На чёрный день
Недавно был в Берлине. Вечером зашёл в бар, не в «Элефант», как Штирлиц, но чем-то похожий. Сижу, пью кофе. А у стойки три молодых и очень пьяных немца. Один всё время что-то громко вскрикивал и порядком мне надоел. Я допил кофе, поднялся. Когда проходил мимо стойки, молодой горлопан чуть задержал меня, похлопал по плечу, как бы приглашая участвовать в их веселье. Я усмехнулся и покачал головой. Парень спросил:
— Дойч?
Я ответил:
— Найн. Русиш.
Парень вдруг притих и чуть ли не вжал голову в плечи. Я удалился. Не скрою, с торжествующей улыбкой: был доволен произведённым эффектом. Русиш, ага. А русский я до самых недр. Образцовый русский. Поскреби меня — найдёшь татарина, это с папиной стороны, с маминой есть украинцы — куда без них? — и где-то притаилась загадочная литовская прабабушка. Короче, правильная русская ДНК. Густая и наваристая, как борщ.
И весь мой набор хромосом, а в придачу к нему набор луговых вятских трав, солёных рыжиков, берёзовых веников, маминых колыбельных, трёх томов Чехова в зелёной обложке, чукотской красной икры, матерка тёти Зины из деревни Брыкино, мятых писем отца, декабрьских звёзд из снежного детства, комедий Гайдая, простыней на верёвках в люблинском дворе, визгов Хрюши, грустных скрипок Чайковского, голосов из кухонного радио, запаха карболки в поезде «Москва-Липецк», прозрачных настоек Ивана Петровича — весь этот набор сотворил из меня человека такой широты да такой глубины, что заглянуть страшно, как в монастырский колодец.
Быть русским — это быть растерзанным. Расхристанным. Распахнутым. Одна нога в Карелии, другая на Камчатке.
И нет никакой оригинальности именно во мне, я самый что ни на есть типичный русский. Загадочный, задумчивый и опасный. Созерцатель. Достоевский в «Братьях Карамазовых» писал о таком типичном созерцателе, что «может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит всё и уйдёт в Иерусалим скитаться и спасаться, а, может, и село родное вдруг спалит, а, может быть, случится и то и другое вместе».
Быть русским — это одной рукой брать всё, что плохо лежит, другой — тут же отдавать первому встречному жулику. Одним глазом на икону дивиться, другим — на новости Первого канала.
И не может русский копаться спокойно в своём огороде или сидеть на кухне в родной хрущобе — нет, он не просто сидит и копается, он при этом окидывает взглядом половину планеты, он так привык. Он мыслит колоссальными пространствами, каждый русский — геополитик. Дай русскому волю, он чесночную грядку сделает от Перми до Парижа.
Лет двадцать назад были у меня две подружки-итальянки. Приехали из Миланского университета писать в Москве дипломы — что-то про нашу культуру. Постигать они её начали быстро — через водку.
Приезжают ко мне в гости и сразу бутылку из сумки достают:
— Мы знаем, как у вас принято.
Ну и как русский пацан, я в грязь лицом не ударял. Наливал по полной, опрокидывал. «Я покажу вам, как мы умеем!» Итальянки повизгивали:
— Белиссимо! — И смотрели на меня восхищёнными глазами рафаэлевских Мадонн.
Боже, сколько я с ними выпил! И ведь держался, ни разу не упал. Потому что понимал: позади Россия, отступать некуда. Потом ещё помог одной диплом написать. Мы, русские, на все руки мастера, особенно с похмелья.
Больше всего русский ценит состояние дремотного сытого покоя. Чтоб холодец на столе, зарплата в срок. Если что идёт не так, русский сердится. Но недолго. Русский всегда знает: завтра может быть хуже. Пословицу про суму и тюрьму мог сочинить только наш народ.
Моя мама всю жизнь складывала в буфете на кухне банки с тушёнкой — «на чёрный день». Тот день так и не наступил, но ловлю себя на том, что в ближайшей «Пятёрочке» уже останавливаюсь около полок с тушёнкой. Смотрю на банки задумчиво. Словно хочу спросить их о чём-то, как полоумный чеховский Гаев. Но пока молчу. Пока не покупаю.
Быть русским — это жить между небом и омутом, между молотом и серпом.
При первой возможности русский бежит за границу. Прочь от «свинцовых мерзостей». Тот же Пушкин всю жизнь рвался — не пустили. А Гоголь радовался, как ребёнок, пересекая границу России. Италию он обожал. Так и писал оттуда Жуковскому:
«Она моя! Никто в мире её не отнимет у меня! Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр — всё это мне снилось. Я проснулся опять на родине…»
А потом, когда русский напьётся вина, насмотрится на барокко и наслушается органа, накупит барахла и сыра, просыпается в нём тоска. Иностранцы с их лживыми улыбочками осточертели, пора тосковать. Тоска смутная, неясная. Не по снегу же и подлецам. А по чему тоскует? Ответа не даст ни Гоголь, ни Набоков, ни Сикорский, ни Тарковский.
Русская тоска необъяснима и тревожна, как колокольный звон, несущийся над холмами, как песня девушки в случайной электричке, как звук дрели от соседа. На родине тошно, за границей — муторно.
Ведь быть русским — это жить между небом и омутом, между молотом и серпом…
Свою страну всякий русский ругает на чём свет стоит. У власти воры и мерзавцы, растащили всё, что можно, верить некому, дороги ужасные, закона нет, будущего нет, сплошь окаянные дни, мёртвые души, только в Волгу броситься с утеса!
Сам проклинаю, слов не жалею. Но едва при мне иностранец или — хуже того — соотечественник, давно живущий не здесь, начнёт про мою страну гадости говорить — тут я зверею, как пьяный Есенин. Тут я готов прямо в морду. С размаху.
Это моя страна, и все её грехи на мне. Если она дурна, значит, я тоже не подарочек. Но будем мучиться вместе. Без страданий — какой же нафиг я русский? А уехать отсюда — куда и зачем? Мне целый мир чужбина. Тут и помру. Гроб мне сделает пьяный мастер Безенчук, а в гроб пусть положат пару банок тушёнки. На чёрный день.
Ибо, возможно, «там» будет ещё хуже.
Автор - Алексей Беляков.
