Будущий художник с раннего детства проявил удивительные способности к рисованию, к музыке. Ованес Айвазян, как его нарекли при рождении, самостоятельно учился играть на скрипке, копировал гравюры из книг. Его большой семье жилось тяжело после того, как в Феодосии разразилась эпидемия чумы, и пошатнулось дело его отца-торговца. Содержать семью помогала мать будущего художника, искусная вышивальщица. Именно от нее мальчик унаследовал талант к искусству, с ее помощью начал развивать свои художественные способности. Несмотря на все тяготы, детство художника было счастливым. Именно тогда он получил первые впечатления о природе, об окружающем мире и о народе, во многом определившие его творческий путь. Мальчик полюбил море и хранил это чувство в своем сердце всю жизнь.

(Рыбаки на берегу моря. 1852)

На протяжении жизни Иван Константинович провел множество времени в путешествиях, объездил Европу, посетил Новый свет. Его творческое наследие поражает разнообразием: неаполитанские рассветы, туманы над ниагарским водопадом, турецкие берега. Романтизм, эмоциональность, искренность его картин снискали ему славу среди любителей искусства. Единство моря и неба, воды и воздуха в каждом из его полотен создает неповторимое сочетание. Ощущение, будто художник запечатлел краткий миг, который в природе никогда больше не повторится, но навечно останется в памяти.

Творчество Айвазовского по праву считается морской энциклопедией, художник преклонялся перед могучей природой. В его картинах можно увидеть любое из состояний, в котором пребывает водная стихия: от мирного штиля и игривого волнения, до сметающего все на своем пути шторма. Любое время суток, будь то тихий рассвет, палящий полдень или волшебный вечер, играют своими особенными красками и создают свое собственное настроение. Морские волны окрашиваются во множество оттенков, от иссиня-черных до небесно-голубых, от ультрамариновых до лимонно-зеленых. При написании картин Айвазовский полагался на собственную память, лишь изредка использовал метод пленэра. Проведя всю жизнь вблизи водной стихии, он научился передавать полотнам свои собственные мысли, чувства и эмоции.

Центральное место в творчестве Айвазовского занимает идея безграничной силы природы и ее двойственности. Она забоится о людях, окружает их красотой и изобилием. А в один миг может все разрушить, погубить множество жизней. Значительная часть его творческого наследия посвящена именно бурному морю. Показывая разгулявшуюся стихию, художник, как правило, изображал и людей, противостоящих ей, спасающих друг друга. Мысль, что после шторма придет покой, после бури обязательно выглянет солнце – основа мировосприятия Айвазовского. Идея обновления мира через хаос, достойная античных философов, воплотилась в его полотнах. Волны высотой в мачту, срывающийся ветром парус – все это наполняет ужасом души людей. Человеческие фигуры так малы по сравнению с бескрайней стихией, кажется, будто они борются за жизнь из последних сил. Противостоять природе не так просто, но возможно. В этом и заключается оптимизм художника, его вера в силу человеческого духа. Сюжеты его картин разворачиваются в разные моменты: то это кульминация бури и сильнейший порыв ветра, то затихающий шторм и проглядывающее в облаках солнце. Неизменно одно – автор всегда оставляет надежду на благополучный исход. Стоит присмотреться, и в самых мрачных его картинах можно увидеть штрихи голубого неба, предвестники грядущего избавления. Еще немного, и ветер утихнет, корабль вернется в безопасную гавань, люди спасутся. Умение стойко переносить беды и надеяться на лучшее – в этом жизнестойкая философия художника, которую он обрел, проведя детство бок о бок со стихией. Об этом и повествуют многие его произведения.

(Буря. 1868)

Особую роль в передаче настроения картин Ивана Константиновича играет свет. Он отражается в воде, подсвечивает облака, наполняет картины воздухом. Свет – символ мечты, веры в чудо. На картинах всходит солнце и дает надежду на хороший день. С закатом завершаются дневные дела, и приходит пора отдохнуть от трудов. По ночам луна светит над землей и позволяет найти путь во тьме. Свет и есть жизнь.

(Море. Коктебель, 1853)

Удивительная атмосфера, наполняющая картины Айвазовского, делает их по-настоящему эмоциональными и искренними. Создает нечто большее, чем обычную зарисовку пейзажа. В этом и проявился талант художника – вдохнуть жизнь в полотна, на которых, казалось бы, изображена бездушная стихия. Море дышит и живет, в унисон с ним дышат и живут люди на его берегах.

Баянометр показывает картины, но пост про Айвазовского без картин Айвазовского не имеет смысла.

Настало 17 июля 1880 года — день рождения Ивана Константиновича. Художнику исполнилось шестьдесят три года. В этот день Айвазовский широко открыл двери своей галереи для многочисленных гостей. Зал был окрашен в пурпурный цвет. На стенах висели последние картины Айвазовского. Среди них выделялась поэма в картинах о Христофоре Колумбе. Галерею украшали бюсты Пушкина, Глинки и Брюллова, античные скульптуры, масса зелени и цветов, национальные и морские флаги. Задняя стена сцены была расписана самим Иваном Константиновичем — на ней и изобразил живописный вид Неаполя.

Гости устроили овацию Ивану Константиновичу, потом начали осматривать картины. После осмотра Айвазовский пригласил всех к праздничному столу. За огромным столом во всю длину зала поместились почетные феодосийцы и гости из других городов. На празднество Айвазовский созвал лучших музыкантов и певцов. Самое почетное место среди них занимал седой, как лунь, Хайдар. Престарелый рапсод все не расставался со своей скрипкой и продолжал радовать слух и сердца феодосийцев.

Когда в бокалы налили шампанское, городской голова обратился с приветственной речью к Ивану Константиновичу.

Он говорил о безмерной гордости Феодосии — колыбели таланта Айвазовского, о его мировой славе, о доброте, проявляемой им постоянно к феодосийцам, и огласил постановление феодосийской городской думы — присвоить художнику звание почетного гражданина города Феодосии. В этой же речи было сказано, что улица, на которой родился художник, будет названа его именем и, что от его дома проведут бульвар Айвазовского. Свою речь городской голова закончил словами:

— Да здравствует славный художник и доблестный гражданин наш Иван Константинович Айвазовский на многие лета!

Потом речи произносили и другие гости. Полковник Юст говорил о Феодосии — родине Айвазовского.

— Счастлива земля, именующая его своим сыном! — воскликнул он.

Эти слова были покрыты рукоплесканиями и торжественной музыкой.

А вечером, когда Айвазовский со своими гостями отправился на прогулку в городской сад, его встретили звуки марша.

В центре сада висел большой фотографический портрет Айвазовского, украшенный лавром и живыми цветами.

Взвился фейерверк. В саду все время сверкали три сплетенные буквы: „И“, „К“, „А“ — вензель художника. Праздник в саду продолжался до глубокой ночи.

Мечта Айвазовского о школе для начинающих художников начала исполняться. Первыми в галерее появились феодосийские гимназисты. Они приходили сюда снимать копии с картин Айвазовского.

Айвазовский дал объявление в газеты об открытии им галереи и о том, что к нему могут приезжать учиться молодые художники.

Сразу со всех концов России в Феодосию стали приходить письма. На следующее лето к Айвазовскому понаехали юноши-художники. Многие из них учились в Петербургской Академии художеств. Они заполнили зал галереи. Часто Айвазовский спускался к ним из своей мастерской. Иногда он отбирал у ученика кисть или карандаш и сам начинал писать. Ученики окружали художника и с завистью и восхищением следили за его работой. Но чаще Айвазовский звал учеников в мастерскую и при них писал свои новые картины.

Однажды, следя, как легко работает художник, один из учеников спросил его:

— Иван Константинович, сколько картин вы написали за всю вашу жизнь?

— Я сам этого не знаю, — ответил художник, отходя от картины и внимательно вглядываясь в нее издали.

— Неужели же вы не ведете им списка?

— Не веду и никогда не вел… Да и не в количестве, понятно, дело! — прибавил он с улыбкой, между тем как из-под кисти его, казалось, так и брызгала живая, прохладная волна. — Одно могу сказать вам: я написал гораздо более четырех тысяч картин… Конечно, число картин моих велико, даже очень велико в сравнении с тем, в особенности, ограниченным количеством картин, какое пишут обыкновенно другие художники. Но, право, это вовсе не так удивительно, как может казаться на первый взгляд. Я так страстно предан искусству, так горячо люблю его всеми силами души, что положительно не могу провести без него дня. Поэтому, когда мне случается во время моих путешествий по Европе пробыть несколько дней в дороге, я бываю просто несчастным человеком, и если бы вы знали, как дорого бы я дал в такие моменты, чтобы взять в руки свою кисть и палитру!.. Поэтому я всегда удивлялся и никогда не пойму того, как у многих художников, людей с несомненным дарованием, начатая картина иногда по неделям стоит без движения под тем предлогом, что они ждут вдохновения, чтобы продолжать ее. Это для меня непостижимо, и с этим я никогда не соглашусь, настолько не соглашусь, что готов очень часто объяснять такое, по-моему, непростительное бездействие недостатком энергии, воли — усадить себя за работу, или даже просто ленью.

— Но как же, в самом деле, писать без вдохновения?.. Нет его — и конец! Из пустого колодезя не зачерпнешь воды!.. — возразил кто-то из учеников.

— Бесспорно. Поэтому-то, между прочим, я всегда был и буду таким горячим противником порядков, существовавших при мне в академии, когда вдохновение „по расписанию“ было подчинено бою часов, когда по звонку мы, ученики академии, должны были вдохновляться и идти рисовать, а затем по звонку же охлаждаться и настраиваться вновь определенным образом для слушания уроков алгебры и других предметов. В нашем искусстве, плоды которого достигаются, как и во всех специальностях вообще, только настойчивым трудом, более чем где-нибудь важно не распускать себя… Художнику в сравнении с человеком всякой другой профессии гораздо легче именно „распустить себя“, потому что для нас во всякую минуту готова отговорка: „не расположен писать“, „нет вдохновения“. И я должен сказать, что отговорка эта тем опаснее, что ею художники очень часто просто сами себя вводят в заблуждение и подолгу бездействуют. Тут так часто кроется самообман. Все дело в том, что нужно приучить себя прежде всего к труду, нужно довести себя до того состояния, чтобы внешняя, физическая сторона дела не составляла для художника ни малейшего препятствия. И поверьте, что истинное дарование, врожденный художественный талант всегда найдут в себе материал, из которого станут черпать. А сравнение с пустым колодезем, которое вы сделали, так это просто — не взыщите за выражение — логическая потуга, которая мало общего имеет с искусством. И в самом деле, коли ты пустой колодезь, так ты, значит, вовсе уже не колодезь, а просто яма, дыра в, земле, все что угодно, но только не колодезь, не то хранилище чистой влаги, которое имеет своим питомником постоянную, внутреннюю, неиссякаемую струю…

— Такой взгляд сложился у вас давно или вы выработали его постепенно, на основании собственного практического опыта?

— То, что я сказал, я исповедовал всю мою жизнь, от самой далекой юности; конечно, сначала более инстинктивно, чем с пониманием; с течением же времени я только больше и больше убеждался в справедливости такого взгляда. Впрочем, это может быть, зависит еще и от тех приемов, какие я привык соблюдать при писании картин. Прежде всего я никогда не приступаю к работе без определенного, уже вполне сложившегося сюжета со всеми деталями, со всеми оттенками колорита, освещения. Словом, я, начиная писать всякую картину, не творю ее тут же на полотне, а только копирую с возможной точностью ту картину, которая раньше сложилась в моем воображении и уже стоит перед моими глазами ясная и вполне отчетливая. В картинах моих всегда участвует, кроме руки и фантазии, еще и моя художественная память. Я часто с удивительною отчетливостью помню то, что видел десятки лет назад, и потому нередко скалы Судака освещены у меня на картине тем самым лучом, который играл на башнях Сорренто; у берега изображенной мной Феодосии разбивается, взлетая брызгами почти до стен моего дома, тот самый вал, которым я любовался с террасы дома в Скутари. Эта же самая особенность моего художественного дарования влияет и на легкость, с которой я пишу мои картины. Создавши в своем воображении законченный вполне вид, я, как вы могли видеть, набрасываю на клочке бумаги общий план картины, более для того, чтоб продумать ее формат, соотношение частей, планов, перспективное построение и другие элементы композиции, которые необходимо выдержать на полотне, и затем, на другой же день утром, приступаю к работе. И вот тут-то я не только не оставляю картину на продолжительное время, а, напротив, не отхожу от нее до тех пор, пока не окончу ее совершенно. Но я должен признаться с сожалением, что слишком рано перестал изучать природу с должною, реальною строгостью, и, конечно, этому я обязан теми недостатками и погрешностями против безусловной художественной правды, за которые мои критики совершенно основательно меня осуждают. Этого недостатка не выкупает та искренность, которую я приобрел пятидесятилетнею неустанною работою.

Беседы Айвазовского с учениками иногда длились часами. Они приносили юношам огромную пользу. Да и сам художник на собственном примере показал им образец исключительного трудолюбия. Несмотря на преклонные годы, он в восемь часов уже приходил в мастерскую и работал там каждодневно до двух часов дня. После обеда он, как правило, занимался тем, что наносил на бумагу наброски задуманной новой картины. Только особые случаи могли изменить его распорядок дня.

В то лето в его мастерской появился новый ученик. Привел его скромный феодосийский живописец Адольф Иванович Фесслер.

Это произошло в ранний час летнего утра.

Айвазовский возвращался после обычной утренней прогулки. Возле дома его поджидал Фесслер. Рядом с Фесслером стоял худощавый подросток в гимназической форме, устремивший взгляд своих серых мечтательных глаз вдаль, к морю.

Мальчик был настолько погружен в свои мечты, что не сразу заметил приближающегося художника. Из этого состояния его вывел Фесслер, который направился навстречу Айвазовскому и радостно его приветствовал.

Только сейчас старый художник понял, почему сегодня целое утро он вспоминал свои детские годы: накануне он дал согласие Фесслеру посмотреть рисунки его ученика Константина Богаевского.

— Так это вы тот самый маленький чародей, который вскружил голову нашему Адольфу? — дружелюбно произнес Айвазовский, протягивая руку оробевшему Богаевскому.

Айвазовский повел своих гостей к себе в мастерскую, а сам вышел переодеться.

Богаевский весь был охвачен внутренним трепетом. Он так давно мечтал о встрече со знаменитым художником.

Когда первое волнение улеглось, Богаевский начал осматривать мастерскую.

Его поразила скромная обстановка этой комнаты, имевшей форму неправильного четырехугольника.

Удивление Богаевского возрастало еще оттого, что ему всюду приходилось слышать о богатом убранстве виллы Айвазовского. Внезапно, в какое-то одно мгновение, мальчику открылась яснее, чем многим другим, душа великого художника, который с годами все больше стремился к строгой простоте.

Вернувшись в мастерскую, Айвазовский сразу чутко уловил переживания своего юного гостя.

Старый художник, молча, принял от Фесслера альбом с рисунками Богаевского и начал их рассматривать.

Лицо Айвазовского не выражало ни волнения, ни даже простой заинтересованности.

Фесслеру стало казаться, что старый художник разочарован рисунками его ученика. А сам Богаевский отрешился от всего что происходило вокруг него, и погрузился в свои обычные странные мечты, граничащие порою с галлюцинациями. Сейчас Богаевский видел перед собою не состарившегося художника в домашней бархатной куртке, склонившегося над его рисунками, а гениального юношу-художника, совершавшего свою первую поездку в Амстердам, с его безмолвными, почти мертвыми улицами, тишину которых нарушает только звон многочисленных колоколов.

Долго бы еще так галлюцинировал Богаевский, если бы его не вывело из этого состояния восклицание Айвазовского.

Старый художник стоял, держа в вытянутой руке его альбом, и с недоумением рассматривал последний рисунок.

Это был опустевший город среди скал, и облака над ним были какие-то зловещие, словно костлявые руки смерти протягивали свои скрюченные пальцы к мертвому городу.

Айвазовский подошел к окну и, приблизив рисунок к глазам, громко прочитал надпись внизу, в правом углу рисунка: „Наталье Юльевне Фесслер свои монастырские сны посвящает К. Богаевский в благодарность за „Царство молчания "Жоржа Роденбаха".

— Что это еще за монастырские сны? — обратился Айвазовский к Фесслеру и Богаевскому.

— Когда Косте было пять лет, во время войны с турками, — начал объяснять Фесслер, — он вместе со своей матерью переехал из Феодосии в Топловский женский монастырь, в котором вы, Иван Константинович, не раз бывали. Там среди скал и лесов; провел Костя три года и до сих пор часто вспоминает об этом времени.

— Но при чем тут ваша супруга Наталья Юльевна и сатанинская книжка этого бельгийского гробовщика? — уже сердито допрашивал Фесслера Айвазовский.

— Наталье Юльевне недавно из Петербурга прислали „Царство молчания“ Роденбаха, и она подарила эту книгу Косте, обнаружив общность между его монастырскими воспоминаниями и грезами Роденбаха. А Костя подарил Наталье Юльевне свой рисунок, — уже оправдывался перед разгневанным Айвазовским Фесслер.

Айвазовский стремительно подошел к противоположной стене и энергичным движением раздвинул темно-бордовые занавеси. В глубине, уже в раме, стояла его последняя картина. Яркий солнечный луч из окна осветил беспредельное море, не бурное, не грозное, а ровно дышащее, успокоенное, но готовое в любое мгновение напомнить о своей силе. А небо на картине было еще шире и беспредельнее, чем море.

— Как это прекрасно! — воскликнул Богаевский. Лицо его оживилось.

— Нет, еще не вполне прекрасно, — твердо возразил Айвазовский. Пойдемте и вы увидите совершенную красоту.

Он взял Фесслера и Богаевского за руки и увлек их за собою через гостиную на балкон.

Перед ними колыхалось голубое с прозеленью море, и солнечные лучи дробились на волнах. Все ликовало в этот яркий солнечный день, и сама природа пела гимн жизни.

— Вот она красота! — воскликнул Айвазовский и глаза его молодо заблестели. — Всю свою жизнь я остаюсь верен природе, но даже накопленный мною запас наблюдений, мое понимание природы не всегда дают мне возможность в совершенстве переводить на полотно мои художественные замыслы.

— Вы будете приходить ко мне, — продолжал художник, обращаясь к Богаевскому. — Природа и я — мы будем вашими лекарями. А лечиться вам необходимо. Вы больны, очень больны…очень, очень, очень больны… Но мы вас вылечим!

Первые дни Богаевский с наслаждением срисовывал карандашом морские виды.

В галерее вместе с ним усердно работали другие ученики.

Богаевский сразу заметил, что художник не любил пускаться в длинные рассуждения, он предпочитал кистью или карандашом давать уроки мастерства.

Однажды, окончив работу, Айвазовский сказал ученикам:

— Между вами есть такие, на которых мои картины, быть может, производят сильное впечатление. Предостерегаю вас от увлечения и подражания этим картинам. Подражание вредит самостоятельному развитию художника.

— Но как же тогда можно усвоить технику живописи? — спросил Фесслер.

— Можете перенимать технику того или другого художника, но всего остального вы должны достигать изучением природы и подражанием ей самой. Старайтесь быть реальными до последней степени.

Слушая Айвазовского, Богаевский с грустью думал, что старый мастер разрушает таинственные чары искусства. Он все реже посещал мастерскую Айвазовского, а потом совсем перестал там бывать.

Первое время Айвазовский справлялся о Богаевском у Фесслера, но потом отправился на лето в свой загородный дом и вернулся в Феодосию только глубокой осенью, чтобы затем собраться и уехать до весны в Петербург.

Последний день перед отъездом выдался необычайно теплый для этого времени года. Куда-то исчез пронизывающий осенний ветер, небо очистилось от серых, угрюмых туч и приветливо заголубело над сразу повеселевшей Феодосией.

Айвазовский долго гулял по городу, наслаждаясь неожиданным возвращением лета.

Наступил так же не по-осеннему теплый вечер. Закат торжественно догорал, окрашивая небо в розовые и алые тона.

Айвазовский долго стоял на берегу моря, чтобы увезти с собою на север воспоминание о нем, его тихий ропот — как бы жалобу на разлуку.

Но вот вдалеке из бледно-лиловой морской дали показалась рыбачья флотилия, медленно плывущая по окрашенной закатом морской глади.

Полюбовавшись еще немного на эту мирную картину, художник, не спеша, повернул к дому.

Но алый закатный луч, скользнувший по развалинам генуэзской башни, отчетливо видной отсюда, неожиданно ярко осветил стоящую на самом ее верху небольшую человеческую фигурку.

Айвазовский направился туда и скоро очутился у подножия каменных развалин. В небольшой фигурке, которая живописно дополняла эту картину, художник узнал своего пропавшего ученика. Он неподвижно сидел на каменном выступе и глядел вдаль.

— Богаевский! — позвал Айвазовский, — спуститесь ко мне! Богаевский обернулся на зов и, узнав Айвазовского, начал быстро и ловко спускаться.

— Где вы научились так хорошо карабкаться? — спросил Айвазовский, как только Богаевский очутился рядом с ним.

— Еще в Топлах, — ответил тот, — там у меня был друг, старше меня на два года, который поднимался на скалы выше монастыря.

— Это хорошо! Художник должен быть сильным, ловким, умелым. Рука тогда тверже держит кисть… Но где же вы пропадали все это время? Почему совсем перестали показываться у меня?

Богаевский растерянно молчал. Айвазовский властно взял его за руку и повел с собою.

В доме, как обычно перед отъездом, суетились слуги и домашние, укладывая вещи.

Айвазовский прошел на балкон, не выпуская руки юного художника.

Распорядившись, чтобы им сюда подали сладости и фрукты, он опустился в кресло и усадил с собою Богаевского.

Богаевский сидел, глубоко задумавшись. Все происходившее — встреча с художником и то, что он очутился опять в его доме, на этом балконе, где давно не был, все это было так неожиданно.

Айвазовский так же, как и в первую встречу, уловил его душевное состояние.

— О чем вы грезили там, на башне, Богаевский? — вдруг тихо спросил он мальчика.

Богаевский почувствовал себя очень хорошо с этим старым добрым человеком. Ему показалось, что только Иван Константинович сможет понять его.

— Я опять видел сны. Эти сны также видела земля, древняя и уставшая. Мы вместе грезили о прошлом — о греках, генуэзцах и других, которые жили здесь и о которых остались одни смутные воспоминания… Часто мне кажется, что только я один и эти древние холмы помнят тех, кто жил здесь раньше…

— Богаевский! — взволнованно, с беспокойством воскликнул Айвазовский. Очнитесь! Так ведь недалеко до бреда. Куда вы смотрите? В тяжелое отвратительнее прошлое?! Генуэзцы, турки и другие пришельцы были завоевателями, насильниками, убийцами. Они заливали кровью нашу Феодосию. Кровью!

Голос Айвазовского звучал гневно, а в глазах была тревога за Богаевского.

Богаевский почувствовал себя виноватым перед старым художником. Он хотел успокоить его, но не знал как.

Айвазовский поднялся с кресла и, расхаживая по балкону, продолжал:

— Сейчас появилась какая-то «инфекционная» повальная болезнь среди художников, писателей, музыкантов. Кое-кто из них приезжал сюда ко мне, чтобы и меня совратить, вернее, заразить этой отвратительной болезнью! Они все хотят воспеть жестокость и преступления прошлого… Черное возвысить, светлое втоптать в грязь. Они любят заглядывать в гробы и дышать тленом, как этот ваш некромант Роденбах, которого вы с удовольствием читаете… Мечтают воскресить средневековье...тёмные века... Не назад, вперед глядите, Богаевский! Вот взгляните — здесь перед моим домом скоро пройдет железная дорога, а туда дальше — там будет большой порт. Город будет богаче и людям, быть может, станет легче жить. Нужно непременно делать что-нибудь ради жизни человека. Жизни, Богаевский!

Айвазовский умолк и опустился в кресло.

Между тем стемнело, и море начало шуметь. Прошло несколько минут в молчании, потом Айвазовский снова заговорил:

— У вас есть дарование, Богаевский. Я верю в то, что вы можете стать настоящим художником. Но для этого вам надо полюбить жизнь и человека и освободиться от модной болезни нашего времени — этой декадентщины, разъедающей сейчас умы и души. Но я убежден, что вы этим переболеете и впоследствии будете только сожалеть, что затратили много времени на такую чепуху. Вспоминайте потом, что я, старый художник, сразу поверил в ваш талант и предостерег вас от опасности.

Было уже поздно, когда Богаевский вышел из дома Айвазовского. Перед тем, как повернуть за угол, он остановился, чтобы еще раз взглянуть на балкон, где всего минуту назад звучала горячая речь Айвазовского.

Старый художник стоял у перил и смотрел ему вслед. Его фигура четко выделялась на фоне освещенного балкона.

Век девятнадцатый смотрел на век двадцатый.

Со всех сторон его обступали величественные громады гор с неприступными снеговыми вершинами, глубокими ущельями, бурными водопадами. Эта суровая, первозданная, природа покорила воображение живописца. Айвазовскому понравился Тифлис. Он устроил там мастерскую и обосновался на зиму.

Поразившие его виды Кавказа Айвазовский переносил на холст с присущей ему виртуозностью и быстротой.

В мастерскую приходили многочисленные знакомые. В этом большом южном городе люди общительны и быстро знакомятся.

Пребывание знаменитого художника в Тифлисе взволновало все слои городского общества. Даже извозчики перенесли свою стоянку к дому, в котором поселился Айвазовский: так много ездило к нему народа.

Когда же художник показывался у подъезда, то десятки извозчиков с необыкновенной лихостью подавали свои экипажи. Все они завидовали тому из своих товарищей, в чей экипаж садился Айвазовский. Такой извозчик на день, на два становился знаменитостью в Тифлисе. Его окружали десятки людей и требовали, чтобы он по многу раз пересказывал, о чем говорил с ним Айвазовский во время прогулки.

О том, что Айвазовский пишет виды Кавказа, в Тифлисе знали все. О художнике говорили не только в домах просвещенных людей, но и на каждом перекрестке, в каждом винном погребке, где завсегдатаи спорили, заключали пари, рассказывали фантастические анекдоты. Почти все споры и рассуждения завершались разговорами о том, с какой быстротой пишет свои картины художник.

А он действительно в эту зиму работал особенно быстро легко. За короткое время он написал двенадцать картин.

Многие из новых знакомых Ивана Константиновича присутствовали во время его работы, и не раз мастерская оглашалась восторженными криками: на недавно еще чистом холсте возникали высокие горы, ущелья, водопады, бурные реки Кавказа.

На художника глядели с трепетом. Он многим казался чародеем, которому покорны моря, реки, горы.

В Тифлисе были уверены, что ему достаточно взять в руки кисть и крикнуть высокой горе, водопаду или бурному горному потоку, возникшим в его воображении: «Ни с места!» — как они покоряются приказу гения и появляются тут же на его полотне.

Этим людям было невдомек, что ошеломляющая быстрота его кисти и кажущаяся легкость в работе были плодом не только гения.

Айвазовский неустанно трудился всю жизнь. Ни горе, ни радость не могли вынудить его хоть на время отложить палитру и кисть. Художник часто проводил бессонные ночи, обдумывая сюжет картины. А утром с кистью в руке воплощал на полотне думы и грезы бессонной ночи.

Изумительная техника, приобретенная за долгие годы каждодневным трудом, помогала ему работать необычайно скоро. Бывали случаи, когда за один день он мог написать большую картину.

Наконец по Тифлису разнеслась весть, что Айвазовский окончил все свои кавказские картины и открывает выставку.

Посетители увидели на выставке «Цепь Кавказских гор», «Берег у Поти», «Гора Арарат», «Восточный берег близ Сухума», «Река Рион», «Гуниб с восточной стороны», «Дарьяльское ущелье», «Снежный обвал у Казбека на Военно-Грузинской дороге», «Озеро Севан», «Тифлис» и другие полотна.

Тифлисцы не уставали восхищаться видами Кавказа на картинах Айвазовского. Те, которые имели счастье раньше видеть, морские бури художника, говорили, что только певцу морской стихии под силу передать величие кавказской природы.

На выставке перебывала большая часть жителей Тифлиса.

Входная плата на выставку составила значительную денежную сумму. Художник объявил, что все деньги он передает для нужд городского детского приюта.

Это вызвало бурю восторга у тифлисцев. В щедром подарке художника сиротам они почувствовали его отзывчивое сердце и широкую, бескорыстную натуру.

На улицах Тифлиса незнакомые Ивану Константиновичу люди снимали перед ним головные уборы и низко, почтительно кланялись ему.

Гимназисты закупили однажды все цветы в городе и доставили на квартиру Айвазовскому.

Тифлис бурлил в эти дни. Имя Айвазовского было у всех на устах. В детском приюте появился его портрет в гирлянде живых цветов. Горожане и приютское начальство решили устроить, пышное празднество в честь художника.

К празднику усиленно готовились. Тысячи горожан желали попасть на него. Но зал не вмещал более 200 человек. Поэтому пригласили лишь самых уважаемых людей города. Так чествовали в Тифлисе много лет назад посетившего Грузию Александра Пушкина. И как тогда перед великим поэтом, так теперь перед великим художником танцевали самые красивые девушки, исполняли лезгинку юноши, пели и играли лучшие певцы и музыканты Тифлиса.

Когда же танцы и музыка на короткое время прекращались, начинались приветственные речи и стихи в честь художника, а когда сели за пиршественный стол и наполнили серебряные чаши и бокалы вином почти столетней давности, распорядитель пира громко хлопнул в ладоши.

Боковые двери в зал широко раскрылись, в дверях показались идущие парами приютские дети в белых одеждах. В руках у них были цветы. Они приблизились к. Айвазовскому.

В зале наступила торжественная тишина. Попечитель приюта взял из рук распорядителя ларец, извлек из него оправленный в золото заздравный турий рог и наполнил его вином. С нескрываемым волнением он обратился к Айвазовскому:

— Наш дорогой знаменитый гость и друг Иван Константинович! Город Тифлис польщен и горд тем, что вы в нем задержались дольше, чем в других местах во время вашего Кавказского путешествия. Мы благодарим вас за честь, оказанную нам и за то, что ваша гениальная кисть так блистательно запечатлела любимую нами природу Кавказа и вид нашего родного города Тифлиса. Ваш щедрый дар в пользу городского детского приюта мы никогда не забудем… Примите же, наш дорогой гость и великий художник, от жителей города Тифлиса… — При этих словах голос попечителя задрожал. Все гости поднялись и слушали стоя. Примите от жителей города Тифлиса этот турий рог. Пусть он будет эмблемой, символом изобилия вашего несравненного художественного гения.

Глубоко взволнованный Айвазовский принял из рук попечителя турий рог, наполненный вином. Гости громко возгласили здравицы, бокалы и чаши зазвенели.

— Слава искусству! Айвазовскому слава! — гремело вокруг него.

Под эти неумолкающие здравицы приютские дети осыпали художника цветами.

Когда гости осушили чаши и шум немного затих, Айвазовский поднялся и громко хлопнул в ладоши. Все сразу умолкли. Открылись двери и два служителя внесли в залу картину с видом Петербурга.

Обратившись к почтившим его тифлисцам, Айвазовский сказал:

— Я глубоко тронут гостеприимством славного города Тифлиса и всеми знаками радушия и внимания, которые вижу здесь беспрестанно. Пусть же Этот вид Петербурга будет моим скромным даром гостеприимному, чистосердечному Тифлису.

Эта короткая речь Айвазовского была покрыта шумными овациями.

Заиграла музыка. Певцы и гости запели песни о дружбе, вечной дружбе между Россией и Кавказом.

Завершилась стройка века.

На открытие Суэцкого канала съезжались со всех концов света. Был направлен туда и специальный русский пароход. Айвазовский был на нем самым почетным пассажиром. Русские гордились, что это великое событие — торжество открытия канала запечатлеет на полотне знаменитый русский маринист Иван Айвазовский.

Когда русский пароход вошел в Суэцкий канал, произошла неожиданная остановка: идущий впереди французский пароход сел на мель. Была лунная ночь, пустынные берега Египта поражали своей суровой величавой красотой. Все здесь говорило о былом, о седой древности. Даже лунный свет казался древним.

Стояла тишина, прерываемая лишь время от времени возгласами моряков-французов, старавшихся сняться с мели.

На русском пароходе никто не спал, ни один человек не остался в каюте. Нашлись пассажиры с хорошими голосами, любители пения. Кто-то сел за рояль в салоне. Айвазовский принес из каюты свою скрипку, которую он всегда возил с собою, отправляясь в путешествие.

И вот у берегов Египта зазвучали русские задушевные песни о Волге, о русских полях и лесах. Эти с детства знакомые песни были особенно дороги путешественникам здесь, вдали от родной русской земли.

Айвазовский присутствовал на церемонии торжественного открытия Суэцкого канала. Он совершил небольшое путешествие по незнакомой ему стране, овеянной тысячелетними легендами. Он видел пирамиды и сфинксов, караваны верблюдов среди песков, рощи финиковых пальм, белые стены зданий и над всем этим, как расплавленная медь, — знойное небо Египта.

Художник посвятил этой дальней стране несколько картин. Он изобразил на них открытие Суэцкого канала и сказочную, как сама страна, природу Египта.

Айвазовский опять отправился в дальние странствия, на этот раз в Европу.

Во Франции, в Ницце, он устроил выставку. Весть об открытии выставки картин великого художника моря всколыхнула Ниццу, знаменитый город-курорт на берегу Средиземного моря, город, куда съезжались путешественники со всех концов Европы.

Входная плата на выставку здесь была выше, чем в других местах. За короткое время выставка принесла Айвазовскому большие деньги. Но как это случалось уже не раз, Айвазовский передал их в пользу сиротского дома.

Здесь же, в Ницце, в городе богатых бездельников, случай столкнул его с одним самодуром-богачом.

Это был какой-то русский вельможа, владелец одной из прекраснейших вилл, давно поселившийся в Ницце. Он успел позабыть родную русскую речь. Все у него стало теперь французским — дом, язык, имя. Вельможа коллекционировал картины.

Один из его знакомых сообщил ему, что на выставке Айвазовского представлены великолепные морские виды. Вельможа прежде всего осведомился о стоимости картин. Узнав, что самая дорогая из них стоит десять тысяч франков, богач отказался не только приобрести картины Айвазовского, но даже пойти на выставку. Он сказал своему знакомому:

— Я не покупаю картин дешевле тридцати тысяч франков.

Этот ответ вельможи дошел до Айвазовского. Иван Константинович долго смеялся, но потом горько задумался над участью современного художника, которому приходится выслушивать от богатых невежд всякий вздор только потому, что произведения искусства редко приобретаются музеями, и их покупателями оказываются такие вот чванливые, невежественные господа. Покупают так же, как для своих конюшен породистых лошадей и модные коляски.

Другой случай еще больше убедил в этом Айвазовского.

Однажды выставку посетил чопорный немолодой англичанин, У него были бесцветные, холодные глаза. Как только англичанин вошел в зал, он заявил, что хочет видеть художника. Айвазовский был как раз на выставке.

Англичанин назвал себя:

— Капитан Гаррль… Я покупаю это, это… и еще это! Капитан даже не осмотрел картины, он только переводил свои тусклые глаза с одного полотна на другое и указывал на них пальцем. Таким образом он отобрал пять картин, уплатил тут же художнику пять тысяч франков задатка и обязался через десять дней уплатить остальные сорок пять тысяч франков.

Так капитан Гаррль приобрел картины Айвазовского, чтобы потом перепродать их с большой выгодой в Англии.

Судьба столкнула Айвазовского в Ницце еще с одной богатой покупательницей. Это была старая графиня Дампьер. Она купила две картины Айвазовского и пригласила его к себе в гости.

Графиня приняла художника очень любезно. Она начала горячо хвалить его картины, но вдруг умолкла и залаяла по-собачьи. Задыхаясь и лая, она выкрикивала:

— Ваши картины отвратительны, ужасны!

Но сразу же сделала над собой видимое усилие и стала говорить как вначале:

— Ваши картины превосходны, великолепны!

В комнате находился еще один гость — француз Кано, приятель Айвазовского, который и познакомил его с графиней Дампьер.

Айвазовский переводил растерянный взгляд с графини на, Кано, но Кано сидел с невозмутимым видом.

В эту минуту в гостиную вошла красивая молодая дама в дорогом наряде. Графиня встретила гостью тоже собачьим лаем.

— Свинья! Дура! — между лаем бранилась она, брызгая слюной.

Но через минуту она уже любезно говорила, целуя гостью:

— Прелестный друг мой, моя красавица!

Разговор пошел нормально. Вдруг графиня спросила Айвазовского, не знает ли он польского мариниста Иваковского. Она видела его морские виды в Париже, и они внушили ей особенную любовь к морской живописи.

Айвазовский ответил графине, что художника с подобной фамилией нет ни в Польше, ни в России. Тогда графиня начала описывать сюжеты виденных ею картин. Это были картины Айвазовского. Графиня просто перепутала фамилию художника. Айвазовский заметил на это графине:

— Ваш Иваковский и я, Айвазовский, — одно и то же лицо. Графиня пришла в восторг, обняла художника и начала целовать. Но, взволновавшись, она снова стала лаять и осыпать его картины и его самого вперемежку то бранью, то похвалами.

На Айвазовского вся эта нелепая сцена произвела тяжелое впечатление. Он воспользовался моментом, когда разговор опять принял обычное направление и поспешил откланяться. Вместе с ним ушел Кано. На улице Айвазовский сразу же обратился к нему за разъяснениями.

Кано охотно начал рассказывать:

— Графиня Дампьер с детства отличается этими странностями. Говорят, что это у нее вследствие испуга ее матери незадолго до рождения графини. Случай этот напоминает одну из детских сказок Перро. Вы, наверно, ее знаете. Там говорится о двух сестрах, из которых одна награждена, а другая наказана волшебницей: у первой при каждом слове из уст вылетают цветы и драгоценные камни, у второй — лягушки, жабы, ящерицы, змеи… Графиня обладает последним свойством, но иногда разум к ней возвращается, и она старается вознаградить оскорбленного ею человека преувеличенной любезностью… Когда в Ниццу приезжала жена императора Наполеона III, императрица Евгения, она очень любезно приняла графиню Дампьер вместе с другими знатными дамами, но графиня, по своему обыкновению, залаяла, выкрикивая: «Вы толстая корова!» А потом начала извиняться и льстить императрице самым изысканным образом.

— Но ведь ее необходимо лечить, она безумная! — воскликнул Айвазовский.

— Аббат Рюэль, духовник графини, придерживается другого мнения, возразил, улыбаясь, Кано. — Он считает, что грубые выходки графини приносят известную пользу: в ее словах часто много правды, и они помогают исправляться тем, кому она это говорит.

— Что за дичь! — с возмущенным недоумением произнес Айвазовский. Неужели аббат не разумеет…

— Тише, тише, маэстро, — перебил Айвазовского Кано. — Аббат все прекрасно разумеет… Он разумеет, что если объявить графиню сумасшедшей, то всем ее огромным состоянием начнет распоряжаться ее единственный родственник, внучатый племянник, и тогда церковь перестанет получать щедрые пожертвования от графини. Ее племянник не отличается набожностью, он парижский франт и карточный игрок и найдет деньгам своей тетушки другое применение.

С тяжелым чувством уезжал Айвазовский из Ниццы во Флоренцию. Даже любуясь Лазурным берегом, он не мог забыть этих интересных личностей из сведского общества Ниццы.

Тридцать лет не был в Италии Айвазовский. Юношей приехал он сюда из России. Как восхитили его тогда природа Италии и ее жители! Здесь он странствовал со своим другом Штернбергом, здесь он встретился и сблизился с Гоголем. В Италии к нему пришла мировая слава.

Для флорентийской выставки он отобрал лучшие из своих последних картин: были здесь виды Черного моря, кораблекрушения и большая картина «Неаполитанский залив в туманное утро».

Выставка открылась во Флорентийской Академии изящных искусств. У входа было столпотворение. Тысячи флорентийцев горели желанием посмотреть картины великого мастера морской живописи. Еще живы были люди, помнившие о первых успехах Айвазовского в Италии.

Флоренция встретила Айвазовского, как встречают дорогого гостя после долгих лет разлуки.

Айвазовскому поднесли прекрасный альбом со множеством подписей флорентийских граждан. Газеты помещали о нем хвалебные статьи. Академия изящных искусств избрала его своим почетным членом. Профессора академии предложили Айвазовскому написать автопортрет для галереи дворца Питти. Это была редкая честь.

Айвазовский мысленно перенесся в дни своей юности, когда в обществе Гоголя и Иванова он восхищался в галереях Уффици и Питти бессмертными произведениями искусства.

Айвазовский вспомнил, как перед отъездом из Флоренции Гоголь, Иванов и он провели целый день в зале галереи Питти, где находятся портреты величайших художников мира.

Мог ли он тогда думать, что спустя много лет ему будет предложено написать автопортрет для этой всемирно известной галереи!

Теперь в галерее Питти были автопортреты двух русских художников Ореста Адамовича Кипренского

Художник давно задумал написать несколько картин из жизни человека отправившегося на край земли. Христофора Колумба. В связи с этим замыслом он и отправился на родину "открывателя Америки" в Геную.

Айвазовский помнил рассказы своего учителя и друга Карла Павловича Брюллова. Брюллов говорил, как он тщательно изучал для своей картины развалины Помпеи, чтобы твердо запечатлеть в памяти каждый камешек мостовой, каждый завиток карниза древнего города. В музеях Брюллов знакомился с одеждой и утварью той эпохи.

Готовясь к большому труду — изображению Колумба и открытия им Америки — Айвазовский с такой же тщательностью, как Брюллов, собирал мельчайшие подробности о великом мореплавателе и его времени.

В Генуе Айвазовский часто посещал дом, где родился Христофор Колумб, работал в музеях и библиотеках, где сохранились старинные гравюры, географические карты, описания морских путешествий, оружие, костюмы.

Айвазовский написал четыре большие картины, посвященные великому мореплавателю: «Корабль „Санта-Мария“ при переезде через океан», «Колумб на палубе, окруженный недовольным экипажем», «Колумб спасается на мачте по случаю пожара на португальском судне, сожженном венецианскими галерами у берегов Португалии», «Торжественное вступление Христофора Колумба со свитой 12 октября 1492 года при восходе солнца на американский остров, названный им Сан-Сальвадор».

Картины эти грандиозны по размерам, замыслу и исполнению.

Нелегок был путь Колумба, пока он достиг желанной цели. Картина «Колумб на палубе, окруженный недовольным экипажем» рисует трагическое событие из истории этого путешествия. Страшные бушующие, вздымающиеся на огромную высоту океанские валы. Свинцовые тяжелые тучи, веющие холодом смерти. Буря готова поглотить «Санта-Марию». Экипаж взбунтовался. Он хочет перед смертью расправиться с Колумбом, в котором видит причину своей гибели. Но в этот момент луч солнца — вестник спасения — упал на штандарт, который держит в руке мужественный Колумб.

А вот на другой картине — счастье, победа, осуществление великой мечты: кругом пышная тропическая растительность, пальмы-великаны перепутаны лианами. Берег изумительно красивого острова. Необозримая ширь океана. Она залита золотом восходящего солнца. Океан спокоен и безмятежен. Колумб стоит на носу первой пристающей к берегу лодки. Лицо его выражает радость, удовлетворение. Он победил — этот неустрашимый человек. Пройдут века, а о нем не перестанут слагать легенды.

Такие картины менее одаренный художник писал бы целую жизнь, Айвазовский же написал их меньше чем за одну зиму.

После этих картин Айвазовский перестал странствовать. Былые душевные раны зажили. И он наконец вернулся домой.

Дома он решил сделать свою собственную галерею