Анне Ахматовой. Но не будет ни скучной биографии, ни унылого анализа творчества, какими обычно их преподносят в школе. Только то, как видела и вижу данного поэта я, и что для меня значило её творчество. И каким в действительности было это творчество.

Об Ахматовой я порывалась написать очень давно, и всё никак не находила ни времени, ни сил, ни повода. Этот пост я впервые опубликовала в своей личной группе (ВК) почти три года назад. И вот решила поделиться этим здесь и сейчас, потому что ни на что другое сил сейчас всё равно нет.

А побудило меня тогда этот текст написать негодование, возникшее у меня после одного довольно-таки неприятного и несправедливого поста на АТ от «профессионального критика».

Пост назывался «Ахматова. Пример анализа личности поэта по стихам и воспоминаниям современников». Не буду сейчас говорить, что я думаю об авторе и её манере писать и вести дискуссию, и разъяснять, почему анализ творчества – это одно, а воспоминания современников – это совсем другое, но меня ещё тогда поразила та удивительная выборочность стихов и «мнений современников», которые фигурировали в тексте.

Посыл сводился к тому, что Ахматова якобы была самодовольной и честолюбивой пустышкой, которая только и умела в жизни сплетничать, а стихи писала лишь «про страдашки от любоффи». При этом ни слова о её судьбе – о реакции на революции 1917-го года, о расстреле Николая Гумилёва, об арестах сына, о войне, цензуре, преследованиях и прочих немаловажных вещах. Сплошное полоскание грязного белья с выводами, высосанными из пальца. Но об этом и без меня сказали тогда.

А я вот хочу рассказать о той Ахматовой, которую, как читатель, знала я, вспомнить те стихи, которые врезались в память мне, а было их немало. Одно из самых знаменитых из них – это «Когда в тоске самоубийства…», написанное в 1917-м году, наверняка многим знакомы слова:

<…>

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: «Иди сюда,

Оставь свой край, глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,

Из сердца выну черный стыд,

Я новым именем покрою

Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух.

Что-то не похоже это на «страдашки по ушедшей любови». Можно сколько угодно говорить о том, что осталась она на родине от неуверенности в том, что сможет устроиться хорошо за границей, но факт остается фактом: и возможность уехать, а после 1921-го года и весомые причины у неё были. В 1922-м году она написала стихотворение «Заболеть бы как следует, в жгучем бреду…». Странно, но только спустя долгие годы после того, как я впервые его прочитала, я в полной мере поняла и прочувствовала, о чем оно: когда реальность кажется настолько невыносимой, что ты готов уйти от неё даже в болезненные галлюцинации:

«Заболеть бы как следует, в жгучем бреду

Повстречаться со всеми опять,

В полном ветра и солнца приморском саду

По широким аллеям гулять.

Даже мертвые нынче согласны прийти,

И изгнанники в доме моем <…>».

Когда речь идет о жизни и смерти, люди уже меньше склонны сомневаться и думать о комфорте. Значит, было и что-то ещё, что удерживало её в СССР? Патриотизм? Может быть. Ну, или, по меньшей мере, сын.

«Плохая мать» и «не умеющая любить» Анна Ахматова в 1935-м году писала самому Сталину письма, чтобы добиться освобождения и сына, и своего фактического мужа, Пунина (того самого, кстати, на которого ссылается «профессиональный критик», цитируя его гадости о бывшей: «Она невыносима в своем позёрстве, и если сегодня она не кривлялась, то это, вероятно, оттого, что я не даю ей для этого достаточного повода», «Аня, честно говоря, никогда не любила. Всё какие-то штучки: разлуки, грусти, тоски, обиды, зловредство, изредка демонизм. Она даже не подозревает, что такое любовь»). Это при том, что заступаться за политзаключенных в те годы могло быть так же опасно, как попасть под арест самому.

Спустя ещё несколько лет всё та же Ахматова стояла в очередях с передачками и слала посылки, без которых Л.Н. Гумилёв мог бы и не пережить своего заключения. В те же годы она начала создавать поэму «Реквием». Сама она писала об этом так:

«В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шёпотом):

— А это вы можете описать?

И я сказала:

— Могу.

Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было её лицом».

Ещё со школьных лет мне врезался отрывок из этой поэмы:

Приговор

И упало каменное слово

На мою еще живую грудь.

Ничего, ведь я была готова,

Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:

Надо память до конца убить,

Надо, чтоб душа окаменела,

Надо снова научиться жить.

А не то... Горячий шелест лета,

Словно праздник за моим окном.

Я давно предчувствовала этот

Светлый день и опустелый дом.

Оттуда же:

Семнадцать месяцев кричу,

Зову тебя домой,

Кидалась в ноги палачу,

Ты сын и ужас мой.

Все перепуталось навек,

И мне не разобрать

Теперь, кто зверь, кто человек,

И долго ль казни ждать.

И только пыльные цветы,

И звон кадильный, и следы

Куда-то в никуда.

И прямо мне в глаза глядит

И скорой гибелью грозит

Огромная звезда.

Мне, хвала всем высшим силам, не понять в полной мере глубины и всего трагизма этих слов, потому что я не была на месте Ахматовой, но даже меня эти стихи тронули до глубины души, потому что они прекрасно передают весь ужас, беспомощность и обреченность тех, кого большой террор всё-таки затронул, и нужно, как по мне, быть слепым, чтобы эти стихи пропустить мимо глаз и не заметить, и напрочь лишенным совести и эмпатии, чтобы, заметив, сделать вид, что их не было.

Отлично помню я и стихи Ахматовой, датированные военными годами, особенно мне запомнились два из них – «Ташкент зацветает» (1944) и «Освобожденная» (1945), но приведу лишь второе, поскольку оно короче:

«Чистый ветер ели колышет,

Чистый снег заметает поля.

Больше вражьего шага не слышит,

Отдыхает моя земля».

Именно в Ташкент из осажденного Ленинграда уже немолодая Анна Ахматова и попала, в конце концов, после эвакуации. Но с окончанием войны, за время которой она также написала немало и других сильных стихотворений, не закончились беды самой поэтессы: в 1949-м году вновь был арестован её сын, который на этот раз, несмотря на все её попытки ему помочь, получил в качестве приговора десять лет лагерей. Не помогла даже её «сделка с совестью», о которой Лидия Чуковская в «Записках об Анне Ахматовой» писала так:

«Цикл „Слава миру“ (фактически — „Слава Сталину“) написан Ахматовой как „прошение на высочайшее имя“. Это поступок отчаяния: Лев Николаевич был снова арестован в 1949 году».

Довелось мне прочитать, дескать, «выставили бедную Ахматову жертвой, а она вон как вождя славила». Да-да, конечно. Только в 1946-м году её творчество подвергли партийной критике, её саму исключили из Союза писателей, и с 1925 по 1939 год, а затем с 1946 по 1955 её поэзия не печаталась совершенно, кроме стихотворений из того самого цикла «Слава миру!». В 1949-м году, на минуту, Ахматовой было уже шестьдесят лет, других близких во всех смыслах родственников, кроме сына, у неё не было, а в анамнезе серьёзные заболевания, включая туберкулез.

24 апреля 1950-го года она написала Сталину письмо с просьбой освободить сына, которое осталось без ответа, а 14 июля 1950-го министр госбезопасности СССР В.С. Абакумов отправил Сталину докладную записку «О необходимости ареста поэтессы Ахматовой». Сделано это не было, а в марте 1953-го Сталин умер, и гонения через некоторое время прекратились. В 1956-м году Лев Гумилёв был реабилитирован и вернулся на свободу, но отношения с матерью у него, похоже, так никогда и не нормализовались: он был убежден, что пострадал за родителей, и что Ахматова сделала недостаточно для его освобождения.

В 1962-м году Ахматова закончила «Поэму без героя», над которой работала больше двадцати лет. Ознакомилась с ней я только сегодня, есть там такие строки:

«<…>А веселое слово- дома

Никому теперь незнакомо

Все в чужое глядят окно

Кто в Ташкенте, кто в Нью-Йорке

И изгнания воздух горький,

Как отравленное вино<…>».

В 1965-м году был издан сборник «Бег времени», а через примерно полгода поэтесса умерла в возрасте 76 лет от сердечной недостаточности в санатории «Подмосковье» в Домодедово.

Итак, какие напрашиваются выводы? Первое своё стихотворение Анна Ахматова, если верить некоторым сведениям, написала в 11 лет. В 1917-м году ей было 27-28 лет, и до этого она действительно писала преимущественно любовную лирику. Но о чём ещё писать молодой, полной жизни, женщине, как не о любви? Почему, собственно, нет? Чем эта сторона жизни хуже других? И как можно обо всём творчестве поэта, длиною в шестьдесят пять лет(!), судить по 15-17 из них?

Для меня Анна Ахматова – поэт глубокий и многогранный, переплавлявший в стихи мысли, чувства и жизненный опыт, порой не только свои собственные, но и других людей. Я считаю, что, если в поэзии читатель обнаруживает себя самого, то, что ему откликается, то эти стихи уже неплохи. Если это ещё ярко написано и вызывает сильный отклик, то эти стихи талантливы. Стихи Ахматовой вызывают лично у меня бурный отклик. Ставьте лайк, если у вас – тоже.

Увлекаюсь последнее время нейросетями!
Раньше пыталась петь сама, результат был смешной и жалкий.
Нейросеть дала возможности совершенно иного уровня.

Не я первая и не я последняя пытается спеть серебряный век.
Мне кажется он очень созвучен нашему времени.

Насчет Ахматовой...

Честно скажу вам, не люблю я Ахматову. Только два, нет пожалуй, три стихотворения мне у нее нравятся.
Сероглазый король, то, из которого я сделала песню, и еще про чёрную овцу.
"Я приснюсь тебе чорной овцою"
(Надо будет забацать леденящие кровь завывания про чорную овцу, но потом.)

Я очень довольна в этот раз нейросетью, как она сделала песню. Прям нравится-нравится. И отстраненный неживой голос. И противная резиновая электроскрипка.
И возвратное такое печальное тыгдын
ближе к завершению.
Супер!

Я на эту песню придумала клип, сюжет клипа:
Девушка, похожая на Анну Ахматову (и на Деми Мур) танцует танцы на пилоне в клубе с бордовыми стенами.
Она влюблена в охранника. Он здоровый как шкап. И к ней холоден. Абсолютно индифферентен.
Она танцует и время от времени встречает его индифферентные (ого какое слово) безразличные к ней глаза.
В кармашке пиджака у охраны острый платочек под цвет галстука и стен. Он трансформируется в красный тюльпан.
Потом этот тюльпан такой психоделик вырастает огромный и трансформируется в красную машину с открытым верхом.
Герои едут в красной машине.
Девушка кладет голову на плечо краснотюльпановому. А тот смотрит на дорогу таким же мёртвым зомбическим взглядом, каким смотрел давеча на героиню. Вопреки песне мужик вообще не красивый, квадратный и лысый.
Но о вкусах не спорят.
Вряд ли нейросеть сделает нормальный клип. Учитывая то, какие картинки она создала. Ахматова и чувак в пиджаке вообще никуда не годятся.
Ахматова с тюльпанами в голове в мире стимпанка получше немного. Но, увы, совсем почти нет портретного сходства с Ахматовой, которая была предложена для этой работы на фотографии.
Ну а теперь - после долгой прелюдии - песня.
(Создана нейросетью
https://t.me/easysongbot?start=ref_5510660811
на стихи Анны Ахматовой)
(Картинки созданы тоже этой же нейросетью, она создает и видео, но видео я мало пробовала делать, дороговато, а результат не устраивал)