«Гы… Теперь самое грустное место в коммуналке стало самым инициативным…»

«Хм… Я это сказал или только подумал?.. Я говорю сейчас?»

В романтику тикающей ритмичной тишины амебного симбиоза ворвался неприятный нарастающий писк маленького кровососа. Ему потребовалось несколько секунд прожужжать расстояние от жухлого уголка на стене до фаланги пальца левой руки, являющейся зоной наблюдения Арье в данный момент. Наглый писклявый мерзавец еще в полете начал инстинктивную операцию по вычислению местоположения кровеносного жизнеобеспечивающего сосуда на засохшей коже. Для и без того обескровленного мужчины одновременное звуковое и тактильное ощущения показались саботажем личного пространства, нарушающим наслаждение въевшейся в бок пружины. Его реакция постаралась продолжать лежать в неподвижной позе в глубокой надежде, что вампиренышу точно так же некомфортно… скорее, даже щекотно, перебирать лапками и хоботком по его холодному мизинцу.

«Любая работа, приносящая в дом пропитание, в какой-то степени должна быть неприятной; пусть хотя бы это будет представлять собой — щекотка или безнадежные поиски вены для объекта нападения», — взвесил он.

Третье ощущение долго себя ждать не заставило. Арье даже слегка вздрогнул, ощутив, как замазоленная кожа весьма быстро пробивается одним проворным движением сосущей иглы. Ему казалось, что на миг он видел поток поднимающейся вверх крови по эластичному сосуду прямо в голову комару, который, позабыв о всякой безопасности, прилип к неподвижному пальцу. Арье посмотрел на часы. Они нервным наслаждением своего ритма отчетливо торжествовали прибывшей обратно аудиальной атмосферой в комнате.

«Да, это было… нарушение комфорта забвения», — кивнул он кукушке.

Арье напряг ладонь изо всех сил. Комар, почувствовав несовершенство задуманного плана, попытался быстро скрыться извиду, но столкнулся с сопротивлением. Его кровавый хоботок застрял между сильными волокнами мышечной ткани. Он был в западне. Медленным движением большого пальца Арье надавил на мизинец, выпустив пятно своего резус-фактора из лопнувшего насекомого.

«Нам нужен только такт, да?» — хрипло прошептал он часам.

«Да!» — подтвердил помятый товарищ и сдул еще одну пружину под себя, предательски нарушив союз ровного кокона.

Арье невольно оставил непокорную мебель, даже не наградив ее осуждающим взглядом, и с еле заметным хрустом в коленях в такт тиканью секундной стрелки поплелся к холодному окну.

На заснеженных улицах существовали группы людей без всякой логики — неравномерный зуд в пульсирующем мизинце подтверждал эту гипотезу. Справа какая-то молодежь с авоськами нервно перебегала через скользкую дорогу с неплотным, но достаточно опасным трафиком. Слева же две дамы бальзаковского возраста по очереди затягивались предпоследней сигаретой. А ровно под окном по одной из протоптанных снежных тропинке мужчина в кепке и дешевой распашонке догонял по-зимнему одетую даму, шедшую в сорока метрах от него. Опрометчивость Арье смогла определить, что они не были знакомы, но женщина почему-то все время косилась назад и прибавляла темп хода.

«Интересно, как маньяки выбирают жертв?» — посмеялся он вслух, — «Да ему же просто холодно, глупая ты истеричка!» — и он отвлекся на засохшую кровь на пальце.

Тот почему-то перестал причинять неудобства, а покалывание превратилось в неровное ощущение контрастного душа одной струи из заржавевшей лейки.

«Ку-ку!» — резко взвизгнуло у него за спиной.

«Ну сколько там опять?» — не отвлекаясь от своего мизинца, прорычал Арье.

— Ку-ку!

— Хоть ты не нагнетай, а!

— Ку-ку!

— Заткнись, сказал! Не доводи!

— …

После явно нелогичного перерыва от деревянного стрессоизвещателя, в процессе размазывания остатков кровавого порошка по пальцам, Арье совестливо прошипел: «Ладно, извини… В смысле, ку-ку и тебе», — и выполнил полоборота назад так, чтобы зрительный контакт совпал с дверцей настенного шкафчика со стрелками.

— Ну! Сейчас на 3:00 и не 15:00…

— Ку-ку!

— Я?!

— Ку-ку!

— Я?.. Я смотрю в окно… а там хаотично разбросаны люди… и влияют друг на друга… своим присутствием…

— Ку-ку!

— Только… у них нет режиссёра, — промычал Арье.

Он начал наглядно демонстрировать кукушке своим мизинцем, развернутым в сторону оконной рамы, попытки управлять прохожими и их бездействие. — Видишь?

— Ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку…

— Да ты что, сломалась? Сама согласилась же, что его писк занимал слишком много пространства!

— Ку-ку!

— Или?.. — ему резко стало ветрено, и Арье обернулся в направление, где в последний раз прервался ультразвук, — в сторону влияния своего мизинца.

Он стал свидетелем, как стекло, служившее защитой от сквозняков зимней погоды, начало стекать вязкой жидкостью по пластиковой окантовке его рамы, будто с двух ее сторон начало прорывать плотины, растягивая этот водоем в оба направления.

В лицо ударил второй порыв пронизывающего ветра, принося за собой в квартиру талые снежинки.

«Вот тебе и надежные стеклопакеты от застройщика!»

«Куда я подевал эту чертову куртку?» — раскашлялся он.

По крайней мере, в новой конфигурации облицовки дома у Арье появилась возможность ближе подкрасться к воздуху. Особо не торопясь, он вытащил половину тела наружу и продолжил изучать застуженные окрестности. За это время вьюга успела замести почти все тропинки, но та, на которой последний раз наблюдалось движение, оставалась еще свеже протоптанной. Будто нового снега для нее вообще не существовало. Женщина нелогично остановилась на месте, где в предыдущий раз была замечена Арье, но продолжала оглядываться за свою спину. Ему показалось, что она даже пару раз покосилась на него.

«Жуть какая — эти оптические преломления света сыпящимся снегом»

А мужчина в кепке подозрительно сбавил темп. Тут наблюдательность Арье отчетливо проследила анализ перехвата эстафеты по доминированию в погоне. Эта явно незапланированная остановка создала для клоуна в летнем прикиде прессинг, и он, просчитав пути обогнуть препятствие, свернул направо на соседнюю тропинку. Та дальше снова соединялась с главной артерией, образуя тем самым неровный овал с еще одной веткой, растущей к пешеходному переходу у дороги. Женщина продолжила наблюдать за преследователем. И когда тот быстрыми шагами миновал развилку, уводящую к дороге, его нога запуталась в одной из авосек непослушных сорванцов. Мужчина начал отделываться от нее без помощи рук, не сводя зрительного контакта с глаз с дамы. Арье показалось забавным это нелепое стечение обстоятельств. К тому же, чем больше прикладывалось сопротивления, тем яснее становилась картина явного интереса некогда бывшей добычи за охотником, обстоятельства которой спровоцированы пренебрежением бдительности. Как у безмозглого комара, неправильно пользующегося инстинктом отступления.

«Решительные действия без запасного плана так или иначе приводят к моментальной энтропии. Наблюдение — к владению ситуацией с итогом безоговорочной победы. Или, по крайней мере, к выходу в незаметное разложение, не создающее осадок отсутствия контроля».

«Не такая уж ты и дура!» — смешное эхо раскатилось по дворику жилого квартала. — «Ваш следующий ход, салага!»

Тут Арье заметил, что другие салаги уже давно скрылись из виду, побросав свои коварные ловушки на тропинку, уходящую к дороге, тем самым отрезав альтернативный отход от паучихи.

«Только вот они перебегали улицу в направлении сцены, а не от нее», — Арье провел своим мизинцем воображаемую кривую вдоль снежной траншеи и предположил, что они телепатически сговорились с дамой и спрятались в снегу или растаяли, как его стекло. Ему почему-то показалось это смешным.

«А сигналившим им обеспокоенных очевидцев, вообще… это… ветром сдуло! Хе-хе…»

— Ку-ку!

— Подожди.

Арье резко перестал смеяться и расстроился, что его шутка потеряла всякую логику.

«Разве что их сдуло вместе с ветром.» — пока он наблюдал за импровизированной рокировкой двух шахматных фигур у себя во дворе, он и не заметил исчезновения вьюги. Ее будто не существовало. А термометр, показывающий значительное прибавление в температуре за окном, забарахлило. Поэтому Арье не мог сверить достоверность данных. По крайней мере, он больше не нуждался в пропавшей куртке.

Арье машинально скользнул взглядом налево и обнаружил, что вместо двух дам с сигаретой игрались уже две старушки.

«Курение — сушит кожу», — ехидно промычал он и видел в этом явное доказательство, уже не связанное с преломлением света от призрачных снежинок.

— Вот это смешная шутка, слышала? Хе-хе!

— Ку-ку…

«Неужели прошел час?»

Арье всунул тело назад в квартиру, развернулся к своему собеседнику и увидел, что некогда прибитая деревянным домиком обоина вяло стекала по заплесневевшей стене.

«По всей видимости, вибрации от работающего механизма создали шаткую амортизацию для остатков клеевого порошка, и система, возлагающая надежды на хитроумный костыль, не выдержала».

— И ты тоже — старая проказница. Только без никотиновой зависимости.

Арье услышал взрыв термометра у себя за спиной и обернулся. Его бледная кожа почувствовала нарастающий импульс ультрафиолета, а легкие начали откашливаться от прибывающей духоты. Арье тотчас захотелось избавиться от майки, и он требовал воздух улицы.

Там стояла знойная едва сумеречная погода под косыми лучами вечернего солнца. Окружение полностью опустело. Сугробы превратились в песок, а старушки разбежались от пекла. Из действующих лиц — только странная знакомая парочка, беседующая прямо на месте, где десять минут назад мужчина угодил в паутину. Женщина была одета явно не по погоде.

«Дубленка в такую жарищу? Мадам, вы точно идиотка!» — издал сиплый звук Арье.

И только, закончив глумиться, он заметил, что эти двое смотрят прямо на окно девятиэтажки, где Арье устроил наблюдательный пост. Ему казалось, что он слышит шепот их шевелящихся губ:

— Они все безнадежны. Мы снова проиграли войну с энтропией, — сказала дама мужчине, — а они все равно пытаются все объяснить, будто владеют положением.

— Но именно в этом заблуждении и заключается их иллюзия контроля, — продолжил он.

— Закономерность случайностей. Каждое движение подчинено ей, даже если они думают иначе.

— Случайности… закономерность… — мужчина кивнул, перевел пристальный взгляд Арье в глаза и нарастающим эхом продолжил. — Но видят они только то, что хотят увидеть и всегда ищут «режиссера».

До парочки было около пятидесяти метров по косой диагонали, но Арье начал отчетливо различать связанные друг с другом слова и понимать, о чем идет разговор.

— Режиссера нет, — подтвердила она, переведя свое внимание с мужчины на Арье и обратно. Она слегка подняла свой мизинец вверх и продолжила: — есть только последовательность событий. Они сами себя организуют, а не кто-то сверху. Мы с тобой даем стартовый толчок.

Арье показалось, что своей мимикой тела женщина просто насмехается над ним, и он прошипел во двор:

«Каждый из нас — режиссер. Каждым своим поступком, словом, мыслью мы влияем на действительность. Просто вы этого не знаете!»

— …Каждое движение имеет последствия, — добавил он, крикнув и передразнивая женщину, тыча своей мозолью прямо в нее. — Даже самое маленькое и незаметное.

— Утверждение верно, но не досконально, — отозвался мужчина внизу, — можете не надрываться. Просто думайте. Мы все слышим... ощущаем.

— Что за бред?

Дав осуществить Арье пару вдохов, продолжила женщина:

— Ваша сцена стала слишком велика для ее понимания, а декорации всегда двигались сами. Вы можете повлиять лишь на малую часть, а остальное — случайности, другие объекты… обстоятельства. Все, что не вкладывается в вашу картину логики, вы научились оправдывать опытом своего наблюдения. Но, по факту, адаптируетесь под внешние обстоятельства, и только тогда совершаете действие, исконно веря, что оно — ваше.

— По сути, вы управляете реальностью только в том случае, когда она сделала первый шаг, — плавно перетекла мысль в губы мужчины, — но только тогда вы интерпретируете это ответственностью режиссера, живущего в вас, а не того, который предложил обстоятельства бытия.

— Вы не можете повлиять на действительность, когда она изначально толкает вас. В вашем распоряжении — только навести незначительные, но важные для вас штрихи и обозначить в титрах свое присутствие. Естественно, не в первой строчке.

Арье и не заметил, что окончательный итог подвела женщина. Ему казалось, что их голоса уже не различимы.

— Но… — попытался возразить он, и…

— Ку-ку! — разразилось у него над ухом!

Арье резко развернулся. Его прижимала стенка, будто желающая вытолкнуть его из проема. На уровне глаз с расстояния вытянутой руки к бетону прилипла часовня с тикающим механизмом, который вращал стрелки в обратном направлении на бешеной скорости.

«Не стоило так рьяно давить на гвоздь, когда я маскировал изъян на проклятых обоях. Все механизмы чувствительны к малейшим усилиям — вот и раскрутились стрелки вспять».

— Ккккк… Ккк… Кку, — издала кукушка предсмертный хрип.

— Вот теперь проиграли! — раздалось по вакууму неравнодушное эхо мужчины, который неудобно сидел на огромной черепахе, — ты права, они безнадежны… Энтропия–Синтропия — 13:0. Заканчивай с этим!

Женщина, жавшаяся к нему на полукруглом панцире, вздохнула и прошептала:

— Ведь почти получилось. А давай еще одну партию?

Он вопросительно перевел на нее взгляд, но она уже решительно парила в невесомости. Ногтем на мизинце она пробила стеклянную сферу и выпустила из нее атмосферу.

— Ну же, помогай!

— …

Мужчина нехотя сжал ладонями плоское тесто заготовки, превратив его в неравномерный комок, и с силой запустил по орбите вокруг одной из ярких и жарких звезд, что нашел поблизости, добавив:

— «Мадам, вы точно идиотка!» — эта шутка мне понравилась больше всего! Ведь это правда…

— Хе-хе! — отозвалась она, — Давай, салага! За семь дней нужно сделать много работы!

Амити Коста. 05.12.2025

Это и был путь.

Это моя победа. Мое прозрение. Я это выстрадал, дошел, увидел.

Погодите...

[ох, хотя бы ты не ломайся :\ ]

Откуда такая неестественна, маниакальная радость? Такая картинная, литературная покорность? Эта идеально сложившаяся философия...

[неся снежные хлопья, подул морозный ветер]

Я поднимаю голову и смотрю в серое небо, которое больше не кажется безразличным.

Оно кажется ожидающим.

Ужас пульсирует у меня в груди, как чужой мотор. И я понимаю. Это не моё просветление. Не моя покорность абсурду. Не мой выбор идти.

Это игра и развлечение того, кто это пишет. Кто сейчас водит моей рукой, моими глазами. Кто подсовывает мне эту картинку, чтобы потом красиво её отшвырнуть.

[снег быстро накрывает усталые деревья и мёртвую траву]

Я... моё "озарение", что смысл — в самом шаге... это просто очередная строчка в тексте. Невыносимо, что даже мой ужас, моя мысль, моё якобы "понимание" — не мои.

Нет-нет-нет..! Так не пойдёт. Я буду бороться. Я больше ч-чем.. кх, чёрт, как... холодно...

[острые снежинки разрушительно пронизывают пространство, заменяя rgb ячейки ослепительным белым]

Моё тело... глаза... чувства... меня будто... удаляют..? .............

На чистом листе уже появляются новые, ровные строчки.

Я шёл по дороге, точно следуя картам

Породистое лицо , обрамленное стильно-оформленными усами и бородой, нахмурилось. Он почувствовал, как его сердце начинает сжиматься от дурного предчувствия, в серых глазах поселилась тревога, а следом тоска. Солнце испуганно скрылось за грозовыми мрачными тучами Радостный солнечный свет начал шустро меркнуть, уступая место сумраку. Порывистый шквальный ветер почти сшиб мужчину с ног тяжелым ароматом кориандра, смешанного с гвоздикой, следующая волна из жасмина, бергамота и апельсина подтвердила, что он безнадежно опоздал. Пути отступления отрезаны. Он прекрасно знал, что , обернувшись, сначала увидит растрепанные , пересушенные химической завивкой и хной волосы, затем решительные янтарные глаза и, наконец, сурово-поджатые губы, обведенные алой помадой. Антонина Петровна настигла его , цепко схватив под руку , наигранно-тепло поздоровалась и развернула их обоих в противоположную от его машины сторону. Все было проделано настолько профессионально и молниеносно, что воронята , слетевшиеся к одной из куч мусора и успевшие порвать пакет и вывалить половину на землю, удивленно уставились на эту пару , наклонив головы вправо.

"Приятно удивлен , что Вы еще сами ходите, Антонина Петровна!"

"Столько времени прошло с нашей последней встречи! А Вы, изменились, смотрю, даже борода успела вырасти, Вам очень идет. Наверное, Вы женились и Ваша жена очень хорошо и много готовит!

"Антонина Петровна! Вы что-то хотели? А то меня уже время поджимает..." Вибрирующий без конца телефон у него в руке, казалось, был полностью с ним согласен, недвусмысленно намекая, что чрезвычайно ценное время без толку утекает...

"Пойдемте вон к той березе и я все объясню".

Хрупкое тело старой грымзы рвануло вперед , потянув за собой слабо -упирающегося мускулистого молодого мужчину. Он надеялся, что если не будет перечить, то все может обойтись малой кровью.

"Видите?"

"Что именно?"

"Как что? Внучка же отправляла Вашим помощникам в прошлом месяце фото с местоположением и обращением. Кто -то лет семь назад из застарелого гнилого валежника смастерил здесь горку, которую зимой заливал водой. Место пользовалось популярностью до тех пор, пока один из детей не упал и не получил травму. После этого ,сразу, вдруг, пропала лестница к этой горке, еще через год-полтора исчезла и сама ледяная горка. От строения осталась только обрубленная середина."

" И что?"

" Дело в том, что дети помнят это место и продолжают собираться большими компаниями, залезают сюда по шатающимся бревнам и , смеясь раскачивают "эту избушку на курьих ножках".

"И что Вы предлагаете?"

" Я уже писала, обрубок нужно снести, пока никто серьезно не пострадал."

"Ах, да! Вспомнил, мы уже посовещались с коллегами и пришли к заключению, что жители будут против , если мы снесем это строение, будет общественный резонанс , нам бы этого не хотелось".

"И что Вы предлагаете?"

"А мы его укрепим!"

Солнце несмело выглянуло из-за темно-серой тучи. Первый отважный луч переместился на несуразное строение, взгромоздившееся на местами подгнившие, местами иссушенные и облезлые срубы. На ,так называемом , сиденье не хватало перекладин , поэтому паре подростков, с трудом взобравшимся по покачивающимся бревнам, пришлось попотеть, чтобы уместиться на одной более-менее целой. Предвкушающе , они достали телефоны и приступили к игре.

Солнечный луч двинулся дальше и осветил мусорные пакеты в сторонке. Их содержимое уже разметал ветер, что очень порадовало воронят. Тут один из них отвлекся от терзания мусорной добычи, поднял голову и встретился глазами с Антониной Петровной. Они понимающе переглянулись. Старушка перевела недоумевающий взгляд на собеседника, но его, конечно же, уже и след простыл.

Менты,казённый автомобиль и столовка

Менты,можно засадить любого и подкидывать дурь

Менты,пенсия в 45 лет,а до пенсии нихуянеделанья.

Поэтому врачи и учителя не надо плакать, на параше тоже нужно кому то спать.

(Сырец Ч.1)

...В кабинете Аркадий Павлович Биндюков был не один.

С ним рядом сидел старик с седым венцом волос вокруг блестящей плеши и тонкой, как разрез ножа, улыбкой на творожистом лице.

— Виссарион Павлович Биндюков. Младший брат вот его, — представился он, кивая на профессора.

— А, садись, дорогой, — поприветствовал Ханкина научрук. — Давай коньяку? У меня тут был…

Пока Биндюков-старший уходил к буфету за коньяком и рюмками, младший сказал:

— А мне и не предложит. Но я не пью — нельзя мне голову заливать, а то идеи расплескаются.

— А в-вы, собственно…

— Я писатель-фантаст, — улыбнулся Виссарион. — Книжек издал немного, но ничего, читают… Может, слышали у братца замашки какие-то космические? Всё-таки подсадил я его на этот плебейский ширпотреб.

Он усмехнулся, а Аркадий Павлович невозмутимо налил и поднял рюмку.

— Тимофей, до защиты меньше месяца, пора нам обсудить главную идею. Давай маханём.

— Г-главную?.. — оторопел Ханкин, поспешно выпив. — Я думал, Сырец…

— Это да. Но мы теоретизировали. А я говорю о практическом применении Сырца. О том, как с ним взаимодействовать.

Ханкин промолчал.

Заговорил Виссарион:

— Сперва надо разобраться с символами. Теми, что вы собираетесь уплотнять, чтобы разрушить и освободить энергию смыслов.

— И что же символы?

— Вы же не только авангардистов читаете? Вот у Борхеса был рассказ про человека с феноменальной памятью. Он помнил абсолютно всё. Он придумал систему чисел — присваивал каждому числу словесное обозначение. Тысяча — «дядя Том»; тысяча один — «козодой»; тысяча два — «букашка»; миллиард двести девяносто девять — «половник». И так далее. Называл все подряд слова под любое число и автоматически их запоминал. Он создал идеальную связку «символ — содержание», пусть и пользоваться ею мог только он один. Это как кнопки.

— Кнопки? — снова тупо переспросил Ханкин и выпил налитую профессором вторую рюмку.

— Да, клавиши у компьютера. Вы нажимаете «энтер» — и там, в этих микросхемах, происходят сложные команды, процессы, чего-то передается и символ реализует стоящее за ним содержание. Нажали кнопку — свернулось окно. Другую кнопку — пропечаталась буква. Третью кнопку — прибавилась громкость. Плюс горячие клавиши… — Виссарион прокашлялся, махнул рукой. — В общем, оперируя языком, словами, символами — мы оперируем смыслами. Математики, физики, инженеры, химики — все они не смогут открывать новые законы и изобретать новые технологии без языка. Но они делают это посредством символов. Это костыли! Наша задача — открыть пространство сырых смыслов и подключить к ним некий ноосферный насос.

— Мне ещё вспомнились буддисты, — сказал профессор. — У них же Просветление — выход за рамки символов и форм, а упражнение для этого — медитация, отсутствие мыслей. А абсурд и вот эта ваша словоблудческая дурь с цветными картинками — это же и есть способ избавления от мыслей. Способ пробуждения сознания — слияния его с бесконечно вечным, куда ни посмотри, хоть вглубь — бесконечно малое, хоть ввысь — бесконечно большое…

«Ого. Я знал, что профессор в философии подкован, но чтобы он был знаком даже с такими неоклассиками… Впечатляет!» — подумал Ханкин.

Потом до него дошли слова про цветные картинки — он стал вспоминать, рассказывал ли Биндюкову про «постироню))», но так и не вспомнил.

— Или вот ещё Герман Гессе, — вставил Биндюков-младший. — У него была намечена верная идея, но вот только увёл он её в тупик. Если помните, в фельетонную эпоху в монастырях, где хранилась культура, учёные мужи создали «игру в бисер» — особый язык, соединяющий математику, музыку, архитектуру и словесность — но для настоящего синтеза им нужно было не создавать новый язык, а отказаться от языков вообще.

— Так, про это мы говорили, я это могу только добавить как примеры в диссер… — пробормотал сбитый с толку Ханкин. — А что там насчёт практического смысла Сырца?

— А вот это самое интересное, — Виссарион Биндюков пригладил седоволосую кайму на висках. — Вы знаете, как человечество может выйти в космос, колонизировать Галактику и встретить внеземные цивилизации?

— Ну… В общих чертах… — Ханкин стал вспоминать краткие разговоры с Биндюковым о цивилизациях второго и третьего типа, о варп-двигателях, технологии которых могут быть сокрыты в Сырце.

— Не утруждайтесь. Ответ: никак.

В повисшей паузе уже Аркадий Павлович снова налил, и они с Ханкиным выпили. А Виссарион продолжил:

— Люди в принципе не могут никуда улететь — релятивистская физика шлёт нас лесом. Невозможно освоить пространства звёздных систем, терраформировать планеты, строить в космосе базы, сферы Дайсона и прочую хрень. Знаете одно из решений парадокса Ферми? Великий фильтр. Девяносто девять и девять в периоде процентов цивилизаций погибают из-за неких катастроф и всё такое, а мизерная доля доживает до второго типа… — дождавшись кивка Ханкина, Виссарион хлопнул по столу ладонью. –Так вот: нет и не может быть цивилизаций второго типа! И уж тем более выше! Никаких межзвёздных экспансий! Как можно отправлять корабли поколений в пустоту, надеясь на везение? Как их снабжать ресурсами для перелётов, для колонизации, постройки новых городов? А если предполагаемые экзопланеты окажутся ни разу не «экзо»? Прилетает миллион колонистов на каменистые пустоши, грустно доедает остатки консервов — и амба! Да вообразите, сколько еды им придётся брать, сколько топлива — и с какой силой придётся разгонять всю эту миллионотонную махину?! Да тут ни один термояд не справится, а двигателей на антивеществе создать НЕ-ВОЗ-МОЖ-НО!

Ханкин с Биндюковым-старшим выпили ещё раз. Младший продолжал:

— Мы заперты на своих планетах, в своих пузырях пространства. Можем немножко дрыгаться в них, посылать зонды, приземляться на спутники, но никакого общения, никакой кооперации друг с другом цивилизации в космосе выстроить не могут — природа не даёт им такой возможности! Как не могут… ну, скажем, капибары из Латинской Америки переплыть Атлантику и поселиться в Европе. Не берём в расчёт людей, которые их перевозят. В естественной среде это невозможно.

— Но подождите, — встрепенулся Ханкин. — Тектонические плиты же… Со временем континенты могут сдвигаться…

— А звёзды — не могут! Они разбегаются из-за расширения Вселенной! И вакуум космоса — непреодолимая преграда. Вот наподобие океана для капибар — он становится больше, он непреодолим. И мы никогда не достигнем того берега.

— Если нас кто-то перевезёт? Как люди перевозят капибар?

— Некому перевозить. Ладно, люди на земле построили корабли и самолёты, научились пересекать океаны. Но в природе сверхсветовые двигатели невозможны, что бы там ни говорили про отрицательную гравитацию, варп и Алькубьерре.

— Так… и в чём ваше решение?

— Решение… Парадокс Ферми, да-да, — творог виссарионова лица запузырился, будто подкисая в тепле от удовольствия. — В общем, скачок в развитии цивилизации происходит не из-за технического прогресса, а из-за выхода за пределы физики.

Вмешался Аркадий:

— Знаешь, эффект наблюдателя, все эти квантовые поля, кот Шрёдингера… Всё это показывает, что наше сознание влияет на реальность — по крайней мере, способно это делать.

— Аркаш, это не так работает, — поморщился Виссарион. — Хотя, может, на каком-то уровне даже и… Кхм, в общем, ладно. Но то, что физикам со времён Эйнштейна и Планка до сих пор не удалось поженить общую теорию относительности с квантовой физикой, только доказывает, что никогда это у них не получится — решение нужно искать в другом месте. За пределами привычной физики вещей, в пространстве Сырца — несформулированных, ещё не придуманных идей.

— Значит, Сырец поможет нам найти братьев по разуму?

— И преодолеть Великий фильтр, — кивнул Виссарион. — Человечество должно взойти на гору символов и форм, встать на край, чтобы раскачаться — и прыгнуть с этого края в бездну. А в бездне верх станет низом, и падение обернётся взлётом. Так и случится, не знаю, кротовая нора, всеобщая сингулярность, магия — как хочешь назови, но это будет выход цивилизации в другую реальность, во все свёрнутые измерения разом. И кто знает, там… возможно там, в Сырце, при помощи магии или иного уровня восприятия и физики, мы сможем и найти братьев по разуму, и путешествовать между звёздами — но на том слое реальности, а не на этом. На этом по-прежнему останутся букашки, запертые в пузырях. Поэтому тех, кто действительно вышел в эту вселенскую Нирвану, — их не видно.

Ханкин не понимал, от чего плавится реальность — от коньяка или от соприкосновения с пылающей идеей, выдернутой Виссарионом Биндюковым из Сырца, подобно каштану из огня.

— Подождите, но почему вы говорите «магия»? — спросил Ханкин. — Мы же с вами всё-таки наукой занимаемся…

— Ну, во-первых, третий закон Кларка, — улыбнулся Виссарион. — Достаточно развитая технология неотличима от магии, знаете? А, ладно. Во-вторых… А вот «во-вторых» вам лучше расскажет мой братец.

Аркадий Павлович плеснул в рюмки ещё коньяку, на этот раз неровно, слегка пролив на лакированный стол. Глаза его сверкали, нос покраснел.

— Дело в том, что магия… — он пожевал губами и выдохнул: — …существовала. — Чокнувшись с Ханкиным, профессор коротко заплеснул в себя коньяк, стукнул рюмкой и стал объяснять: — Заклинания. «Дыр бул щыл», «Вселенский язык», «Гласные» — это всё попытка воссоздать заклинания, которые действительно работали в доцивилизационную эпоху. Авангардисты последнего века собирают символы и разрушают их, чтобы… ну, ты помнишь, да. А заклинания… Все думают, что это мифы, сказки, фэнтези какое-то. Но нет. Это и было проявление высшего абсурдного разума — взаимодействие с Сырцом, с первоэлементом материи. Человек отрицал смыслы и символы, и набором абсурдных звуков и слогов обращался к…

— Высшим силам?

— Нет! — Биндюков расхохотался. — Тут ты и попался в ловушку! Определить — значит ограничить. Когда люди стали персонифицировать богов и создали системы мифов — магия исчезла! Там она и осталась, в мифах! Заклинания превратились в ритуалы, в алгоритмы. То, что было истинным абсурдом-Сырцом, закостенело в формах и оттого потеряло силу. И на смену волшебству пришло жречество — не больше чем поддержание традиций. Символ, форма, болванка… Кнопочка. Заклинание перестало быть волением — стало кнопкой на клавиатуре. Прочитал молитву — нажалась кнопочка, отправилась команда — и ещё не факт, что она добежит до адресата и действительно будет исполнена. Поэтому религия и говорит, что в начале было Слово. До появления слова — мир был полон чудес.

Ханкин чувствовал, как выступает на лбу холодный пот. Вытер его тыльной стороной ладони, опёрся на неё носом (украдкой понюхал) — пахло формалином.

А Биндюков продолжал, разливая по рюмкам остатки бутылки:

— И Крученых, и Красный, и Введенский, и Хармс — всё это шаманы, колдуны, пытавшиеся нащупать магию. И у них получилось!

— Да? Кто-то из них превратил воду в вино?

— Не передёргивай. Нет, они сотворили чудо поскромнее, но всё же — чудо.

— И в чём же их чудо?

— В том, что их помнят! — Биндюков-старший опять захохотал. — Прошло сто лет, за это время все забыли большинства авторов соцреалистических производственных поделок, хотя их сто-олько печатали! И ведь то была литература со смыслом — на мой взгляд, излишне прикладным. Но их смысл забыли. А «дыр бул щыл» помнят, перепечатывают и обсуждают, о нём пишут монографии и читают лекции. Действительно ли могла оставить такой информационный след обыкновенная бессмыслица?! Разве такое могло произойти без… если угодно — магии?

За окном темнело. Тикали часы. Молчавший последние минуты Виссарион Биндюков потёр переносицу и сказал:

— Насчёт воды в вино… Вы, юноша, нащупали хороший пример. В эпоху, когда все только и делали что воевали, а главная книга — я имею в виду Ветхий Завет — повествовала только о карах небесных и бесконечном насилии… Провозгласить идею любви к ближнему в такую эпоху — разве не возведённый в абсолют абсурд? Разве не самый настоящий Сырец? Ничего удивительного в том, что этот Сырец был настолько силён, что воскрешал людей и трансформировал материю. Вы это… вставьте в свою диссертацию тоже. На всякий случай.

* * *

После знаменательного разговора с Биндюковыми Ханкин почти перестал спать.

Он писал и писал, добавляя примеры, находя закономерности и вставляя в файл диплома «ЪУЪ» и «ъеъ» вместо запятых. Он питался только пельменями и коньяком, по вечерам курил трубку, глядя в окно на рыхлую полную луну, что не убывала ни разу за последний месяц.

Теперь Ханкин гордился «постироней))». Теперь он знал, что он — маг. Что он творит волшебство, способное спасти человечество и вывести его на новый уровень эволюции.

В первую неделю он выложил ещё одну «за немательную радугу»:

КУТЁЁЁЁЖ
Осторожно сосу
Жиды
Злыдень писюкастый
Галубой))0
СУУУУС
Фуфел ты слыш сюда иди

Во вторую неделю он выложил ещё одну «за немательную радугу»:

Кыргызстан
Олкоголики
Жижку пролил виталя блинб
Зог!
Грибабас гроза грибов
Сука кто мое пиво выпил
Фазово-нейтронный говномёт

В третью неделю он… нет, он не выложил ещё одну «за немательную радугу», он сначала встретился в рюмочной с Биндюковым, чтобы поделиться материалом новой главы, которую нащупал сам в пространстве Сырца.

— Смотрите, Аркадий Палыч. Откуда взялся абсурд авангардизма у нас? Дадаисты в Европе? Абстракционизм и супрематизм в живописи? Всё вылезло после Первой мировой. Цивилизация встретила предвестник кризиса — грядущего столкновения с Великим Фильтром, о котором говорил Виссарион. Предвестник близкого самоуничтожения. Тогда это был лишь сигнал. Но потом… Ядерное оружие — и тут же всплеск контркультуры, битники, вся эта шелупонь… Я уж молчу про рубеж тысячелетий и перформансы с прибитыми в брусчатке яйцами! И вообще всё это современное искусство…

— Ага, предупреждения нарастают, — кивал, ухмыляясь, профессор. — Помнишь, как в том фильме? «У мужика пошла носом кровь, а он просит за это тридцатку?»

— Вот да. Потом компьютеры, интернет — вот вам и эпидемия постиронии, а теперь ещё искуственный интеллект… Пять лет назад он генерировал наборы бессвязных фраз — что, кстати, тоже можно счесть провозвестником Сырца — а теперь пишет дипломы, рисует картинки, составляет отчёты и пишет код для другого ИИ. Через сколько лет он начнёт решать социальные и политические задачи в масштабах стран и мира? А через сколько получит доступ к красной кнопке?

— Ну, этого можно и не дожидаться, люди и сами вполне могут…

— Да я знаю. Но это ещё один фактор риска. Кризис Фильтра близок — и нам нужно вознести человечество.

— За это и выпьем!

Они чокнулись. Ханкин выпил коньяк и сказал:

— Жъжъжъжъжъ.

— Вот-вот, — профессор снова покивал, а потом встрепенулся: — Подожди, как ты сейчас произнёс твёрдые знаки?

— Эм… Не знаю.

Ханкин ушёл домой.

А потом выложил ещё одну «за немательную радугу»:

Кряк-пук
Олег давайте завтра
ЖРААААТЬ!
Зачем зачем зачем артём
Голубцы из говна
Светлана Лобода!
Флип-флоп

* * *

В ночь накануне защиты диссертации Ханкину приснилось, что он проснулся — а рядом с его кроватью на табуретке сидит Виссарион Биндюков, курит трубку и смотрит на луну.

— Ну и зачем вы тут сидите? — спросил Ханкин.

— Да низачем, — ответил фантаст, пожав плечами. — Нет в этом, знаешь, глубокого смысла.

Потом затянулся, выпустил пару колечек дыма и добавил:

— Да вообще никакого нет.

Ханкин перевернулся на другой бок и уснул обратно. Или и не просыпался вовсе.

То спал, то не спал, в общем. Раз на раз не приходится.

* * *

Ещё одну «за немательную радугу» Ханкин подготовил на будущее — на всякий случай. Ему показалось, что он слегка перепутал буквы, но он всё равно поставил её в отложку «постирони))» на вечер после защиты диссертации. По дороге в университет пересчитал «радуги» и нашёл, что их собралось семнадцать — семнадцать недель работы над диссертацией. Четыре с лишним месяца переписываний, правок, добавлений, рытья в источниках, пьянок с Биндюковыми, сборки мемов и выкладки «за немательных радуг».

Поднимаясь по лестнице, Ханкин размышлял:

«Семнадцать… Простое число, ничего не означающее. Один — точка отсчёта, два — дуализм, где-то считается несчастливым числом, три — на счастье, пять — значимое число для десятичной системы, семь — и радуга, и неделя, и вообще счастливое число. Одиннадцать — две единицы, симметрия. Тринадцать — тоже число магическое. А вот семнадцать — нигде и никогда ничего не значило. Никаких лишних смыслов, никаких лишних делителей — самое простое простое число. Ну и самое первое, потому что по критерию бессмысленности девятнадцать тоже подходит, но зачем далеко за ним ходить?..»

Уже открывая дверь, Ханкин одёрнул себя: «Нет, почему я придаю смысл бессмысленности? Антиконцептуальность — это тоже концепт. Просто семнадцать. Потому что. В этом вообще нет никакого смысла!»

Ханкин должен был выступать первым. Выйдя к экрану перед комиссией, пригладив полы пиджака, он подошёл к кафедре с монитором, вставил флешку. Приветливо улыбнулся и поздоровался с комиссией. Перед ним сидели ректор университета и заведующие кафедрами: лингвистики, фонетики, фольклористики. Потом Ханкин поклонился научному корреспонденту РАН в области филологии — миловидной женщине с каштановым каре. Та заулыбалась.

Последним в аудиторию вошёл Виссарион Павлович Биндюков — в качестве почётного гостя. Все члены комиссии обернулись к нему, поздоровались, ректор пожал ему руку, и тот сел рядом, подбадривающе подмигнув Ханкину. Аркадий Павлович сидел на другом конце стола и тоже сиял в предвкушении.

Затем Ханкин открыл специально заготовленную для защиты презентацию и начал листать слайды.

Вверху экрана вспыхнули буквы неизменным шрифтом «лобстер»:

«ЗА НЕМАТЕЛЬНАЯ РАДУГА: ЗА НЕМАЙТЕС ЧЕМНИБУДБ ПОЛЕЗНЫМ ЛУЧШЕ ПОЖАЛУСТО»

А под ними на всех цветах радуги сияли раздробленные в мелком блендере постиронии словоформы про Зелибобу, Гойду и напердевшего стаса.

В полной тишине Ханкин пролистал все слайды один за другим, давая возможность их прочитать до конца, и наконец вывел семнадцатый слайд:

Казинак
Огурец
Лебеди
Фармакогнозия
Аста ла виста бэби!
Нежность
!сревер

Потом включил на телефоне, достав из кармана портативную колонку, технорейв-ремикс мэшапа «Валенков» и «Каннибал Корпс» и стал раздеваться. В этот же момент профессор Биндюков и фантаст-Биндюков тоже стали срывать с себя одежду и бегать по аудитории, визжа, рыча и похрюкивая.

Пространство начало плавиться.

Ханкин начал читать выученный заранее наизусть «Вселенский язык»:

— е у ю
и а о
о а
о а е е и е я
о а
е у и е и
и е е
и и ы и е и и ы

Воздух зарябил, вспышки света стали возникать по всей аудитории, члены комиссии дрожали и плавились, как сыр в микроволновке. Размазались по Вселенной окна, недремлющая рыхлая луна заглянула сквозь них и расхохоталась, разворачивались свёрнутые измерения и грустно хлюпал проворонивший добычу Великий Фильтр.

Фантаст ползал на четвереньках по стене, профессор смеялся и ревел, на лбу у него проступал холодный сыр, бледными мясистыми каплями проступал, и пахло творогом и вечностью.

Всё вокруг превращалось в Сырец, и волны Сырца шли по Земле, захлёствали умы, освободжая от фрм и симвлов, в бес ане край оке нем зве ист ня ины щ йе про фи ступа гур ла а зн айе дру тья тре гая ео щдё на . . .

Хн по ки ан янл ч он то и ет.сь ч оти но нмо елч аатч то брапор тьазя ум уусылш лаи воихвсе перпровони элезыменва теющСрыемца .

ипефиррвагуяраприскаблизажяалась :

— Жъжъжъжъжъ?

Автор: Александр Сордо

Шрифт «лобстер», белобородо-синелицый батька из мультика «Потец» и рядом — прифотошопленная крыса из «Рататуя» с кусочком сыра. Картинка, преисполненная абсурдного юмора для элиты всех сортов, готова.

Тимофей Ханкин поставил мем в отложку и ушёл варить пельмени.

Вести паблик с постироничными шутками на полмиллиона подписчиков — странное такое занятие, думал Ханкин. Симулякр. Ты делаешь абсолютно бесполезную работу, захламляешь чужие ленты соцсетей, съедаешь внимание и деятельность чужих нейронов шутками уровня Г, а тебе платят выбросом дофамина — или эндорфина, чего там выбрасывается, — в пустоту. Пользы — ноль. И тебе, и подписчику.

Конечно, нет ничего постыдного в «развлекательном контенте». Ханкин был бы рад, если бы оно было так, но что развлекательного в картинках наподобие той, что он вчера постил: КамАЗ с надписью «МЁРТВЫЕ ДЕТИ» на кузове, а из кузова торчит Зелибоба и играет на дудочке?

Паблик отдал Ханкину после выпуска одногруппник, который всерьёз занялся рекламным бизнесом, а эти «детские игрушки» решил передарить. Сказал Ханкину: «Забирай, не жалко. Там с рекламы даже чего-то получать можно, главное контент генерить стабильно. Но я уже не могу — у меня мозги от этой дичи разжижаются».

И теперь, запостив картинку про «сырец», Ханкин помешивал в кастрюле бледнопузые пельмени, подскребая половником прилипшие ко дну и продумывал материал следующей главы кандидатской. Всё-таки паблик с мемами — это для денег, а для души — аспирантура в филологическом.

С учётом того, что страстью Ханкина (да и темой его диссертации тоже) была авангардная поэзия двадцатых годов прошлого века, можно было сказать, что в паблике с тупыми картинками он отрабатывал филологическую практику «в поле».

Ему вспомнилось:

«шлёп шляп
шлёп шляп
шлёп шляп
шлёп шляп.

ВСЕ»

Даниил Хармс, опубликовано в тысяча девятьсот двадцать пятом. Чем не постирония, изобретённая на век раньше, чем она заполонила интернет? Конечно, то было явление более локальное, но Ханкин верил: здесь есть связь. Культурологический феномен, который вспыхнул на сломе эпох, но прогорел недолго, был затушен большевистским сапогом, как папиросный окурок. Но всё же…

Ханкин ел пельмени, терзая мозг этими загадками: какие переломы в обществе породили такую тягу к абсурду? Почему она пропала почти на век и вылезла теперь, в эпоху информационной глобализации? Как авангардные стихи про «дыр бул щыл» связаны с мемами про «семью вады»?

Набрасывая в голове тезисы следующей главы диссертации, Ханкин вернулся к компьютеру. Пришло уведомление:

«Рекламная интеграция: хочешь познакомиться с Богом?» — на картинке улыбался «Дружище-Иисус» из фильма «Догма».

Ханкин поставил пост на таймер. В последнее время ему часто приходили заявки на размещение этой рекламы, и она отлично вписывалась в общий контент паблика с незамысловатым названием «постироня))». Знакомиться с Богом Ханкин не хотел — его интересовал только заработок, позволявший посвятить себя филологии — в пересчёте на нынешний курс едва ли столько получали за свои публикации чинари и обэриуты, гревшие постель проститутками.

Вспыхнула мысль. Быстро найдя в интернете несколько изображений домовят из мультиков, Ханкин собрал в фотошопе троих, одного раскрасил в радужные цвета, прилепил рядом стиральную машинку и подписал троицу: «афоня, нафаня, постироня))».

Пост улетел в отложку, а Ханкин открыл заготовку с радугой.

Идея «за немательной радуги» пришла накануне перед сном: выкладывать семиколорную картинку и писать на ней абсурдные слова, начинающиеся на буквы, с которых начинаются названия цветов. Поставив чайник, Ханкин сделал первый пост:

Красный
Оппенгеймер
Жора
Залазий
Губка-Боб
Сасай
Фломастеры)

Сверху над радугой красовалась подпись неизменным шрифтом «лобстер»:

«занемательная радуга: за немайтес чемнибудб полезным лутше пожалусто»

Не успел Ханкин допить чай, как зазвонил телефон. Вызывал Аркадий Павлович Биндюков — профессор кафедры филологии, научный руководитель по диссертации. «Ага, прочитал главу, значит, правки обсуждать будем», — кивнул себе Ханкин, принимая вызов.

— Да, Аркадий Палыч?

— Я долго думал, — донёсся из трубки густой баритон научрука, — откуда на улице взялся тигр…

* * *

Ханкин приехал в университет. Поднимаясь на кафедру филологии, услышал оклик:

— Челодой моловек!

Обернулся: на лестнице стоял мужчина с венцом седых волос вокруг блестящей плеши и лицом, похожим на творог — рыхлым и бледным. Но глаза из складок этого творожного лица смотрели остро и пристально, со смешинкой. Мужчина забивал трубку, зажав кисет табака между мизинцем и безымянным пальцем. Он спросил:

— Слоны бились бивнями так..?

— Что казались белым камнем, — машинально ответил Ханкин. И добавил: — Под рукой художника.

Мужчина кивнул, сунул трубку в зубы и засеменил вниз.

Тряхнув головой, Ханкин подумал: «Все старые филологи такие придурковатые?» — и двинулся к кабинету профессора Биндюкова. Перед тем, как постучаться, усмехнулся, достал телефон и перечитал накатанные в троллейбусе заготовки «за немательных радуг»:

Куклуксклан
Офигемба
Жъжжъжъж
Зомбиленд
Гавно))
Синий
Фонари

*

Коловрат
Ородруин
Жолтый
Запорожье
Гыгыгыгыг
Слабосоленый
Фунфырики

*

Ключи от танка
Оранжывый
Жаришка
Залупа)
Газгольдер
Салатницы
Фиолетовый

* * *

Аркадий Палыч сидел с распечаткой, замаранной пометками, — по тексту от захватанных пальцами следов гелевой ручки размазались хвостами розоватые кляксы. Научрук кивнул на стул и, не здороваясь, заговорил:

— Тимофей, смотрите. По плану у вас всё хорошо, но содержание нужно раскрыть полнее. Вот, например, тезис об использовании гласных. «Вселенский язык» Крученых — это хорошо, но это самая база. Хорошо, что вспомнили «Гласные» Александра Красного, он менее известен. Анализ ритма и фонетического рисунка выполнен замечательно — я только не согласен с тем, что в строке «ё о а» тон идёт на повышение и передаёт восторг.

— Почему же? Буква «ё» всегда была этакой «буквой зю» в русском языке. Восклицания, бранная лексика, «ё-моё» в конце концов…

— Во-первых, это «ё-моё» может быть и минорным, а про брань я вообще молчу. — Биндюков постучал по столу концом ручки. — Как и «о», и «а». Их можно прочитать как междометия, выражающие растерянность… Ну, а во-вторых, не стоит анализировать эти вещи с точки зрения русского языка — мы говорили об этом в прошлый раз. Вот, видите, я абзац вычеркнул? Это лишнее, это уводит от сути. Вселенский язык, Тимофей. Все-лен-ский!

— Ну, а если я не согласен насчёт минорности?

— Это плюрализм мнений, это хорошо. Просто раскройте оба тезиса, исследуйте их диалектически.

— Хорошо.

— К дальнейшему… Материал отработан неплохо, но его нужно актуализировать. Приведите примеры из… м-м-м… более современной культуры, где используются одни гласные. Чтобы сразу начать прокладывать мостик к последующим главам, где вы собираетесь анализировать феномен постиронии, раз уж вы меня убедили в необходимости этого раздела. Итак, где у нас сейчас есть одни гласные?

— Музыка? — с сомнением протянул Ханкин. — Все эти завывания, вокализы… А, вот! Был такой армяно-американский ансамбль: «Систем оф эй даун» называется. У них есть песня с названием… Можно я напишу? — Взяв ручку, Ханкин вывел вверху страницы: «I-E-I-A-I-A-O». — Причём, текст — совершенная бессмыслица. Кажется, это наши пациенты.

— Хорошо, — кивнул профессор. — Но можно не ходить далеко. Вот вам ещё подсказка.

Биндюков написал чёткими печатными буквами поверх страницы: «ЪУЪ».

— Но тут не только гласные, — произнёс Ханкин.

— А как вы собираетесь произнести твёрдый знак? — улыбнулся профессор. — Кстати, можете посвятить небольшую главку дискуссии о том, как читается эта трёхбуквенная конструкция. Насколько я знаю, есть разные версии.

— О, ещё вспомнил! В нулевых-десятых в интернете модно было писать «ыыыы», а сейчас иногда встречается «аоаоаоао».

— Отлично!

— И это… Операция Ы!

— Чтоб не догадались! — засмеялся Биндюков. — Замечательно.

Обсуждение правок затянулось на полтора часа. Ханкин записывал комментарии, набрасывал новые тезисы на полях, фоном размышлял над главкой о загадочном слове «ЪУЪ»; Биндюков сыпал ссылками на работы авангардистов, названия сборников и газет, которые нужно прочесть; и к концу встречи у Ханкина распухла от информации голова, рабочий блокнот пополнился парой исписанных страниц, а на языке начали бутаться пуквы.

Наконец, они закончили. Ханкин убрал в рюкзак и блокнот, и почёрканную распечатку, пожал руку профессору и вышел. И хотя мозг его кипел, на душе было легко и лихо — диссертация обещала выйти на славу.

У крыльца университета стоял и курил трубку тот самый пожилой мужчина с творожистым лицом. Казалось, будто он только что вышел. Увидев Ханкина, он спросил:

— Смотрю, у вас душевный подём?

— Ч-что душевный?

— Подём.

— Вы хотели сказать, «подъём»?

— О! — Мужчина выдохнул колечко дыма. — А как вам удалось произнести твёрдый знак?

Оставив Ханкина в недоумении, старик ловко выбил трубку и проскочил в университетскую дверь.

* * *

Следующие три недели Ханкин редактировал главу и писал две новые. И даже привёл в сыром материале выдержки из сетевых дискуссий о том, как читать пресловутое «ъуъ». Они с Биндюковым сформулировали концепцию Сырца, и теперь план кандидатской выстраивался вокруг неё. Сырец стал осевой мыслью. В перерывах между диссертацией и заливкой мемов Ханкин слонялся по квартире, пытаясь произнести твёрдый знак.

Однажды он поперхнулся чаем и загоготал, увидев в ленте картинку: пафосный мужчина в пальто и шляпе, объятый колдовским зелёным пламенем, а сверху подпись: «ЛОБОТОМИЯ».

Открыв пост, Ханкин понял, что это был рассказ в литературной группе, подсунутый алгоритмами ленты, а картинка с подписью — иллюстрация с названием.

«Сырец,» — подумал он.

Смыслы и формы играли в чехарду в мире победившей постиронии. Картинка с определённым смыслом стала выглядеть нелепой абсурдной шуткой. Может, и наоборот — смыслы можно было найти в нелепой чуши?

Открыв «постироню))», Ханкин перечитал последние набросанные в отложку «за немательные радуги»:

Космодесантники!
Ололо)))
Жыжа
Зеленый
Гречка)
Саб-зиро
Фу ты опять напердел стас

*

Колян
Ого
Жостка
Заставь меня даваййй!
Гиги за шаги
Синий
ФФФРИСТААЙЛА!

*

Кукумберы
Охохонюшки-хохо(
Жупел
Зырь че могу
Гули-гули
Салам алейкум
Фиолетывый

Смысла найти так и не удалось.

Но Ханкин вернулся к Сырцу. Над этой главой он бился последние шесть дней, сдвигая сроки сдачи. Она давалась ему плохо — хотя когда на прошлых консультациях Аркадий Палыч рассказывал о Сырце, всё звучало стройно и логично, но наспех начирканные после консультаций заметки теряли всё волшебство — буквы торчали остро, но смысл висел на них вяло и скользко, как червяк на рыболовном крючке.

Он перечитал начало главы.

«Сырец — сырой текст, не ставший текстом, полу-смысл, рыхлая ткань языка, не оформленная в чёткую речь, срыв границ синтаксиса. Чистый поток идей, обрывочный и нескладный, реальность по ту сторону лингвистики, новые горизонты коммуникации и познания. Всё созданное человеком родилось из пустоты, из пространства отсутствия смыслов. Всё созданное человеком — вытащено из-за границы реальности, из трансцендентальной области сугубо мыслимого.

Письменность (и язык в целом), архитектура, искусство и даже технологии — всё это вещи, не существовавшие никогда в природе, человечество вырвало их из небытия, из тех свёрнутых измерений, где они прячутся, запакованные, как архивы в тёмном интернете.

Чтобы создать новое, нужно смотреть за пределы ограниченного пространства старого. Тот океан инновационных идей и неизобретённых форм — сам по себе бесформенный. Это пространство Сырца — материи, спаянной из обрывков слов, слогов и звуков, сплавленных воедино так же плотно, как нейтроны в нейтронной звезде — когда давление настолько высоко, что они не могут держаться на стабильных упорядоченных орбитах атомов».

Ханкин ещё тогда удивился, откуда у профессора филологии такие странные сравнения. Хотя чему удивляться — человек пожилой, начитанный. Наверняка с широким кругозором; не авангардом же единым, наверняка он научпоп какой читает или даже фантастику…

С каждой консультацией Ханкин всё больше проникался уважением к научруку. Биндюков мало-помалу добавлял в план диссертации новые главы, совершенно иначе раскрывающие искусство абсурда и абсурд в искусстве. Так в одной из бесед родилась идея «Сырца» — Ханкин назвал так сырой черновик следующей главы, которую принёс к сроку, но не успел привести в порядок, а Биндюков подскочил на месте и стал возбуждённо рассказывать о пространстве за пределом форм и даже отечески обнял Тимофея, взъерошив тому волосы.

— Сырец! — провозгласил он, вскинув к потолку растопыренную пятерню. — Точно же! Расскажи-ка нам отец… Да-да! Вселенский язык! Все-лен-ский!

Дальнейшие тирады профессора оставалось только успевать записывать — но когда наваждение сошло, и Ханкин с квадратной головой вернулся домой, концепция Сырца подтухла и развалилась.

«Ну, пространство несозданного… — думал Ханкин. — Ну, область неоткрытого, ну, сырые идеи. И при чём тут постирония и авангард?»

Сравнив текущий план диссертации с изначальным, он заметил, что работа довольно сильно отошла от намеченной темы. Впрочем, с таким увлечённым и знающим руководителем это не должно составить проблемы. Осталось около трёх месяцев до защиты — главное успеть дописать.

Но утомлённый размышлениями и попытками структурировать неструктурируемое, Ханкин решил, что с утра допишет главу и отправит к обеду, как и было условлено. Потерев уставшие глаза, он выключил компьютер и лёг спать.

Ночью ему снилось, что он смотрит в зеркало, а на лбу выступают бледные крупные капли, он соскребал их ногтями и ел, на вкус они были как сыр, только слегка пахли формалином.

* * *

Ханкин проспал до пяти вечера — проснулся с гудящей головой, будто всю ночь пил. Ужаснувись тому, что опять сорвал сроки, схватил телефон, чтобы отзвониться профессору, сказать, что, кажется, заболел. И сел, удивлённо глядя на оповещение.

От Биндюкова пришло СМС:

"Не ходи, сволочь, без меня в бар, подожди меня".

Не узнав цитату, Ханкин погуглил. Потом позвонил Биндюкову.

— Да? — отозвался профессор.

— Это из письма Введенского Хармсу, — осторожно отрапортовал Ханкин. — Аркадий Палыч, я…

— Не идёт глава, да? — перебил Биндюков. — Ничего, Тимофей, бывает. Вы просто слишком много думаете. А вам надо нырнуть в Сырец, понимаете?

— Пока не очень.

— Тогда пошли в кабак.

— Э-э-э…

— Да я серьёзно, Тимофей, мы взрослые люди, давайте выпьем и поговорим ещё о Сырце. У меня тут появились идеи. Разгоним мысль, сдвинем тебя с мёртвой точки, раз ты завис. Ничего, что я на «ты»?

— А… Ничего. Хорошо, давайте.

— Давай-давай, пока таракан не попал в стакан.

После звонка профессор скинул адрес, и Ханкин засобирался. Потом вспомнил, что забыл поставить новую «за немательную радугу», сел за компьютер и быстро набросал новый пост:

Кириешки с сыром

Огурцi
ЖОПА АХАХАХ
Зилёный
Гурченко
Сова с сиськами
Фруктовый лёд хочу

Поставив своё авангардное творчество в отложенные записи, Ханкин вышел из квартиры, размышляя, противоречит ли эта сетевая тупизна, которой он занимается, идеям Сырца и работе над серьёзной филологической диссертацией — или же, напротив, их дополняет.

На лестничной клетке Ханкину померещился запах табака — не сигаретного, а другого, ароматного. Будто кто-то на ступеньках у его квартиры курил трубку.

* * *

Они встретились в утлой рюмочной, адрес которой прислал профессор. Стоя за столиками, потягивали коньяк из пластиковых стаканчиков — заказали по сто, но пьяненькая барменша ливанула на глазок почти все сто пятьдесят.

— Тимофей, мы с тобой отвлеклись от важного понятия, — Биндюков хлебнул коньяку и выразительно моргнул. — Заумь.

— У меня в плане было, мы просто не добрались…

— Да, действительно. Чёрт с ним, с этим Сырцом. Отложи пока ту главу — напиши про заумь, она тебя всё равно туда же выведет. «За умом» — понимаешь?

— Да-да, значение слова изменилось, сейчас это слово понимают как «слишком умное». Я слышал, второкурсники так про ваши лекции говорят…

— Эх-хе-хе-хех… Это они настоящей зауми не слышали. Но да, Тимофей, верно подмечено — раньше это слово означало скорее «внеумное». То, что вне ума, вне осмысления и…

— Пространства форм и символов, да.

Они чокнулись и выпили. Голова у Ханкина переставала болеть. Обрывки слогов и завитки букв спаивались в единое целое, где-то внутри (или всё-таки вне?) рассудка созревал Сырец.

— Мне понравилось сравнение с нейтронной звездой, — вдруг сказал Ханкин. — Даже стало интересно, откуда вы…

— О, есть ещё интересное сравнение, — не дослушав, усмехнулся Биндюков. — Тоже про космос. Вот слушай, человечество жило в ограниченном пространстве ньютоновской физики. Ограниченном земными условиями, я имею в виду. Впоследствии стало ясно, что земная физика, вполне работающая по Ньютону, — лишь частный случай общей теории относительности. Просто есть определённый комплекс условий, в котором она работает вот так вот. И понимаешь, любое пространство — это частный случай и подпространство некоей другой среды, более широкой, более универсальной.

— Такая матрёшка из пространств, да? — слегка развязно спросил Ханкин, теплея от коньяка.

— Точно! И вот Эйнштейну потребовалось сломать привычную математику, выйти за пределы устоявшихся концепций, чтобы выдернуть эту плавающую в великом ничто идею. Просунуть руку сквозь щель матрёшки и оттуда, из большего пространства, достать новые законы и формулы.

— То есть, ограниченность языка — это про любой язык? Математический тоже?

— Ну конечно! — Профессор допил коньяк и сказал: — Поэтому и «дыр бул щыл», поэтому и «Вселенский язык». Попытки выйти в бесконечность смыслов и идей за пределами наблюдаемого и осмысляемого, ну ты понял уже, да? Те футуристы, мой дорогой, — они не просто сочиняли бессмыслицу. Они искали ключи от дома Бога! То же, что делают сейчас эти гении постиронии в глупых, на первый взгляд, пабликах с тупыми картинками. Вселенский язык, Тимофей. Все-лен-ский! — Биндюков постучал пальцем себе по лбу и ушёл заказать ещё коньяку.

А Ханкин сидел, чувствуя, как у него горят щёки от смущения и радости. Правда, сам он не понимал, как именно он ищет язык Бога, ведь до этого вечера ему казалось, что он просто делает скромную денежку на тупых и бессмысленных приколах для деградантов.

Ожидая Биндюкова, он достал телефон и сочинил ещё три «за немательных радуги» для «постирони))»:

Кроты-хомякииии
Орео (печенево такое)
Жажа пыщпыщ
Задолбали
Глупый кретин тупица!!(
Ссаки
Фасоль

*

Ку роч ка
Отк рой дверь
Жеска надристал!!!
Зюзя
Голубой (ты)
Сорян я пошутил(((
Фиалковый ето фиолетовый же да?

*

КАЛБА-КАЛБА-КАЛБАСА!!!
Омайгад
жывотнее
Зодумайтесь…
Голубое
Сало
Фаллоимитатор «Кузя» (из универа)

Перечитав всё это, Ханкин довольно хмыкнул. Что-то внутри мешало перестать чувствовать себя дегенератом, но теперь к этому стыдному ощущению примешивался лёгкий шлейф гордости.

— Язык Бога! — Он прищёлкнул языком. — Сырец…

Ханкин вернулся с маленьким подносиком со стоящими на нём четырьмя стаканчиками «по сто». Сказал:

— За что будем? А! За заумь!

— А-за-за… — бормотнул себе под нос, улыбаясь, Ханкин.

А потом они безбожно напились.

* * *

Работа над диссертацией снова закипела. Следующий месяц Ханкин писал и переписывал главу за главой. Раскрыл суть зауми, проанализировал социальные процессы в России, Европе и мире, происходившие в начале двадцатого века и начале двадцать первого — искал закономерности, совпадения, связи.

Потом перестал искать эти связи и решил сосредоточиться на зауми. На Сырце. Вспомнил хрестоматийное «тега егал могол» и посвятил пару недель разбору фонетического и ритмического рисунка последних страниц сорокинской «Нормы». Биндюков больше не звал в рюмочную, лишь иногда звонил, чтобы Ханкин заехал в университет за очередной исчёрканной распечаткой.

Около университета Ханкин неизменно встречал пожилого творожистого филолога, пыхтящего трубкой. Иногда, проходя мимо, Ханкин слышал, как тот бормочет что-то вроде: «Я тега ега модо гадо. Я тега ега могол гадо дано. Я тега могод нога ега модо».

Утомившись от бесконечного переписывания, Ханкин отдыхал, собирая в фотошопе новые абсурдные картинки. Он делал шутки всё более бредовыми, упрощая и уплощая, отказываясь от панчлайнов; впрочем, постирония давно сделала это за него, он лишь догонял её, отрезая от себя здравый смысл — ту гаденькую писклявую сущность, что называла его дегенератом после каждой «за немательной радуги» наподобие:

Конина)
Оранж-сода
Жук-насарог)))
ЗОЖ маваши турнички
Го по пиву
Сосал?
Фхфъхфъхфъхъхфъхъхъ

Недосып, переутомление и обилие сидячей работы прискорбно сказывались на внешнем виде Ханкина — кожа его стала пористой и дряблой, он побледнел, стал замечать, сидя на стуле, что на животе собирается парочка новых складок — хотя раньше он всегда был тощим. Часто в квартире мерещился запах то формалина, то табака, но Ханкин списывал это на последствия инфекции. Он и правда переболел чем-то серьёзным, пока писал главу о Сырце, — но с температурой под тридцать девять глава получилась идеальной — такой как надо: частично академической, частично бредовой, частично заумной, с парочкой искромётных шуток про пердёж.

Приехав в очередной раз в университет за распечаткой, Ханкин не встретил мужчину с трубкой — решил, что это дурной знак. И для успокоения нервов, перед тем как войти в кабинет Биндюкова, набросал в телефоне ещё одну «радугу»:

Какашки)))
Остановись не читай
Желтенький)
Зелибоба
ГОЙДА!
Сарацыны-сарацыны
Фофан тебе пабашке))

В кабинете Аркадий Павлович Биндюков был не один.

С ним рядом сидел старик с седым венцом волос вокруг блестящей плеши и тонкой, как разрез ножа, улыбкой на творожистом лице.

ЧАСТЬ 2

(Автор: Александр Сордо)