С тегами:

Захар Прилепин

Любые посты за всё время, сначала свежие, с любым рейтингом
Найти посты
сбросить
загрузка...
44
Донецкий Формат
1 Комментарий  

В гостях у Захара Прилепина и Александра Казакова - Глава ДНР Александр Захарченко.

Не быстрый разговор о Донбассе, России и мире. О войне и мире. О свободе, совести и справедливости. И, главное, о людях!

1005
Банальная история переобувания на лету.
90 Комментариев  
Банальная история переобувания на лету. Украина, Политика, Захар Прилепин, Голос Мордора, twitter
Банальная история переобувания на лету. Украина, Политика, Захар Прилепин, Голос Мордора, twitter

https://twitter.com/spacelordrock/status/883956888899080192

50
Помощь для Донбасса.
21 Комментарий  

Взято отсюда:

https://www.facebook.com/zaharprilepin/posts/145015419502889...


"Пришёл ко мне на съёмки программы "Чай с Захаром" великий актёр и режиссёр, зам-м-мечательный человек, человечище Владимир Валентинович Меньшов.

Помощь для Донбасса. Владимир Меньшов, Захар Прилепин, Донбасс, Хороший человек, длиннопост

Говорит: вот я денег привёз - помочь Донбассу. И ноутбук. И передал пакет со всем этим.

Показать полностью 5
120
Вы вообще понимаете, что такое собрать батальон? (Прилепин)
22 Комментария  
Вы вообще понимаете, что такое собрать батальон? (Прилепин) Россия, Украина, ДНР, Политика, Захар Прилепин

1. Украинские СМИ ломает когнитивный диссонанс. Одни пишут, что меня послал Путин, а другие – то, что Путин зачищает полевых командиров, так как ему надо отдать Донбасс, и поэтому меня завтра зачистят. Ребят, вы как-то определитесь.


2. Милейший критик Костя Мильчин пишет, что мне скоро надоест, и я приеду домой. Кость, я на Донбассе три года, с декабря 15-го работаю советником главы ДНР, с октября 16-го – замкомбата. О чем ты говоришь?


Я все жду, когда вам надоест чесать друг о друга языками и быть снисходительно-ироничными. Но этого я точно не дождусь.


Потому что: кто вы и что вы без вашей иронии?


3. Все рукопожатные политологи России и цеевропы объединились в предсказании, что мое частное там появление является объявлением и обновлением войны.


Я еще раз для тупых повторю: я там год уже почти безвылазно торчу, и пять месяцев ношу погоны. Батальон начали создавать в июле.


То, что вы сейчас об этом узнали, – это не геополитика. Это просто вы тормозите.


4. Интервью не давал по принципиальным соображениям все это время.



Решение рассказать подробности Саше Коцу родилось спонтанно, накануне запланированного десятидневного отпуска, в связи с тем, что мне надо сделать масштабные закупки на батальон и заодно презентацию новой книги. Решил – заодно и это расскажу, пока фотографы ВСУ не срисовали меня на позициях. Все повеселей будет.


Но почему-то даже Первый канал рассказывает, что батальон создан вчера, вчера же я получил погоны майора.


Ну вы же взрослые люди. Вы вообще понимаете, что такое собрать батальон? Несколько сот бойцов? Собрать, вооружить, снарядить, сделать слаженной боевой единицей? Вывести на позиции?


Вы думаете, это все в день интервью Коца случилось? Дикари какие-то, ей-богу.


5. Короче, я попросил бы всех подуспокоиться. Все нормально. Работаем, братья.


Давно уже работаем, и будем работать дальше.


Не надо ни разоблачений, ни похоронных причтов, ни заздравных тостов. Я ничего нового не делаю.


Делаю все то же, что и прежде.


Взято с politinform.su

Первоисточник:  Блог Захара Прилепина

Показать полностью
146
Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон
30 Комментариев  

Александр Коц

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

Кажется, Захар Прилепин за три года перебрал весь арсенал человека творческого: гуманитарка, которую писатель поставлял сюда тоннами; музыка (одна песня «Сержант», написанная в Донецке, чего стоит); глагол, которым он жжет сердца людей по обе стороны линии фронта в публикациях и книгах. Последние пару лет он официально занимал должность советника главы ДНР. Казалось бы, чем еще писатель может помочь Донбассу?


«ЛИТЕРАТУРНЫЙ СПЕЦНАЗ»


Я стою в расположении воинской части в Донецке. Небольшой отряд бойцов оттачивает свое мастерство владения автоматом. Вдоль строя, не спеша, прохаживается Захар — в камуфляже и с пистолетом ТТ на бедре. Знакомьтесь, майор Прилепин, заместитель командира батальона спецназа по работе с личным составом армии ДНР. Замполит. Или политрук. На Донбассе мы встречаемся не в первый раз и давно перешли на «ты».


- Захар, у тебя только что вышла книга «Взвод» - о писателях, которые были офицерами, ополченцами, участвовали в различных войнах и конфликтах. И вдруг мы узнаем, что ты решил взять в руки оружие...


- Литература тут не причем. Так или иначе, жизнь была связана со службой в свое время (Захар служил в ОМОНе, в том числе бывал в командировках в Чечне, - ред.). Я боюсь в патетику свалиться, но совершенно очевидно, что Донбасс – это зона ответственности не перед жителями Донбасса или Украины, а перед будущим России. Если нам здесь удастся чего-то добиться, значит у нас получится везде, на любых направлениях. У меня есть определенные возможности, и я не вижу причин оставаться в стороне. По моей инициативе уже создано подразделение и мы будем стремиться к тому, чтобы на белом коне въехать в какой-нибудь близлежащий город, который был оставлен нами в силу разных причин.

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

- Что за люди в батальоне?


- Здесь 90 процентов — мужики повоевавшие. Большинство — местные. Я знал, где взять этих людей. Причем мы могли, конечно, предоставить людей гораздо больше. Но сказали: нужен батальон. Собрали батальон. Сейчас в России из числа товарищей просто очередь стоит: ребята, возьмите нас, мы хотим, мы приедем. Товарищей по разнообразной бывшей политической и околополитической деятельности огромное количество.

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

- Ты ощущаешь некую свою преемственность с героями «Взвода»?


- Вообще, когда я стал заниматься этой темой, у меня в голове сформулировалась фраза: «За нами стоит спецназ русской литературы». Мы конечно имели представление, что Гумилев служил где-то, Лев Толстой... Но на самом деле список этот огромен. В России с XVIII века я насчитал более сотни поэтов и писателей, у которых жизнь была напрямую связана с воинской службой. У нас самозванцы русской словесности стали доказывать, что русский литератор – это такой исусик на тонких ножках, который вечно говорит о слезинке ребенка и о прочих трогательных вещах. Причем эти люди активно и настоятельно болеют за украинскую сторону. Но это сложилось не сегодня. Если внимательно смотреть на войну 1812 года, Крымскую, уж тем более подавление польского восстания, уже тогда колоссальное количество нашей аристократии могло болеть за поляков, за любого противника. В Отечественную войну 1812-го в московских салонах говорили: «Может быть, с Наполеоном стоит решить миром? Это просвещенная нация...»

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

- Сейчас все повторяется?


- Видимо, это такая коллизия, которая воспроизводится из века в век. Какая-то часть российской аристократии, интеллигенции, так называемого прогрессивного сообщества выступает защитниками интересов чужеродных сил. Это держит в тонусе. Я не очень по этому поводу переживаю.


«НЕ ОЩУЩАЮ СЕБЯ ПИСАТЕЛЕМ»


Вместе с майором Прилепиным мы выезжаем в сторону южных границ непокорного Донбасса. Едем по солнечному Донецку. С улицы Артема — в сторону Ленинского проспекта. Оттуда — налево, в район Боссе. Трамвайный круг на «Донецкгормаше». Рассказываю Захару о страшном обстреле в январе 2015 года. Здесь тогда под украинскими снарядами в утренний час пик погибли сразу 15 мирных жителей.

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

- И ведь та наша «прогрессивная аристократия», о которой ты сейчас сказал, таких вещей не замечает.


- Да, не замечает. Это масштабное расчехление. Потому что весь этот пресловутый гуманизм российской интеллигенции оказался чистым фарисейством. Виктор Шендерович говорит, что мы все ответственны за Авдеевку (город под Донецком, где недавно произошли жестокие бои, находится под контролем украинской армии, - ред.). А о том, что у нас на Донецк за последние две недели упало больше 10 тысяч снарядов всех возможных калибров, даже речи не идет. Погибли мирные жители. Коммуникаций разрушенных – просто колоссальное количество. В целом, мне и сказать больше нечего. Все слова уже произнесены давно. Все понятно. Тут уже просто стоит вопрос выбора – ты за этих или за тех? Туда или сюда?


- Ты переехал «сюда». Оружие в руки взял. Есть ведь вероятность, что придется стрелять. Тебя это не смущает?


- Нет, конечно, меня ничего не смущает. Все эти кривляния, что вот ты писатель, поэтому ничего не должен делать, меня совершенно не волнуют. Я хочу – пишу, хочу – не пишу. Здесь идет война. Это как во время Великой Отечественной. Все эти замечательные товарищи в лице Симонова, Долматовского, они все писали, все носили оружие. И все имели воинские звания.

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

- Если придется стрелять…


- Я офицер. Естественно, придется стрелять. Здесь я не ощущаю себя писателем. Тут есть некоторая сложность. Я ее даже скрывать не буду. Все-таки непосредственно управлением подразделений я занимался, страшно сказать, 20 лет назад. Поэтому какие-то вещи надо в голове просто реанимировать. И я этим стремительно занимаюсь.


- А семья?


- Семья мысленно, душевно со мной.


«ВАТНИК» ПУШКИН


Знакомая трасса на юг. Сколько раз мы мотались туда-сюда во время «активной фазы» войны на Донбассе в 2014-и и в 2015-м... Вот тут, у Тельманово, мы остановились около ополченцев ночью, возвращаясь из Новоазовска в Донецк. Спросили, как дальше дорога. Нормально, говорят, только пулеметчик с тепловизором с горки работает, аккуратнее езжайте. А как поедешь аккуратнее мимо пулемета? Развернулись, поехали по темноте обратно. Увидели справа в полях идущий на нас танк с фонарями. Испытали инфернальный ужас. И Захар прекрасно понимает, о чем я. За три года он несколько раз чудом избежал плена. Бывало, «ополчи-махновцы» под стволы ставили. Буквально в минуты расходился с выходившими из окружения украинскими колоннами. Да и на передке он за эти три года бывал чаще, чем иные писатели на свежем воздухе. Короче, на одном языке говорим.

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

- Я пытался знакомым рассказывать из мирной жизни. Не понимают. А ты в интернет-сетях такие баталии ведешь. Не жалко автору романа «Обитель» размениваться на эти «терки» в Фейсбуке?


- Не, не жалко. Да это все фигня. Если ты живешь, а не лежишь в гробу, то времени написать еще 25 романов более чем достаточно. Я вообще по этому поводу не парюсь. Знаешь, такие слова у Пушкина были. Он же был абсолютный империалист, «ватник». Нынешние Проханов с Лимоновым не ведут себя столь радикально, сколь вел себя Пушкин. И он сказал, что война гораздо более важное занятие, чем собачья свадьба нашей литературы. Чаадаев 9 лет отслужил. Он сначала был гренадер, а потом служил в гусарском полку у Дениса Давыдова. В каких боях участвовал, чем занимался, за что получил свои награды. Всю эту информацию я разрывал просто по крупицам. Эти люди были просто аномального мужества. Настоящие донецкие ополченцы. Кроме того, что они воевали, они еще и на дуэлях стрелялись, не переставая. Я сегодня таких литераторов в России, честно говоря, не очень знаю. Мы все больные дети Серебряного века, начала ХХ века. Наркомания, свальный грех, привычка отделять, типа Родину я люблю, а государство не люблю. Нам надо не в Серебряный век возвращаться, не к ахматовским сиротам надо, а в Золотой век. В век Пушкина. Потому что там у большинства людей были более чем четкие представления о Родине и любви.

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

- И не всегда с властью дружны были...


- Они были декабристами, писали «во глубину сибирских руд» послания, еще что-то. Они все были смутьяны, нацболы. Если какая-то движуха начиналась, если война, тут же самый большой либерал, человек, придумавший словосочетание «квасной патриотизм» Петр Вяземский, сразу пошел на войну 1812 года. Потом война с Турцией. Они с Пушкиным оба Бенкендорфу пишут письмо, что хотим в действующие войска. Это 1831 год. А у них в 1825 году повесили пять декабристов – ближайших друзей. Огромное количество, двести человек уехали в Сибирь. Причем из них порядка 50 литераторов, поэтов. Сегодня эту ситуацию воспроизведите. Представьте себе Бориса Акунина условного или Дмитрия Львовича Быкова, которые пишут главе охранки письмо: «Хотим отправиться в действующие войска». Невозможно представить. Причем Пушкину и Вяземскому отказали. И Пушкин взял и самочинно отправился на Кавказ. Приехал на лошадке, в черной бурке, с пистолем, умчался на позиции. Казаки атакуют, он вперед казаков скачет. За ним офицеры мчатся: «Саша, Саша, не обездольте русскую поэзию!»

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

У каждого второго воевавшего русского литератора обязательно есть тема, что я там с башкирами, с татарами. Ближайший помощник у Дениса Давыдова был чеченец. Когда я впервые увидел Моторолу, у него был реальный чеченец, правда, с Дальнего Востока. Я тогда посмеялся. Даже это воспроизводится. Я нахожусь тут в пространстве романа «Тихий Дон», романа «Война и мир», «Слово о полку Игореве». Эти люди за тысячу лет не изменились. Роман «Я пришел дать вам волю» Шукшина. Все эти ополченцы, воины, разинские бунтари собрались. И они есть. Это было такое огромное счастье узнавания, что все эти люди есть. Я каждый день прихожу, надеваю серьезную мину и смотрю на личный состав, работаю с ними, выезжаю с ними. Но внутренне у меня просто восторг постоянный. А украинскую культуру и украинцев унижать не надо. Надо их обнять и сказать, что единственные люди, которые сохранят истинное украинство, все ваши-наши вышиванки, все ваши-наши борщи и всю вашу-нашу поэзию и литературу, это русские люди. Мы – хранители вашего украинства.


- А некоторые в Москве наоборот кричат, что надо всю Украину переформатировать.


- У нас есть Граф – командир взвода. Он говорит: «Я периодически слышу голоса из России, и здесь некоторые ополченцы уже говорят, что мы воюем с Украиной. Я категорический противник этого. Я русский, говорю на русском языке, ребенок русского социума и русской культуры, но я не считаю, что мы воюем с украинцами». Эти квазинационалисты, сидящие в Москве, ни разу сюда в жизни не приезжавшие, они без конца пишут и пишут о том, как они должны русифицировать всю Украину. Здесь сидит Граф, воюющий с 2014 года, человек, которого убивали 258 раз, и он с Украиной не воюет, а воюет с нацистскими бандформированиями. А там сидят эти упыри, которые воюют с Украиной из Москвы. Я не могу это все себе в голове уложить. Ну приезжай сюда и воюй с Украиной. Давай, вперед!

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

- Конечные цели какие у этой войны?


- Киев – конечная цель. Скрывать не станем.


- Киев для того, чтобы поменять там власть, или Киев для того, чтобы присоединить к России?


- Киев – русский город. Русский украинский город. Наше дело маленькое. Наверху решат. Но я думаю, что таких ошибок, которые были с Януковичем, быть не должно. Они прекрасно отдают себе отчет, что посадить какого-нибудь условного Сидорова, Тимошенко и Медведчука, обо всем с ним договориться, а через даже не четыре года, а через месяц он совершит полную перезагрузку, и опять начнется то же самое. Я думаю, что у них хватит ума такие вещи больше не совершать. Вся Украина – цель. Никакой другой цели быть не может.


- Во что ты веришь в этой жизни?


- Бог есть. Очевидным совершенно образом. Есть очень добрый, очень терпеливый, во всем помогает. Нет вообще даже в человеческом сознании представления и границ его милосердия. Есть. Старается изо всех сил. Искренне верю, что Россия святая, Бог есть, ты умрешь. Эти вещи простые. Мы – спасители мира. И надо в этом отдавать себе отчет. Мы – хранители не традиции, это слово может что угодно в себя вмещать. А просто хранители здравого человеческого смысла. Хранители того, что оставляет человека человеком.

Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон Политика, Донбасс, Украина, Захар Прилепин, комсомольская правда, длиннопост

- С той стороны-то Бог тот же.


- Для всех один. Они дети заблудшие. Деки приезжал, легендарный сербский снайпер, он говорит, что с «Азова» (украинский националистический полк, - ред.) взяли пацана в плен, совершенно идеологически заряженный, мама не горюй. Посадили на подвал, дали учебник истории за седьмой класс. Он его прочитал, заставили пересказать. В общем, остался здесь, в ополчении. И воюет теперь. Они обманутые просто. Они просто не знают элементарных вещей. Их надо до них донести.

http://www.kompravda.eu/daily/26642.5/3661046/

Показать полностью 10
2297
Поступило дельное предложение.
348 Комментариев  
Поступило дельное предложение.
96
Смертная деревня
16 Комментариев в CreepyStory  

Рыбалкой меня было не соблазнить, я нахожу это занятие нелепым: стоять у реки с оловянными глазами, сжимая деревянную палку, и ждать, когда к тебе приплывет рыбка. Я еще могу в сильно пьяном виде побродить с бреднем по прибрежным кустам, но это должно каким-то иным словом называться: с бреднем не рыбалка уже, но охота. Хотя охоту я тоже не люблю. Я люблю лежать на песке, чтоб повсюду солнце, а песок белый и горячий.

– Песка там вообще до фига, – ответил братик мой Валек. – Будешь лежать как в песочнице. Поехали, а то мне скучно одному.


– Напьешься со своим другом, и будете за тюрьму говорить, – вяло отнекивался я. – Мне не нравится, когда так много про тюрьму. Я там никого не знаю.


– Не будем, – пообещал братик. – Тюрьма в тюрьме надоела.


Он не сказал мне, что электричка шла вовсе не до той деревни, где обитал его дружок, с которым сидели вместе – от остановки нужно было еще шевелиться пару часов. Добравшись до вокзала в своем городе, мы сразу отправились за пивом в ларек; тем временем медленно и равнодушно ушла наша электричка, которую мы почему-то не заметили. Чокнулись двумя пузырями в ее честь. Выпили еще по четыре, взяли в дорогу шесть, и едва успели на следующую электричку.


Вагон был душный, и мы проветривали головы, высовывая их в окно – так, что вскоре рожи наши стали не только пьяными, но и пыльными. Потом присели передохнуть на лавочку, допили пиво и развеселились вконец на какого-то прохожего, печалившегося на платформе. Он успел погрозить нам ледащим кулачком.


– Е! – сказал братик, когда мы тронулись. – А это наша станция была…


Я потряс пустой бутылкой, подняв ее над башкой и раскрыв рот. Ничего не капнуло мне.


– Ниче, – сказал братик. – Одну станцию назад открутим.


Мы вышли на пустом полустанке, перепрыгнули на встречные пути, нашли на столбе ржавую железяку с расписанием поездов и обнаружили, что следующая электричка будет через полчаса.


– Пойдем пешком? – предложил братик. – В ломак торчать тут.


– А пошли.


Сначала мы бодро топали по путям, но шпалы, как водится, были уложены так, что под обычный шаг вовсе не подлаживались – нога все время сбивалась.


Спрыгнули на гравий насыпи, но там разъезжались ноги, и мы сбежали на полянку, а потом и вовсе пошли леском наискосок.


– Вон там его деревня! – сказал братик и неопределенно показал куда-то в сторону уже не полдневного, а мягко рассеивающегося солнышка. – Ща мы коротнем. Как раз на огород к моему корешку выйдем. В лесу было сумрачно, тихо и много паутины.


Сплевывая паутину и пауков, мы беззлобно переругивались.


– Рыбалка… Рыбалка у них…. – ворчал я. – Ночью будете рыбу ловить?


– А че? – дивился братик. – Ночью самый клев. Рыбу ночью на хавчик пробивает. Как после подкурки. Мы половим, а ты в песке полежишь. Ты же хотел, да? Вот будешь всю ночь в песке лежать, как весло. Так и шли, беседуя. Немного попели добрых песен. Потом часок помолчали раздумчиво. Потом начали волноваться.


– Мы ведь заблудились, Валек, – сказал я братику, в сотый раз ломая сучья, лезшие всеми пальцами прямо в глаза.


– Ага, – признался братик.


Мы присели под деревом и закурили последнюю на двоих.


– Обратно пойдем? – предложил я.


– А хер его знает, откуда мы пришли.


– О как…


Еще помолчали.


– Чур, я тебя первый съем, когда пора придет, – сказал братик.


Встали и тронулись дальше. Солнца над нами почти не было.


Я уже ненавидел свою легкомысленную рубашку, потому что она никак не спасала от лесного сумрачного холодка. Зачем-то прижимался спиной к деревьям, но не чувствовал их доброты. Братик по тюремной привычке сутулился, сохраняя тепло, и в полутьме все больше походил на старого урку.


– Слушай, – спросил он меня. – А как тут звери живут? Ни света, ничего. Сидят всю ночь, шхерятся. Даже на дерево не влезешь от страха. Листвой присыпался и лежи, пока не откопали. «Здравствуй, зайка, прости, что разбудил!»


Тут как раз, в тон его словам, кто-то затрещал сучьями неподалеку, и мы, ведомые древними инстинктами, рванулись друг к другу и прижались спиной к спине.


Неведомый кто-то пропал, и звуков больше не было.


Мы постояли с минуту, сжимая и разжимая кулаки. Не знаю, как братик, а я с трудом сдерживался, чтоб не лязгать всеми зубами.


– Ты чего ко мне прилип? – спросил братик.


– Сам ты прилип.


Мы так и не двигались с места.


– Смотри, – сказал братик, – Муравейник.


– И что? Предлагаешь заночевать в нем?


– Я вспомнил, что муравейники бывают только на южной стороне деревьев.


– Ну?


– Юг – там.


– На юг пойдем? И куда ты надеешься придти? В Крым? – я нарочито говорил деревянным языком, смиряя буйные челюсти.


– А по фигу. Не тайга же тут. Куда-то должны выйти. Пока еще видно хоть что-нибудь, будем двигаться. Потом на деревья заберемся и спать ляжем. Никогда не спал на деревьях. Когда еще представится такая возможность.


Мы двинулись на юга, хотя уже куда медленнее и прислушиваясь к лесу, который был тих и жуток.


Каждую минуту ожидали услышать медвежий рык за спиной или волчье завывание, но никто не выл, не рычал, не оголял зубы нам навстречу. Изредко только птицы взлетали, хотя и первого взмаха их крыльев вполне хватало, чтоб сердце падало в самый низ и долго потом поднималось обратно, еле живое и скользкое.


– Вон просвет какой-то, – первым приметил братик.


Так оно и было: вскоре мы вышли на полянку.


– Тут и останемся, – порешил братик. – Сейчас костерок разожжем, тепло будет. Я буду огонь поддерживать, а ты на охоту пойдешь.


– А к огню не сбежится все лесное зверье? – засомневался я.


– Сбежится. Но они издалека будут любоваться… На два сладких куска мясных…


Немножко побегали, согреваясь, на полянке, как два лесных морока. Вытоптали место для костра, пошли за сучьями, как-то повеселее стало на душе.


– На хер этот костер, – раздумал братик нежданно. – Смотри вон туда вот, – зазвал он меня. – Видишь? Огни. Деревня там.


Мы побросали сучья, и резвые, как ночные тати, полезли сквозь кустарник на людское тепло.


Одну палку, впрочем, я оставил, и шел, сжимая ее, радостный, с гулким сердцем.


– Люди! – хотелось кричать радостно. – Как я люблю людей! Как хорошо, что живут они на земле!


Братик тоже повеселел.


– Сейчас придем, а там девки хороводы водят, – мечтал он. – Через костры прыгают. Венки вьют, по воде пускают. Мужиков в деревне нет, все на войне погибли. Как нам рады будут девки. Каравай вынесут, молока… В баню потом отведут. Будут в окошко заглядывать к нам и хихикать. Ну, в смысле, когда тебя будет видно – хихикать… А когда меня разглядят – тут любое сердце девичье дрогнет.


Я смеялся, донельзя довольный.


– Дрогнет, да, – поддакивал я. – Скажет: «Эка невидаль из леса вышла… Начудит же Господь!»


Огни становились все ближе, и незадолго до деревни лес кончился – остался, корявясь сучьем и тяжело дыша в затылок, за спиною. Показалось, что вязкий, он еле выпустил нас: еще какое-то время терся под ногами хлестким кустарником, а потом отстал окончательно.


– Не сожрал нас! Не сожрал! – хотелось крикнуть ему, и кулаком погрозить.


К тому времени темнота опустилась кромешная, и последнее расстояние до ближайшего двора нам далось особенно трудно: едва ноги не поломали в ямах, куда безопаснее было б на четвереньках добираться. А потом еще и псина залаяла, таким злым голосом, что захотелось чуть ли не обратно в лес вернуться.


– Твою мать! – ругался братик. – В лесу не сожрали, а здесь загрызут.


Я поначалу сжимал свою палку, но потом подумал, что никаким суком от злобной псины не отмашешься, и бросил оружие наземь.


– Эй! – заорал братик, и собака залаяла еще пуще, благо она все-таки привязана была – слышалось, как цепь ее гремит.


– Эй, люди! – крикнул он еще раз, и мы вздрогнули, когда женский голос совсем близко спросил:


– Кого зовете?


– Черт! – выдохнул братик.


Мы напрягли глаза на голос и увидели, что метрах в трех от нас стоит человек, прямой и спокойный.


– Здравствуйте! – сказал я и шагнул навстречу. – Мы заблудились в лесу. Весь день шли.


– Куда шли-то?


Голос тоже был прям и спокоен.


Братик назвал деревню, куда мы добирались, и где обитал его дружок.


– Она в той стороне, – сказала женщина, хотя никакую сторону не указала. – Пойдемте.


– Молчи, – велела она собаке, когда мы прошли в калитку заднего двора и оказались у дома. Собака замолчала, рыча негромко и позвякивая цепью.


В доме, несмотря на поздний час, никого не было.


Женщина оказалась далеко не молодой, но статью смотрелась как сорокалетняя: прямая спина и высокая шея выдавали сильный характер.


– Садитесь за стол, – сказала она. – Сейчас чаю скипячу. Хозяина позову, он определит где вам спать.


– А как деревня ваша называется? – спросил братик, гладя крепкую клеенку в стершихся цветах.


– А мы без прозвания живем, кому нас называть, – ответила женщина и выставила чашки.


К чаю – хлеб. К хлебу желтое масло. Сахар был серого цвета.


Пришедший вскоре хозяин оказался приветливым стариком, тоже высоким, с костистыми руками – он сжал нам ладони, и я подивился, сколько в нем силы еще, пожалуй, больше, чем во мне.


– Как же вы потерялись? – спросил он.


Тоже налил себе чаю и, к моему удивлению, выпил его, горячий, совсем не по-стариковски, и вообще как-то не по-человечески, в несколько глотков, как воду.


– Скоротать путь хотели, – ответил братик. – Со станции пошли, и… – здесь он развел руками – мол, понятно все, что говорить.


– Ну, скоротаете ночку у нас, – кивнул дед. – А утром пойдете. Я путь укажу, доберетесь.


Мы допили чай и съели по бутерброду. Я жадно поглядывал на хлеб, но взять еще не решался.


– Большая у вас деревня? – спросил братик. – А то не видно в темноте.


– А тридцать домов, – ответил дед; раскрыл себе леденец в бумажной обертке и съел с удовольствием.


– Вы так налегке и шли? – осмотрел он нас. – Ни сумок, ничего?


– Ну, – сказал братик и внимательно посмотрел на старика.


– Пойдемте, уложу вас, – встал тот, двинул стулом, и я тоже отчего-то вскочил, громыхнув табуретом. Братик допил чай и чашку эдак еще потряс, разглядывая ее донце.


Нас определили то ли в сарайку, то ли в пристройку к дому, в темноте мы и не разобрались особенно. Половицы не скрипят, лежанки деревянные, подушки войлочные, окон нет. Дед посветил нам фонарем, указал куда кому лечь и вышел, бесшумно закрыв дверь.


– Отец, а света нет тут? – выглянул ему вослед братик.


– А чего свет? Темноты что ли боишься? – раздался чуть насмешливый стариковский голос на улице; я тем временем уже улегся и ноги блаженно протянул. – Ложитесь да спите. Перегорела лампа. Скоро и так рассветет.


Братик вернулся, поводил руками по стене, ничего не нашел. Зажег спичку, осмотрелся: я увидел его желтое недовольное лицо.


– Ты чего? – спросил я. – Давай уже ложись. Как чудесно, братик, что мы не в лесу.


Братик молча лег и мне ничего не ответил.


Я прислушивался к его молчанию и поначалу не мог заснуть: было отчетливо слышно, что он не спит.


Сознание все-таки мутилось… и много черных сучьев со всех сторон выламывали себе хрусткие суставы…


– Здесь пахнет как на бойне, – внятно произнес братик и тем разбудил меня, заснувшего не знаю на сколько: может, на минуту, а может, на час. Я открыл глаза и увидел темноту, густую, как песок. Глазам невыносимо было смотреть в нее. – Я работал на бойне, я помню, – сказал он тихо и вдруг сел на лежанке. – Вставай, ты.


– Не понял, – ответил я ошарашенно.


– Вставай, пошли. Я вспомнил. Немедленно.


Голос у братика почти звенел, хотя говорил он шепотом. Если б я был пьяный – протрезвел бы от такого шепотка.


Я поднялся с лежанки, отчего-то решив, что мне снится страшный сон. Потрогал себя за колено. Колено не спало.


Братик открыл дверь, и в нашу почивальню, как рыбы, хлынули обильные звезды. Выходя на улицу, мне чуть ли не переступать через них пришлось.


– Быстрей! – одними губами сказал братик, но я его внятно услышал. Внутри у меня все неизвестно отчего затрепетало, словно сердце мое вырезали из холодца.


Собака звякнула цепью.


Мы перебежали дорогу и уселись на корточках в посадке.


– Ты в своем уме, братик? – спросил я со слабой надеждой.


– Заткнись, – ответил он, – Побежали.


Мы сделали рывок вдоль дороги, мимо черных, насупленных, мрачно пахнущих домов. Луна помогала нам, но за воротами нескольких соседних дворов сразу истерично забились собаки, и мы сели в траву, ухватившись руками за землю, озираясь по сторонам.


– Куда мы бежим? – спросил я опять.


– У него лодка стояла возле сарая. Тут река должна быть где-то. Мы к реке бежим. Ты же хотел в песке поваляться. Там и поваляешься.


Я не успел ничего ответить, как братик мелькнул в темноте и – пропал, только топот его слышен был.


Мне примнилось, что где-то неподалеку отвязывают пса: цепь громыхала и зверь взвизгивал. Я заспешил следом.


У реки братик, за которым я мчал след в след, остановился, подождал меня, махнул рукой, чтоб я не раздумывал, и рухнул в воду. Осмотревшись и не придумав ничего иного, я тоже шагнул вслед за ним. Вода была теплой и тяжелой.


Плыть в одежде оказалось муторно и страшно, но через две минуты мы уже выползли на другой берег.


– Идем, не хера сидеть! – сказал братик, и мы снова вошли в лес, отекающие, сипло дышащие безумцы.


Непрестанно царапаясь и спотыкаясь, брели в густой черноте, когда услышали, как на том берегу лает собака. Хриплый голос ее метался вдоль берега, и раздавался шум воды – она то врывалась в воду, то возвращалась обратно.


Через час начало светать. Мы наконец остановились и долго вслушивались. На разные голоса защебетали птицы, и для меня это было знаком, что жизнь еще продолжается, что полоумие минувшей ночи не вечно.


– Братик, ты зачем нас опять в лес привел? – спросил я.


Мы выжимали вещи и прыгали, полуголые, посередь леса, цепляясь белыми, в огромных мурахах, руками за деревья.


– Извини, – братик извинился передо мной первый раз в жизни. – Нехорошие предчувствия… Мне кажется, там убийцы живут, – добавил он спустя минуту, трогая ладонями свои щеки.


– Где? – не понял я.


– Везде.


Я хотел пожать плечами, но они и так танцевали.


Братик натянул рубаху, повернулся и пошел в сторону реки, забирая далеко вниз от деревни, из которой мы сбежали.


– Ты убийц никогда не видел? – спросил я, едва поспевая за ним, очень уставший. – Да и дружок твой сидел за мокруху. Который тебя в гости зазвал. А? Кого ты напугался?


– Таких убийц я не видел, – сказал он. – А кореш мой видел их, и рассказывал мне о них. Я ночью вспомнил… – братик раздвинул кусты, посмотрел на речку, – …вспомнил о том, что… – добавил он, вышел на берег и наконец закончил фразу, – …что кореш мой говорил мне однажды. Вдоль реки пойдем, – закрыл братик тему. – Деревня кореша моего тоже на реке стоит. Даст Бог, на этой же. Тогда доберемся.


К обеду погодка разогрелась, и мы повеселели, и даже искупались.


Лица, и ноги, и животы, и спины были у нас буквально располосованы, как у выпоротых: и так сладко зудели глубокие царапины на горячем солнышке.


Мы немного поспали на бережку и, очнувшись, потрепали дальше вдоль реки, а иногда по реке, потому что не хотелось в зарослях путаться.


На мои докучливые вопросы о вчерашней суматохе братик отмалчивался или отнекивался с таким лицом, что я видел наверняка: ничего говорить в ближайшее время не станет. Выжидал час, теребил братика снова, и опять безответно. Потом мне и самому надоело все это.


Мы добрались к вечеру, осунувшиеся за два дня, но сразу запылавшие радостными, расцарапанными щеками, едва увидели человеческое жилье.


– Только не говори мне, что в этой деревне живут маньяки, я больше не пойду в лес, – заранее готовил братика я.


– В этой деревне живет мой кореш. Вон его дом, – ответил братик спокойно.


Кореш встретил братика молча, обнял его, провел нас в дом.


– Чего сырые? – спросил удивленно.


– Купались, – ответили ему.


– А чего морды какие? С дерева оба упали? Шишек хотели нарвать?


– Что-то вроде того, – ответил братик, и представил меня.


Я протянул руку, ее пожали с добрым чувством.


Получив просторные, залатанные, но сухие рубахи и штаны, мы переоделись и сладостно суетясь, сели за стол. Там уже была картошка, сало и небрежно порезанные огурцы. Кореш вынес из-под стола на белый свет бутылку, она глянула виновато и покачала жидкостью приветливо.


– Ну что, Валек, как живешь? – спросил хозяин.


– Слушай, у меня сначала вопрос к тебе, – ответил братик. – Ты… ты тогда верно все говорил про деревню, которая в одном дне пути от ваших мест вверх по реке? Не мутил ничего? Кореш помолчал, разглядывая нас с новым интересом.


– О, братки дурные… – сказал он негромко, – Были там?


Пацанами, двадцать лет назад, кореш братика, тогда еще совсем зеленый, полтора метра высотой, и один его деревенский дружок уплыли в юношеской дурной забаве на хилой лодчонке непростительно далеко – сами не помнят, как догребли до соседнего, далекого селенья. Прихваченные с собою яблоки пожрали давно, пойманную рыбку съели без соли в обед, костерок разведя. Увидели жилье и обрадовались терпкой пацанячьей радостью.


Решили пойти молочка попросить, но вскоре раздумали.


У кореша тогда уже были наклонности вполне очевидные: брать чужое, когда только можно, и пользоваться этим в свое удовольствие. Только в родной деревне его уже не в первый раз находили и наказывали нещадно: родной отец больше всех старался, не один кнут испортил.


А тут деревня чужая, посему кореш предложил лодку припрятать, а самим пойти поискать чего любопытного.


Решили, что пожрать в огородах нарвут, там же картошки в дорожку накопают, ну и, если будет везенье, какую-нибудь важную вещицу без спросу прихватят.


Доползли до крайнего двора, но тот показался худым и неприветливым. В следующем собака надрывалась неведомо на кого. Третий глянулся, и пацаны выбрали себе ближнюю постройку: крепкую, но судя по виду, для жилья не предназначенную.


Отломали в заборе доску, влезли, узкоребрые, в образовавшуюся прощелину. Дверь в постройке оказалась неприкрытой, так туда и попали.


Качалась в солнечном свете тяжелая пыль. Пахло дурнотно и крепко. Косы висели у потолка. Вилы, вниз черенками, топорщились у стенки. Лодка старая стояла на боку. Удила со спутанными лесками были свалены в углу. Тазы какие-то ржавые повсюду, печка с кривой трубой, а в дальнем конце – бреденек старый и дырявый, давно им, видно, не пользовались.


– А это что за херня, – пнул кореш прикрытый рогожей то ли куль, то ли еще что, в полутьме было не разглядеть толком.


Присел, рогожу приподнял и увидел мертвого мужика с перерезанным горлом. Глаза раскрыты, рот раскрыт, и глотка – хоть ладонь запускай.


Дружок тоже подошел глянуть, и упал на задницу, и был готов заорать, но кореш ему несколько раз злым кулачком засадил в бок и слегка отрезвил.


Тут во дворе зашумели, пацаны кинулись к щелям постройки, смотреть, кто там, и увидели, судя по всему, хозяйку. Она спокойно прошла мимо. Из иной, малой, сарайки вынесла зерна в тарелке, курам насыпала – те сбежались сразу же.


Следом муж появился, сказал хозяйке что-то, они кивнула и снова в малую сарайку ушла. Дверь за ней захлопнулось, а муж со двора исчез неприметно – в щель не разглядеть было толком, куда делся.


Тут пацаны и вылезли разом, кур спугнув и петуха растревожив. Оставили каждый в прощелине забора по лоскуту кожи с юных ребер. Хотели ползти поначалу, но не сдержались и замелькали пятками до самой реки. Кинулись в лодку и погребли, как припадочные, до самого дома.


– От страха чуть не выли, – усмехнулся нам корешок и подцепил последнюю картошечку со сковородки.


– Неделю таился, – добавил он, – Потом не сдержался и отцу рассказал, что видел. Отец меня часто бил, но в тот раз я подумал, что не выживу. Сознанье потерял. Очнулся – мать стоит неподалеку, и тоже бровью не ведет. Меня водичкой полили, приподняли, и тут дед папашу сменил. Поленом херачил прямо по спине.


В общем, когда оклемался, мне сказали, что про соседнюю деревню нужно забыть. В двух словах объяснили, отчего так, и все. Об остальном я сам позже понемногу догадался.


Мы с братиком молчали, ожидая продолжения: я с внутренним, неясным еще раздражением, а братик с крепким любопытством.


– Деревня та во всей округе зовется Воры́, – продолжил кореш. – А на карте прозвание ее – Тихое. Она, правда, не на всех картах есть. Туда никто не ходит никогда, и даже толковой дороги к Ворам нет. При Советах не построили, а сейчас и не надо никому. К нашей деревне дорога уже заросла, что уж про них говорить. Земляки мои на тракторе ездят по делам. А Воры – на лошадях, по своим тропинкам. У станционного магазина их встречают порой: кто-то из них приезжает за продуктами и берет без очереди всегда, никто не перечит… И пенсии они по доверенности получают на все дворы сразу – в райцентре. Наша деревня к Ворам самая близкая. Остальные – дальше. Но вообще о них здесь все знают, только никто не говорит вслух – так сложилось. Вроде как дурная примета. К смерти – поминать их. Я слышал когда-то, что они тут уже лет… не знаю… сто что ли… или двести живут. Это каторжный поселок, каторжане они бывшие. Пришли в свое время и поселились. И жили только дурными делами. А сейчас, наверное, уже и породнились все – они ж никогда с других деревень людей не принимали. Много их там теперь? Тридцать дворов, да? А раньше, дед нашептывал мне как-то, побольше было. Церковь они не строили никогда; не знаю, кому они молились и молятся…


– Ну, ты знаешь, Валек, кровавая порука крепче попа держит…


Братик медленно и несколько раз кивнул головой, раздумчивый и тихий.


– В другие времена здесь часто люди пропадали, – рассказал кореш, – В большую войну у нас находили зарезанных баб в ограбленных домах: и все на Воров кивали, когда друг с другом говорили; но если милиционеры являлись, замолкали сразу. Власти тогда все равно о чем-то прознали и единственный раз к Ворам военную экспедицию направили. Каких-то мужиков оттуда забрали на фронт, но многие, говорят, попрятались в лесу, как волки. Короче, чуть ли ни одни бабы и были в деревне. Не пожгли их тогда, а надо бы… так и живут теперь.


А в последние годы редко о них вспоминают… Лет семь назад по реке сплавлялась целая семья – вот тогда пропали три человека, так и не нашли. И года три тому – грибники сгинули, тоже втроем. Здесь уверены, что это Воры все. Уверены и молчат. Участковый местный, который меня повязал, – он там ни разу в жизни не был… А, может, и был, черт его знает…


– …А может, это чепуха все, – в тон корешу добавил я, ошалевший от всего этого несусветного рассказа.


– А может быть и так! – неожиданно поддержал меня кореш и даже хлопнул по плечу, вполне дружелюбно. – Я там тоже давно не был, – добавил он и засмеялся хорошо.


Мы вышли покурить, и вокруг была нежная ночь, и комарья мало – в августе его всегда меньше, а то бы нас обескровили в лесу.


На другой день мы побродили с бреденьком, братик с корешом помахали удочками, я повалялся в песке, он воистину, как и заказано было, оказался горячим, белым и нежным.


К вечеру, пожарив свежей рыбки, мы от души напились и много говорили, как я и предполагал, за тюрьму. Вернее, они говорили, а я слушал – но рассказы были забавны, и оттого все мы хохотали до изнеможения, особенно я. О Ворах забыли напрочь – по крайней мере, не вспоминали вслух больше.


Следующим ранним, сырым и полутемным еще утром кореш договорился с соседом и нас на тракторе, за несколько купюр, домчали, терзая кишки, до самой станции. Обнялись с корешком и расстались нежно, но по-мужицки, еще до прихода электрички: трактористу надо было на работу, и так не раньше полдня ему предстояло вернуться.


Станция была неожиданно многолюдна. Поразмыслив, мы вспомнили с братиком, что сегодня понедельник: люд из местных деревень отправлялся в город, немножко подзаработать кто где.


Несколько человек у платформы торговали молочком, ягодой, грибками, яблочками, свежей рыбкой – все это, понятное дело, выставлялось для тех, кто проезжает мимо на электричке из одного города в другой; местных таким добром было не удивить.


– Купим мамке ягод что ли, – предложил братик. – Тут дешево все, наверно.


Мы пошли на яркий запах лесной ягоды и порадовавшись виду ее, поискали глазами продавца, он стоял неподалеку – тот самый дед у которого мы ночевали.


Я признал его по костистым рукам, а братик – по каким-то своим приметам, может, и по запаху.


– А вы здесь, голуби? – обрадовался дед. – А я думаю: куда делись, ушли ни свет ни заря. Постеснялись разбудить нас? Хозяйка встала, щей для вас наварила, пошла будить, а там пусто.


Мы молчали, разглядывая деда. У меня взмокли ладони.


– Ягод, что ли, хотите? – улыбался дед хорошими зубами. – А я и угостить могу. Вот держите, – и он выдал нам кулек бумажный, чуть отекший красным соком.


Я отшатнулся было, но дед ловко подцепил меня, как крюком, костистым пальцем за рукав, притянул к себе, и ягоды в руку вложил.


И с другого лукошка, зацепив одной рукой сразу три яблока, братику выдал.


– Спасибо! – сказал я.


– Бог спасет, Бог спасет, – отозвался дед.


Глаза его были добры и лучисты. В одном собиралась и никак не могла собраться мутная слезинка, словно старику было смертельно жаль чего-то.


Мы сидели в электричке и держали яблоки и ягоды в ладонях, не решаясь попробовать.


Станция отчалила и уплыла.


– Ну что, съедим по яблочку, – разговелся наконец братик.


Он вытер о рукав одно и дал мне. Вытер второе и надкусил сам. Брызнуло живым из-под зубов.



Захар Прилепин.

Сборник рассказов "Ботинки, полные горячей водкой".

Показать полностью
44
Письма из Донбасса. Памяти Арсена Павлова — Моторолы.
30 Комментариев  

Письмо первое. Моторола дома


Моторола, в миру Арсен Павлов (именно Арсен, а не Арсений, как пишут в сети) живёт в обычной квартирке в Донецке. На каком-то там этаже — пятом, шестом или седьмом: когда мы в окошко смотрели, я не считал этажи.


Во дворе местные старики играли в домино.


Моторола недавно провёл им свет к столику, чтоб глаза не портили вечерами.


Обычный мирный дворик, и свет горит у играющих доминошников.


Я спрашивал как-то у Моторолы, что он говорит жене, когда уходит на боевые.


— Ничего не говорю, — ответил он. — Просто иду на работу.


Вот теперь я увидел это место, откуда он идёт на работу: обычный, с известным всем запахом лёгкой затхлости, в меру пошарпанный, народный подъезд; железная дверь, в квартире работает телевизор, там идёт какой-то очередной разговор про Англию и Евросоюз (Моторола скептически комментирует: раскричались… видно, что он следит за новостями и в курсе всего).


На стене и в серванте за стеклом фотографии: его дочка, которой едва за годик, его жена Елена, пара его удачных чёрно-белых фоток, свадебная фотография.


Моторола весёлый, приветливый, в шортах, босиком, по пояс голый, белокожий, видны следы от нескольких прежних ранений, один глаз — в повязке (поранил — самое удивительное, что на учениях; с многочисленных боевых возвращался зачастую буквально как ёж — в бронике и сфере, утыканной десятками осколков, а новое ранение получил, по сути, случайно).


***


Знаю Моторолу два года, но сам никогда не звоню. Позвонил он.


Говорит: привет, видел тебя (не сказал где, наверное, где-то в сети). Как твои дела, спросил, и вдруг весело добавил: скучаю по хорошим людям.


— Да я опять в Донецке, — отвечаю я.


— А приходи в гости, я пока на больничном, — сказал он.


За мной заехали на джипе его ребята из «Спарты», двое. К стеклу джипа был приделан пропуск, дающий право на круглосуточную езду (в Донецке комендантский час) и ношение оружия (с оружием на улицах в Донецке ходить запрещено).


В джипе играл Баста-Ноггано.


— Новые песни? — не узнал я.


— Ну.


Поболтали с водителем (молодой, славный, приветливый парень, воюющий с лета 2014-го) о рэпе: это он, едва появится что-то новое, качает Мотороле 25/17, Рема Диггу, ГРОТ, Типси Типа и вот Басту-Ноггано (псевдоним рэпера Василия Вакуленко).


Вася что-то пел в своей очередной хорошей песне про войну и куда-то там опять летящие пули.


Мы немножко и не очень весело пошутили со «спартанцами» на тему того, что Баста-Ноггано «милитаристской» тематики не чужд, однако в Донецк с концертом не приедет, судя по всему, никогда.


Я спросил у бойцов, как Моторола относится к политическим убеждениям тех, кого слушает.


«Спартанский» водитель ответил в том смысле, что это определяющего значения в целом не имеет; хотя то, что Дигга сюда приезжает и поёт, — это радует всех, с Моторолой они приятели, и вообще Дигга — красава.


(Рэм Дигга — это такой популярный рэпер из Ростовской области с очень своеобразной и скоростной манерой чтения; автор отличной песни «Уходит караван на юг», имеющей явные аллюзии к донбасской войне.)


Второй «спартанец» был немногословен; он довёл меня до квартиры, по рации связался с Моторолой:


— Командир, открой дверь!


Моторола открыл, предложил бойцу тоже зайти, посидеть, поговорить, но тот очень тактично отказался.


***


Я принёс всякие игрушки и сладости его дочке, бутылку коньяка (в прошлый раз я выпил у Моторолы три бутылки коньяка на пару с военкором Поддубным, решил хотя бы отчасти компенсировать нанесённый урон) и две бутылки вина; причём сразу предупредил, что одну выпью сам (вчера засиделись до утра с хорошим собеседником, ну и… я испытывал некоторую потребность).


Моторола несколько раз предложил поесть, я отказался. Он принёс мне высокий крепкий стакан, а себе кружку чая.


— Весь подъезд знает, конечно же, что ты тут живёшь, — говорю.


— Ну да.


За день до моего прихода возле этого дома весь день бродила туда-сюда и разглядывала окна журналистка; её быстро вычислили ребята Моторолы, проверили документы.


Моторола смеётся: «Я ей говорю: я тебя сейчас люстрирую, как в Киеве».


И добавляет примирительно:


— Ну, а что я могу сказать? Ещё дома меня не пасли.


Местные пьяницы и прочий нетрудовой околокриминальный элемент двор дома, где живёт Моторола, а также соседние дворы оставили.


— Двор — место для стариков и детей, — посмеивается Моторола.


***


Нисколько бы не удивился и не огорчился, если б Моторола жил в огромном коттедже за огромным забором, а во дворе бы стоял танк. В Донецке множество пустых коттеджей, чьи хозяева в самом начале войны уехали в Киев и всю эту «русскую весну» ненавидят: живи — не хочу.


В конце концов один из главных «сепаратистских боевиков», если верить новостям украинских СМИ, столько всяких дел натворил, что должен был давно на свои отстроить себе дворец. Но нет, с тех пор как Моторола оказался в Донецке, снимает у дончанина за свои деньги.


Квартира трёхкомнатная, комнатки маленькие.


И совсем небольшая кухонька, вход в которую загорожен большим мягким пуфиком, чтоб годовалая дочка не проползала туда и не извлекала посуду из шкафов.


На кухне небольшой аквариум.


— Одиннадцать рыбок, пять раков, три улитки, — говорит Моторола. — Недавно купил. Теперь смотрю на них.


Насыпает им корм. Раки начинают суетиться, посекундно сшибая улитку, и бешено работать своими челюстями.


Мельчайший корм едва виден.


Иногда кажется, что раки работают челюстями попусту.


— Представление о том, что раки движутся только назад, оказалось не совсем справедливым, — смеётся Арсен: рачки действительно лезут вперёд.


***


Поговорили про его глаз: там есть некоторые проблемы с лечением. Моторола, впрочем, и на всю эту историю реагирует с неизменным юмором.


— Пока только одно волнует: один глаз поранил и теперь, если что, резерва нет, — глядя на меня единственным на этот момент глазом, говорит он.


Моторола неожиданно цветисто рассказывает о своих ощущениях:


— Ты не представляешь, какие фантасмагорические процессы в голове происходят, когда смотришь на мир только одним глазом: сознание перестраивается и начинает само дорисовывать вторую, невидимую половину действительности… Очень интересно жить. Но иногда стрёмно: идёшь — и вдруг резко возникает ощущение, что перед тобой стоит столб. А столба нет.


Потом забавно рассказывает, как после очередной контузии утерял способность к чтению: слова рассыпались, и чтобы понять их, приходилось пять раз перечитывать фразу — одно слово никак не лепилось к другому; но когда произошла ещё одна контузия, случился обратный процесс: всё встало на свои места.


— Только одним глазом читать неудобно, устаёшь, конечно.


— У тебя сколько вообще ранений? — спрашиваю его.


Он задумывается.


— Если считать полученные здесь в ходе боевых действий, то шесть.


Самое заметное: на левом локте сшитое развороченное мясо: сработал украинский пулемётчик в аэропорту. Моторола впроброс, ни на чём не акцентируясь, рассказывает, как вёл группу на штурм в одном из коридоров донецкого аэропорта.


«Пулемётчик мгновенно перестроился на нас», — с некоторым, как кажется, даже уважением говорит Моторола (пулемётчик стрелял в другую сторону, куда привлекали его огонь).


Рассказывает, как сам вколол себе обезболивающее.


Но потом всё равно голова поплыла: рука была — всё мясо наружу.


— Мне вчера один твой боец рассказывал, как в аэропорту взяли пулемётчика в плен… И тот борзо себя вёл, — говорю я. — Не этот?


Моторола секунду смотрит на меня. Потом отрицательно машет головой: нет.


Нет, не этот. Этот так себя не вёл. Никогда.


Немного подумав, Арсен со смехом вспомнил ещё пару коротких историй на те же темы: как после этого ранения, едва подлечившись, в очередной раз вёл группу и у него отказала левая раненая рука, и в какой-то момент боя он не смог стрелять.


Просто отказала, и всё.


Ну, кто может даже отдалённо вообразить себе эту ситуацию, может понять, каково это.


В другой раз, сразу после тяжёлого ранения в лопатку, приезжал к Мотороле в гости Иван Охлобыстин, он в тот раз шубу подарил его жене.


— Весь на уколах, ничего не понимаю, но делаю вид, что всё понимаю и мне не больно, — смеётся Арсен.


***


Мы обсудили всякие последние новости; я вдруг увидел в шкафу фотоальбомы: дай зазырыть, говорю.


Альбомы оказались армейские.


— Ты всё из дома сюда перевёз? — спросил я.


Моторола как-то уклончиво ответил, что привёз всё самое главное.


Молодой Моторола — совершенный подросток, на некоторых фотографиях вид лет на 14, при этом видно, что это очень задорный, очень уверенный в себе боевой тип.


Мы разглядываем, посмеиваясь, фотки, Моторола весело, по-простому, комментирует:


— Я же из Краснодарского края призывался, хотя родился в одиннадцатом регионе, и сзади у меня на шлеме было написано 23-РУС.


(Краснодарский край — 23-й регион.)


Вижу дагестанские и чеченские пейзажи (Моторола служил по контракту на исходе второй чеченской, дважды был там в командировках).


— Это наш старшина артбатареи. Тогда он уже был, по-моему, старшиной артбатареи. Короче, КАМаЗ центрподвоза с тушёнкой со всей х*рнёй подорвался на фугасе. И там тушёнка, жир, масло — всё загорелось. Старшина выбежал, сам пылает, а люди в поле работают. И вот он начинает стрелять по людям...


— Он от шока или чего?


— Да, от шока. И вот пока его не потушили, не завалили, стрелял.


— Убил кого-то?


— Ну да. Вроде бы да.


Пролистывает эту страницу сам, дальше.


— А занавески у меня видишь какие? Ко мне комбат заходил: «Бля, убери этот «домик в деревне»!».


Занавески очень хорошие, домашние, уютные.


Моторола на марше. Моторола-связист. Моторола в палатке с друзьями выпил монастырского вина, много — очень характерные фотографии.


— Я вообще синьку не люблю, но тут… — смеётся Моторола.


А здесь они, по ходу, слушают музыку и немного танцуют.


— Тогда уже появилась «Каста», — вспоминает Моторола и добавляет: — Музыка — это хорошо.


***


Входит жена с дочкой: они гуляли.


С ними боец «Спарты» — занёс коляску.


Жена — спокойная, с достоинством, приветливая; по типу — казачка из «Тихого Дона»: чувствуется какая-то порода, и ум, и стать, и выдержка жены человека, ходящего круглый год близ смерти. Настолько близко, как мало кто на этом свете сегодня.


Они познакомились здесь, она из Николаевки, была ранена.


Я спросил у Моторолы про самые смешные украинские фейки по его поводу, а их десятки, он вспомнил идиотскую новость о том, как он застал жену с любовником, всё разгромил, любовника, видимо, убил, а жену, цитирует Моторола, «тащил за волосы».


— Она выше меня на полторы головы, — смеётся он. — Я бы не смог при всём желании.


Была добрая сотня фейковых новостей о гибели Моторолы и ещё сотня о том, что он сбежал из ДНР.


Характерно, что врач, которая подлечивает глаз Моторолы, спросила у него встревоженно:


— А вы не уедете? Точно останетесь здесь?


Для людей в ДНР само присутствие Моторолы показатель того, что с республикой всё в порядке, что Украина сюда не вернётся.



Из приличных фейков только один помню: в сети есть информация, что подразделение Моторолы признано в Британии лучшим среди европейских спецподразделений: не думаю, что британские военные столь искренни; однако то, что опыт его батальона изучают, проверяют и перепроверяют ведущие европейские военные школы, очевидно.


А в это время Моторола в шортах смотрит на дочь, журчит аквариум, жена тихо разбирает продукты из пакета на кухне.


Лена тоже предложила мне поесть, я снова отказался, но всё равно через минуту на нашем столике стояла тарелка с нарезанным сыром и колбасой и тарелка с креветками.


Мирослава, дочка, так и не понял, на кого похожа: милейший блондинистый ребёнок.


Сразу потянулась к отцу.


— Когда папа дома, мама у нас не в авторитете, — довольно и добродушно отметил Арсен.


Моих игрушек Мирослава немного напугалась: слишком яркий фонарь, слишком громкая машина.


— Такая девочка красивая, ты чего… — засмеялся Моторола.


— Ничего, привыкнет, — не то чтоб извиняясь, но чуть озадаченно говорит Лена, и, что-то приговаривая, уносит дочку спать.


У жены хорошая речь и ровные, плавные манеры; она выходила замуж за Арсена Павлова, ушедшего на дембель старшим сержантом. Сейчас она жена полковника; представить её женой генерала — никакой сложности. Женщина на своём месте.


— Наверное, пора закапать тебе? — спросила она, вернувшись.


Моторола послушно снял повязку.


Она закапала ему капли в раненый глаз.


Было видно, что ей многократно, несравненно жальче мужа, чем мужу самого себя.


Лена беременна, на заметном сроке.


Очередной маленький Моторола на подходе.


***


Мотороле предлагали поехать в Питер, там лечить раненый глаз, он отказался.


На своё счастье, я не стал спрашивать, почему.


Мы негромко болтали о том о сём, и вдруг он что-то вспомнил и будто бы рассердился:


— Человек с таким вот животом стоит и говорит: «Я за вас переживаю и болею». А что ты за меня болеешь? Я гражданин РФ, и нечего за меня болеть. Ты болей вот за детей здесь… Он меня спрашивает: «А что ты не поехал в Питер подлечиться? Могу помочь!». А что мне туда ехать? Вот, смотри, есть другой боец, у него тоже с глазом проблемы. Что вы его в Питер не отправили? А? Чтобы сказать потом: «Ага, я вот такой ох*ренный парень — я Моторолу отправил в Питер!». Самолюбие своё потешить! Я никуда не собираюсь пока. Мне ещё швы с самого глаза не сняли. Куда мне, на х*р, ехать. Я сразу всем об этом сказал, ну а чё? Вот почему солдат никто не отправляет? Почему меня? Мне этого не надо, меня совесть замучает. Я заколебался к чёрту посылать людей по этому поводу... Пойдём покурим лучше.


И мы пошли курить.


***


Моторола неожиданно переводит разговор в сферу филологии и языкознания.


— Знаешь, вот ты сказал, что украинцы как нация образовались — с этим можно, конечно, согласиться, — говорит он. — Но есть один вопрос. Они образовались после того, как они уже были русскими, понимаешь? Я не могу разделить: русские, белорусы, украинцы — для меня это сейчас исключительно региональное деление. Мы разговаривали с ними в одно прекрасное время, допустим, до Петра I на одном языке. Это потом уже начались то в одном направлении реформы, то в другом. Но, в принципе, если взять мову — до распада СССР она была вполне нормальной. Там человеческие слова — те слова, которые мы понимаем, потому что они у нас вот здесь вот, — он показывает куда-то себе в область солнечного сплетения. — Потому что наши предки на этом языке разговаривали. А то, что сейчас у них...


— За 25 лет очень обновили язык. Понапридумывали замен русским словам...


— Да уж, они так его обновили… Смотри, есть суржик и балачка. Балачка краснодарская и ростовская похожи. Если взять суржик — это чистая балачка, такая же, как балачка краснодарская. Но в Краснодаре это не образовалось в язык. Вот я родился в Республике Коми, на четверть у меня кровь — коми, часть русской крови, часть адыгейской. В Коми национальная одежда — такие же вышиванки, как и у славян, только с отличающимися узорами. Но практически — то же самое. И если я сейчас надену свою национальную одежду, — ну, просто вот захочу походить в льняной одежде своего народа, — то меня начнут сравнивать с «укропом» каким-нибудь. Они начинают монополизировать то, что было общим. Они делают это намеренно. Вот у них День вышиванки, посмотрите! Но мы такие же вышивальщики, все мы одинаковые. А самое главное, что у нас у всех кровь одного цвета. И сегодня возникают сложные темы, с которыми я борюсь.


— Какие?


— Проблема в том, что когда человек на этой стороне находится и говорит, что он воюет с Украиной, он такой же зомби, как те, что воюют против нас. Один в один. Когда всё только начиналось в 2014 году, появились тут всякие изречения, вроде «телячьей мовы» и так далее, я сразу сказал: ничего этого не нужно, не стоит так говорить. Люди на той стороне — они обмануты кем-то. Они не понимают, что они делают. И если они не понимают, что делают, то надо найти возможность дать им правильное направление. Не может человек говорить, что он воюет с Украиной или с украинцами, если вчера, два года назад, три года назад он был точно таким же украинцем. И так же розмовлял...


— На Украине, — говорю я, — миллионов двадцать людей, которые не знают до конца, где правда. И важно, чтобы они не чувствовали, что их оскорбляют. Важно показать, что мы не боремся с Украиной, не боремся с украинцами.


— У меня позиция конкретная, — продолжает Моторола. — Все воюющие с той стороны — это незаконные вооружённые формирования. Это террористические группировки. Часть из них профашистские, часть — прозападные. И те и другие — бандиты и преступники. Украина как таковая тут не причём.


***


— Арсен, а ты можешь хоть раз в жизни рассказать, как ты всё-таки здесь очутился? Я уже вариантов десять твоего захода знаю.


Думал, Моторола будет отнекиваться и соблюдать интригу; но он вдруг всё выложил. Или то, что посчитал нужным — в любом случае сказал больше, чем я ожидал.


— Ты знаешь, когда в Южной Осетии всё началось, у меня первая жена была на сохранении. Я ехал к ней вот в эту самую ночь, и тут узнаю про всё: «Грады»-шмрады, война… И у меня реально не было тогда двух с половиной тысяч рублей, чтобы спетлять до Владика, ну, реально был такой трудный жизненный момент. И я суетился. Но там все близкие заранее уже были предупреждены ничего мне не давать — они уже видят, что я вот-вот на тапок встану. Ну, думаю, ещё день, два, три и я точно спетляю. И тут — бах! — война закончилась. И после этой ситуации я подумал: можно прое*ать вспышку. Где она может быть? В какой-то момент начинаю списываться с людьми, которые находятся на Украине. Активная фаза была уже в январе-феврале 2014 года: переписка, попытка понять, что там происходит. И я принимаю решение. Пока жена на смене, беру две недели отпуска за свой счёт и пять тысяч рублей аванса у директора. В церкви купил жетон с Георгием Победоносцем, крестик свой освятил, живые в помощи — вот до сих пор я с ними, — Моторола показывает поясок на себе. — Собираюсь, сажусь на электричку и еду в Ростов. Из Ростова в Ясиноватую, из Ясиноватой в Донецк... Знаешь, я больше всего боялся, что буду палиться, понимаешь?


— Нет. Почему?


— Был «майдан», и там кричали про москалей, и некоторые кричали, что нужно резать русских, говорили, что русский язык не должен быть государственным. Я поначалу думал: какие, к чёрту, русские? Там же одни хохлы живут! Представление моё и огромного количества граждан РФ было такое: на Украине живут люди, которые говорят на другом языке, и у них какой-то другой менталитет. А тут вдруг какие-то «русские». Я думаю: русские, русские, откуда они там... Я ведь разговариваю на русском языке, последние четыре года я жил в Краснодарском крае, в станицах, где говорят на балачке, и я думал тогда: поеду — и меня там сразу вычислят.


— Типа как негра.


— Ну да. Но я всё равно не сильно себя напугал в тот момент. Надел кроссовки белые с триколором и с надписью «Россия». И у друга моего брат собровец — они пошили шапки под шлем, тоже с гербом российским. И вот в этой шапочке, в кроссовках, в полупальто я рванул сюда. И вдруг понял, что… Ну, к примеру, в Харькове я только через месяц услышал, как розмовляет по телефону женщина на мове: я аж обернулся.


— А как ты в Харьков попал?


— Я приехал на Украину 26 февраля 2014 года. В 6 утра электричка до Ясиноватой. Из Ясиноватой до Донецка. В Донецке меня встретил человек. Мы поехали с ним в Димитров, пробыли там два дня. Из Димитрова в Запорожье, там были два или три дня. Потом в Никополь Днепропетровской области. Я сидел в Никополе и смотрел украинские каналы. По всем каналам Верховная рада, каждые пять минут. Запрет русского языка? — чих-пух, проголосовали, чих-пух — готово… В Никополе стояла небольшая группа из «Свободы» и небольшая часть представителей «Правого сектора». У них там палаточка была возле администрации. Мне бы обошлось это всё в 2-3 «коктейля Молотова»: они бы там просто охренели. Там все были на расслабоне. Когда у меня фактически всё было готово, я доразведку проводил на этом направлении со своим единомышленником.


— Вас было двое?


— Нет, он в этом участия не принимал. Он просто оказывал мне содействие... Прихожу, а там — раз! — уже толпа. Уже ходят люди в форме, и там, в глубине толпы, где палаточки стояли, — люди с оружием. Без нашивок, без ничего, в масках. И тут я понимаю, что опоздал. Это нужно было делать за сутки до этого. Но за сутки до этого я ещё не был готов. И я понимаю, что уже пора уезжать из Никополя. Сижу и думаю, куда дальше ехать. В Крым? Крым — понятно: там наши войска. Какой смысл туда отправляться, когда там и так уже есть кому чем заняться. Смотрю дальше — в Донецке сопротивление. Но Донецк как-то ближе к Ростовской области и там изначально понятнее всё как-то. До 2014 года могло казаться, что Донецк — это вообще Россия: люди постоянно ездили на футбол туда, то-сё, рассказывали, что вот, я вчера в Донецке был, — и не воспринималось это всё как чужое. В итоге я решил поехать в Харьков... Попал как раз когда Ленина обороняли, в эту ночь.


Поменял в Харькове крайние денежки — рубли на гривны. В магазине что-то там спрашиваю, а продавец мне говорит: «18 рублей». Я стою и думаю, где я сейчас 18 рублей возьму. «А у меня нет, — говорю, — только гривны». Она говорит — да гривны, гривны. В Харькове все говорили тогда «рубли». Названия магазинов — всё было на русском языке. Сейчас уже нет такого.


— Почему Харьков проиграл?


— Там были активисты: я бы им головы поотвинчивал... Они начали поднимать движение в Харькове в защиту памятника Ленину. Покричали там какие-то лозунги — и всё, пойдёмте в русское консульство. И пошли они туда писать письма какие-то, просить миротворцев. И всё время уводили людей, понимаешь. А на следующий день уже приходило на треть меньше людей. Потому что люди рабочие. Устают. И постепенно это движение начало рассасываться. И осталось держаться только на молодёжи. А что нужно молодёжи? Покуражиться.


Но у «правосеков», приехавших в Харьков, уже были ружья, пистолеты. Они сделали пробный рейд возле памятника Шевченко. Пух, пух, пух, постреляли из травмачей. На следующий раз они уже зарядились посерьёзнее. Они залетели на площадь, и вдруг понимают, что напрямую через площадь, транзитом не прорулят. Они начинают петлять, и мы вдруг понимаем, что это за автобус — он по ориентировкам проходил, синий Volkswagen. И, знаешь, там вечно стояли бутылки из-под пива, а в этот раз, как назло, ни одной бутылки из-под пива, все убрали: нечем кинуть даже в лобовое стекло. И я с кружкой чая пластиковой бегу за этим автобусом. Зачем бежал? — Моторола смеётся. — Потом таксисты, которые были за нас, оперативно вычислили их место расположения, и мы пошли туда.


— То есть ты был на улице Рымарская, когда люди Белецкого забаррикадировались и убили из стрелкового оружия двух харьковских активистов. Это было 2 марта, по-моему.


— Да, был... На Рымарской Питеру попали в глаз, в надглазную кость.


— «Питер» — это позывной?


— Да, он в Славянске потом был и там пропал без вести… Питера ранило, и его место занял другой, местный милиционер. Его убили. И ещё убили одного нашего парня, Артёма. Я знаю, как он погиб. Я учился в школе МЧС в 2007-2008 году в Краснодаре, и оказание первой доврачебной помощи — это та тема, в которой я понимаю. Мы заходили, там такая арка внутрь двора. И он когда появился, с первого этажа выстрелили из дробовика. Мы за ним шли цепочкой. Сзади стоял рекламный щит. Я щит взял и прикрывал, а ребята вытаскивали Артёма. Ему и в тело попало, и одна дробинка в шею, в артерию. Мы отошли с этого места, я смотрю боковым зрением — с ним дело плохо. Доктор из скорой помощи звонит, у кого-то спрашивает совета, и не знает, что делать. Одной рукой делает непрямой массаж сердца, а другой рукой спрашивает, как это делается. В общем, я подключился — фух, фух, фух, Артём — раз! — и задышал, у него цвет кожи меняться начал. Всё нормально, его погрузили на носилки, и я вернулся в эту катавасию возле дома. А потом выхожу — Артём уже всё: бледный, аж позеленел. Внутреннее кровотечение! Хороший парень был... Тогда ещё «Россия 24» меня там сняла, как я там корячусь. Лица не видно, но те люди, которые меня знали, схавали, что это я.


И я тогда, после гибели наших ребят, этим харьковским активистам говорю: вот человек, у него автомат, чтобы у него автомат забрать, человека нужно убить. А для чего его нужно убить? Что забрать автомат и убить другого человека, пока он не убил нас, и забрать ещё один автомат, для того чтобы захватить власть. Для этого…


Кернес тогда людей Белецкого оттуда вывел.


— То есть Кернес уже понимал, с кем имеет дело, и выводил их осмысленно?


— Конечно. Это всё постановка. Люди продались… Местные менты, «беркутовцы» были поначалу нормальные — мы с ними общались, какое-то время я заходил в харьковскую администрацию без проблем. А потом их замешали с полтавским «Беркутом» — по глазам было видно, что они не местные, им по х*ру. И так постепенно харьковские «беркутовцы» сами себя слили… Когда я уезжал из Харькова, было видно, как по трассе идёт бронетехника, и скоро в окружение полностью был взят танками весь город. Там уже нельзя было ничего сделать к тому моменту.


***


— Я фактически с самого начала, с февраля 2014-го, по этапам всё, что происходило, наблюдаю, — говорит Моторола. — Я знаю, как началась война, я знаю, где она началась. Все говорят про Одессу. Да, это трагедия. Но все забыли, что параллельно с Одессой, в тот же день, 2 мая, началась крупномасштабная войсковая операция ВСУ с применением авиации, артиллерии, бронетехники.


— В тот же день ополченцы сбили два вертолёта, шедших в атаку.


— Да, это я и снимал видео, как вылетает ракета. Я до этого несколько дней находился там. В маске, хожу туда-сюда там, автомат с подствольником; люди думали, что я — типа подкрепление. На самом деле я ждал, когда прилетят вертолёты, чтобы подать команду. Чтобы те люди, которые сидят в засаде, подготовились и «сдули» вертолёты. Благо 25-ю бригаду ВСУ мы тогда уже разоружили, и у нас всё было.


Так начиналась война. Вернее сказать, так началась.


У нас сейчас, конечно, спросят: зачем всё-таки ваш Моторола туда приехал?


Это уже вторичный вопрос. Он приехал с определёнными намерениями. Но убивать всё равно начала первой та сторона. Факт, ничего не попишешь.


Окончание в комментариях.

Показать полностью
208
Милейший двойной стандарт
195 Комментариев  

В реакции на статью https://russian.rt.com/opinion/322004-sobirateli-kornei о массовом закрытии русскоязычных школ на территории Донбасса, контролируемой Киевом, нашел очередную «либеральную» вилку, милейший двойной стандарт.


Следите за руками.


Когда Россия мешала развитию украинского языка (на самом деле – то мешала, то с бешеной интенсивностью начинала всем этим заниматься и украинизировать всех подряд: при Александре I и в 20-е годы при большевиках, например), когда она не давала распуститься древу украинской словесности (еще как давала), когда она учила запорожцев русской мове – это все был Великодержавный Шовинизм.


А когда Украина закрывает русские школы и преподает свою, несколько дурковато пересказанную, историю русским детям, родившимся на Украине – это «А что вы хотели? А на каком языке должны еще учиться дети в Украине?».

Милейший двойной стандарт Украина, Политика, Украинизация, Захар Прилепин

http://vz.ru/opinions/2016/9/21/833870.html

506
Захар Прилепин: Сервис побеждает все
179 Комментариев  
Захар Прилепин: Сервис побеждает все публицистика, Захар Прилепин, сервис побеждает все, длиннопост, Политика

Едва о чём-то созвонились Путин с Эрдоганом — дорогие россияне сразу массово стали узнавать, как бы им улететь в Турцию.

Туроператоры пьют шампанское и танцуют на столах.


Пока семья погибшего русского офицера — золотые, удивительные люди — отказывается от даров Эрдогана (им целый дом предлагали), наши туристы столь смешными категориями, как честь и достоинство, озабочены куда меньше. «Летний отдых» — вот это категория. Только в Турции и нигде больше! Мир состоит из Турции! Турция центр мира! Альтернативы нет, и не предлагайте!


Я с уважением отношусь к Турции. Очень люблю турецкую литературу. И те турки, с кем мне приходилось встречаться — отличные ребята.


Я с уважением отношусь к праву на отдых. Люди должны чувствовать себя людьми. Если они не хотят в Крым или на Байкал — они могут ехать куда угодно, хоть на Луну без обратного билета.


Я отношусь с уважением к нашим дипломатам, которые всё-таки принудили Эрдогана так или иначе извиниться и предложить семье погибшего воздаяние. У них явно есть свои резоны, и они добиваются эффекта, необходимого им.


Но, мне кажется, что какое-то внутреннее достоинство должно у русского человека оставаться.


Если у женщины гибнет муж, она не выходит замуж через месяц. Даже если — и такое бывает — вдруг встретила другого человека, и узнала в нём свою судьбу.


Если у мужчины гибнет брат — он не идёт на следующий вечер танцевать на танцпол, типа: «за себя и братана». Даже если бы братан его не осудил.


Если у людей гибнет ребёнок, они не отправляются в развлекательный круиз со своими друзьями на другой день. По принципу: «Ребёнка не вернёшь, а мир посмотрим».


Если мужчина или женщина так делают — с их психикой что-то не в порядке.


Теперь у меня ехидно спрашивают: а когда можно, кто отмеряет эти сроки?


К чему отвечать на эти вопросы.


Можно, когда ваше сердце подсказывает.


У погибших российских героев ещё трава на могилах не выросла.


Стоило бы выдержать эту паузу.


Не знаю — месяц ли, три, или год — но какое-то время стоило посмотреть на наших турецких товарищей, чтоб и они прочувствовали. И, быть может, испытали к нам уважение: вот ведь, этот народ помнит, что такое солидарность.


Если вы сами ничего не чувствуете — ну, ничего, — можно просто соблюсти некий общественный этикет.


…но на другой же день, огромной толпою, сразу, как будто вас держали, рвануться в Турцию — это, знаете ли, немного диковато…


Зато как вдохновились наши либералы!


У них всё меньше поводов для вдохновения, а тут вдруг какая-то часть российского общества оказалась ровно такой, как они любят.


И они, торопясь и толкаясь, уже пишут в своих блогах:


— С чего жалеть этого офицера? Он знал куда едет! Ему никто ничего не должен!


— В Турции сервис дешевле, подавитесь своим Крымом!


— В XXI веке люди сами вправе решать, куда им ехать!


(Как они любят про XXI век говорить! Они искренне верят, что выиграли какой-то особенный лот, и скучные понятия вроде «Родины» и «чести», или каких-то там «национальных интересов», сегодня уже выглядят смехотворно и глупо; по крайней мере, если речь идёт о России. Всё потому, что они попали в XXI век!)


Мне пишут, млея от восторга: «Прилепину не повезло с народом!»


Те самые люди, которые два уже года пишут про 86% ваты, про 86% крепостных, про 86% «некрофилов „Бессмертного полка"», про то, как не повезло с народом им — вдруг снова узнали «свой» народ.


Народ, которому просто нет дела до мёртвого офицера. Народ, который готов ещё и вместе с нашим братом-прогрессистом поглумиться над памятью погибших, посмеяться мелким смехом по этому поводу. «Я вас в Сирию не отправлял. Надо было вовремя менять профессию».


Правда, если не дай Бог, с этим народом случится неприятность, и он останется один на один с ребятами из ИГИЛ*, они сразу вспомнят про офицера, и потребуют их защитить. Но эти перспективы никто не осмысляет заранее, скукота об этом думать.


Пока мы имеем дело с народом, чьё право на «сервис» — абсолютно, а само слово «сервис» равноценно слову «скрижаль», и весит столько же, сколько любой завет из священных книг; да нет, даже целая священная книга целиком.


Народ, который находит анахронизмом всю эту «имперскую» мишуру. Народ, для которого слово «подвиг» — лишь повод для раздражения.


И если будешь тут надоедать со своей моралью, этот народ может тебе сунуть в морду.


Что ж.


Будь спокоен, брат-либерал.


У тебя есть в России свой народ.


Минус только в том, что он кинет любого.


Сегодня он кинул лётчика, потому что «пусть весь мир горит, а мне чаю пить».


Завтра он с удовольствием кинет императора, который придумал, как ему вести себя с Эрдоганом.


Но и послезавтра он кинет и тебя, брат-прогрессист.


Хотя какой ты мне брат.


Нет у тебя никакой родни, приблуда.

Показать полностью
120
Аристократы и самозванцы
13 Комментариев  
Аристократы и самозванцы Украина, Политика, ДНР, Захар Прилепин, длиннопост, Донецк

Глядя на сегодняшний Донецк, всякий раз удивляешься и втайне, признаюсь, отчасти даже радуешься: как мимолетна и неустойчива власть всех этих «серьезных людей», которые совсем недавно были столь преисполнены чувства своей неоспоримости и незаменимости.


Андрей Пургин, один из отцов донецкой революции (или контрреволюции, если угодно), как-то, в частном разговоре, признавался, что на один из первых митингов собирал... бомжей. Подсмотрел, как это делалось в самом начале на майдане, и решил использовать опыт противника. Но тут же выяснилось: на митинг выходит такое количество дончан, что никакая массовка не нужна.


Однако в понятиях «серьезных людей» еженедельные манифестации в десятки тысяч человек были нелепой суетой. Смотрели и ухмылялись: сейчас придет самое большое начальство и всыплет буйным по первое число.


Депутаты, вся эта Партия регионов — подарочная коллекция миллиардеров, миллионеров и кандидатов в миллионеры, прочие ревностные законодатели, главы спецслужб, чиновники всех уровней, мэры и пэры, большой бизнес, да и средний бизнес тоже, маститые журналисты, pr-технологи по вызову — все посмеивались.


Потому что: кто это там орет? Грязные работяги? Завтра уйдут в свои шахты.


Начальство из Киева вроде прислали, но справиться оно ни с чем не смогло.

Нежданный случился референдум, заявивший: прочь от Украины.

И тут многим «серьезным людям» ситуация показалась необратимой.


Константин Долгов, ныне официальный представитель МИД ДНР, рассказывает: «Сразу после референдума из Донецка повалили прочь богатые люди — и, по странному стечению обстоятельств, из них кто в прокуратуре работал, кто в полиции, кто начальником паспортного стола. Короче, съехали все. Включая начальника паспортного стола. Они еще и все печати забрали».


Посещая в разгаре войны ДНР и ЛНР, я дивился на огромное количество пустых особняков. Большинство из них до сих пор пусты, когда города Донбасса уже не бомбят.


Поначалу, что скрывать, часть эти особняков занимали ополченцы, но масштабы экспроприаций преувеличивать не стоит. Скажем, Донецк был очень богатым городом — там строили такие большие особняки, что в одном могла рота «сепаров» поместиться. Так что все ополченцы вместе взятые, при всем желании, могли заполнить только процентов пять коттеджей, да и то лишь тех, что располагались «в шаговой доступности» от «передка» (так называют передовую).


Но потом ополчение распределили (а иной раз можно сказать — разогнали) по казармам, и теперь дворцы стоят как архитектурные памятники.


Упорядочивать жизнь без печатей, списков и прочих реестров было крайне сложно. Управленческий аппарат исчез почти безвозвратно. Это, признаюсь, втайне наводит на какие-то смутные мысли: может быть, и здесь все эти люди, которые так ласково смотрят на нас с предвыборных плакатов, или пекутся о нас в судах, социальных конторах и паспортных столах — они в трудную минуту оставят нас? Одних!


Казалось бы: аппаратчики служат не Януковичу или Порошенко, а людям, обычным людям. Или это действительно только кажется и надо креститься, когда такое на ум приходит?


Втайне догадываюсь, что весь этот управленческий, такой незаменимый аппарат первый год потирал руки: скоро-скоро у вас все рухнет, и вы позовете нас, как призывали варягов в свое время, ибо «порядка нет».


Беспорядка действительно хватало.


Дмитрий Трапезников, первый замруководителя администрации главы ДНР, молодой, ему еще нет сорока, мужик (родом из Донецка, три высших образования, в момент майдана был главой Торгового дома в Киеве, оттуда, насмотревшись на известные события, уехал домой и вступил в ополчение) честно признавался мне: «История любой революции — повторяется. Не зря когда-то Булгаков высмеивал шариковых и швондеров. Конечно, и у нас это все было. Почему здесь называли первый депутатский созыв «нулевым»? Я просто помню тот состав: у многих была полная невменяемость. Они не ориентировались ни в политике, ни в экономике, ни в войне, ни в чем. Кто-то пришел ради идеи, а кто-то пришел нажиться. Люди абсолютно разные были».


Можно было руки опустить. Но опускать руки было некогда.


Общаясь с Трапезниковым (мы ехали в сторону Новоазовска на открытие консервного завода), я больше всего удивлялся, что он с одной и той же интонацией рассказывает о вещах, казалось бы, несовместимых: «Мне сказали: возьмешь Тельманово? (это такой населенный пункт в ДНР. — З.П.) — да, говорю, возьмем... Вот здесь мы налетели на украинскую колонну... С этой лощины нас обстреливали... — и уже через минуту: — В Тельманово мы одними из первых выдали учителям зарплату, одними из первых организовали банк. Я приехал в Донецк, говорю: мы открываем банк. Они говорят: надо то-то и то-то. Говорю: у меня все готово. Мне говорят: «Что вы тут рассказываете? Люди месяц все необходимое готовят!» Говорю, завтра вечером можете приехать принимать у меня банк... Правда, сутки там все у меня работали не покладая рук, но и мебель мы нашли, и компьютеры, и все. Нашли банкиршу — женщина до этого работала в «Райффайзене», и вот до сих пор работает».


И тут же: «А вот здесь я диверсантов задержал. Они были не местные, побежали, не зная дороги, и прибежали в тупик. Я уже знал, что они в тупик бегут. На машине подъехал, я в «гражданке» был, вышел с автоматом...»


И через минуту — опять про хозяйство, с тем же невозмутимым видом.

Спрашиваю, много ли важных специалистов — без которых в республике как без рук — выехали. И насколько сильно они обижены на новую власть.

«Во многих случаях выехали те люди, что сидели у бюджетного корыта, а их оторвали, — спокойно отвечает Трапезников. — И для них это очень больно. Они понимают, что больше сюда не вернутся. К примеру, начальники БТИ, начальники теплосетей. Здесь было больное государство, была система откатов. Те же теплосетевики показывали, что они убыточные. Что население платит тариф меньше, чем поставляют, за газ, значит, нужны от государства дотации. Соответственно зарабатывали миллионы. Часть отдавали своим вышестоящим руководителям. Как правило, именно они те люди, которые ожидали, что все вернется. И теперь у них в голове страшная ситуация: нужно самим зарабатывать».

Я посмеиваюсь; Трапезников даже не улыбается — он не шутил, он рассказывал банальные истины.

На счастье, в Донецке остался основной средний состав врачей и коммунальщиков: как выяснилось, это не «аристократия», и бежать им некуда.


Константин Долгов рассказывал: «Врачи — просто красавцы. Они только спустя год после начала войны стали получать республиканские зарплаты! А до этого на них был огромный объем работы — ампутации, раненые, и то, и сё, и они выполняли свой долг с честью. 21-я больница есть в Октябрьском районе. Там Надежда Ивановна — просто героическая женщина! Она стала точкой сборки для всех жителей этого поселка. Ее больница в некотором смысле — как дом Павлова в Сталинграде. Директор больницы сбежал, она взяла больницу в управление, и у нее получилось. Вот она теперь главврач. Там в окрестностях есть большие дома, где по нескольку человек оставалось, и они все бежали в больницу укрываться от обстрелов. В больницу тоже прилетало бесчисленное количество раз, но за счет того, что это массивное здание, выдержали стены. Это прифронтовая больница!»


«А коммунальщики? — говорит Долгов, и глаза у него горят, как будто он про очередные бесподобные боевые выходки Моторолы рассказывает. — Коммунальщики — это героические люди! Прошлым летом ВСУ разбомбили коммуникации Кальмиусского водохранилища. Жара, степь, миллионный город без воды. Два человека героически погибли при ремонте, но дали воду миллионному городу.


Помню 18 января прошлого года — это был первый и единственный раз, когда ВСУ зашли в город: пятиэтажки начались, прямой Киевский проспект. Мы тогда сидели в бригаде «Кальмиус». Со мной подполковник, мой товарищ — он глава Куйбышевского района. Ему звонит эмчеэсник и докладывает:

— Иван Сергеевич, мы поедем на Путиловку. Там вызов.

— Какой вызов, там бой идет!

Оказывается, позвонила какая-то бабушка из уцелевшей пятиэтажки и сказала: «Хлопци, тут танк горыть. Прыедьте, потушите».

Люди, которые не получали зарплату уже полгода, у них без ложного пафоса простая реакция: «Ну как не ехать, там же вызов? Нет, нужно ехать». Это на уровне условных рефлексов. По большому счету отмороженные люди, но героические. Но самое занятное для меня, феномен, то, что они даже не считают себя героями. Вот ты с ним беседуешь, а он даже не понимает, о чем идет речь. Я говорю потом этому коммунальщику: «Ты хоть понимаешь, что ты герой вообще?» А он так даже опешил: «В смысле?»

Их награждать надо. Тридцать девять коммунальщиков в Донецке погибли при исполнении своих обязанностей. Им нужно давать «героев ДНР».


Люди в Донецке — самый важный запас. Особенно те, кто все эти два года, или большую часть военного времени, пережили дома — заново запуская все механизмы и шестеренки остановившегося государства.


Сегодня и мировые, и российские, и украинские СМИ молчат о войне — официально на Донбассе перемирие.

На самом деле война не прекращалась ни на день. Заметьте, я не говорю: ни на неделю или ни на месяц. Позиционные бои, снайперские дуэли, минометные обстрелы позиций, вылазки диверсионных групп — все это идет в ежедневном режиме.


Заходя по утрам к главе ДНР Александру Захарченко на планерку, я слышал информацию, которая не уходит в печать: сегодня с той стороны 37 погибших, с нашей 18... Сегодня с той... с нашей...

И так каждый день.

Донецк — даже не прифронтовой город, Донецк город фронтовой.

Войны нет только в том смысле, что не работает артиллерия и авиация.

Но возле города, непосредственно на его окраинах, согнано такое количество украинских войск и техники, что здесь, в большой России, никакая человеческая нервная система не выдержала бы знания об этом.


Представьте себе на минуту: вот вы живете в своем городке, испытываете волнение по поводу курса рубля или «двоек» ребенка в школе, и вдруг выясняется, что на выезде сосредоточено сорок тысяч войск потенциального противника, бронетехника; артиллерию отвели подальше — но, если что, мощностей у нее хватит, чтобы снести полгорода, не сдвигаясь с места. И наступление может начаться в любую минуту.

Что вы будете делать?


Помню, когда был майдан, вся эта майданная публика ежедневно строчила в блоги: «Сообщили, что в Киев завтра войдут российские танки! Сообщили, что в город вошел российский спецназ! Сообщили, что за городом высадился российский десант! И боевые морские котики в Днепре еще...»

Истерика ни на минуту не прекращалась.


И сравните с дончанами! Никакой суеты, никакого шума. Каменный характер.

Все-таки шахтерская работа — она отражается на психотипе.

Это спокойствие — оно заражает даже тот сорт людей, которые любят многозначительно говорить о себе: «...в отличие от этих — мне есть что терять».


Несмотря на чудовищное скопление войск, средний бизнес стал возвращаться в Донецк. Эти люди долго выжидали: два года — и все эти два года думали, что Киев вот-вот вернется, и все будет, как было.

Теперь поняли: не будет. И если не занять какое-то место, твое место займет другой.


Донецк нынче — если смотреть внешне — ничем не отличим от любого российского города; разве что в лучшую сторону. Горят вывески, открыты магазины, театры и кино; как правило, отличные дороги (только не возле самой «передовой»), фонари сияют, огромное количество автотранспорта, в том числе и общественного...


Я еще помню, как я на своем джипе ездил по полупустому городу на аварийках (так ополченцы обозначали свое движение, чтобы им уступали дорогу), и все, кому надо, знали мою машину, потому что других джипов с российскими номерами в городе не было или почти не было. Теперь я там не заметен в общем потоке, и за езду на аварийках меня тут же оштрафуют и правильно сделают; но я не ностальгирую.


Знаете, чем Донецк отличается от наших кавказских «непризнанных республик» — Абхазии, Южной Осетии? Там до сих пор следы войны — очевидны. В Донецке все латается немедленно, на следующий день. Если вы там не были во время войны и приедете сейчас, подумаете: ничего там и не было. А там было такое, что не приведи Господь.


Нынче даже людей с оружием на улицах нет. Где война, какая война?


В кафе — как правило, полных кафе — сидят чудесные донецкие девушки и пьют свое капучино.


У донецкого студенчества нынче золотой век. Я был на встрече Захарченко со студентами: он объявил, что ждет — немедленно, завтра же — с каждого курса по десять отличных ребят, не обязательно отличников. Все будут распределены по различным ведомствам администрации. Те, кто отлично проявит себя, получают должности. Вакансий хватает.


Все следующее утро в администрации принимали студентов. Хорошие ребята, выглядят как настоящие московские хипстеры, внешний их вид ну никак не говорил о том, что они живут в состоянии «то ли мир, то ли война».

После студентов Захарченко принимал двух мэров. Очень дельные мужики, особенно тот, что теперь возглавляет Тельманово.

Спрашиваю у Захарченко: кто это?

Он говорит: а танкист, аэропорт брал, награжден орденом и именным оружием за мужество.

Скрывать не стану: мне все это нравится. И этот танкист, и как непривычно сидит на нем чиновничий пиджак, и то, с какой четкостью он излагает все, что ему нужно от главы ДНР.


Спросил у Трапезникова: а из бывшего руководства никто не вернулся?

— У нас есть такой город Ждановка, — ответил он мне, — Тот, кто был мэром до войны, мэр и сейчас. Рейтинги у него хорошие, люди о нем хорошо отзываются: порядочный человек. Из бывшего руководства в правительстве работает человек по фамилии Алипов. В свое время он был замминистра ЖКХ Украины. Грамотный работник, и мы даже попросили, чтобы МГБ его пропустило: никаких плохих дел за ним не числится.


Собственно, все. Два исключения. Государство строится с нуля.

Но «нулевой призыв» уже сменили на первый. И этот призыв дает результат.

Доказать это просто: в минувшем году налогов на той территории Донбасса, что сегодня контролирует ДНР, собрали больше, чем в позапрошлом — довоенном! — году.

Объяснение этому прозрачное и простое: все то, что «серьезные люди», «опытные управленцы» и «незаменимые аппаратчики» уводили по сложным схемам в параллельное пространство, пошло в карман республики.

И это еще при том условии, что часть производственных мощностей разбомблена, а многие экономические связи элементарно разорваны.

То ли еще будет.


На всякий донецкий праздник собираются тысячи людей: когда на своем квадроцикле, под струящимся на ветру флагом ДНР, проезжает мимо, к примеру, Моторола, он же комбат Арсений Павлов — ему машут, как народному герою, а мамы несут детей сфотографироваться с легендарным командиром.


Такое, сами понимаете, не сымитируешь.

Прямо говоря, нам есть чему поучиться у дончан.


В их выдержке, в их умении улыбаться и сносить истинные невзгоды я вижу большое, почти религиозное чувство человеческого достоинства.


Эти люди и есть — элита и аристократия. А самозванцы убежали.


Захар Прилепин


http://portal-kultura.ru/articles/bolshaya-igra/129032-arist...

Показать полностью
27
А, может, это ты лишена мозга, Люся?
3 Комментария  

Впроброс у Уэльбека очень дельная мысль: «Всякого рода фашизм всегда представлялся мне призрачной, кошмарной и безнадежной попыткой вдохнуть жизнь в мертвые нации».

Произносит ее герой не очень симпатичный, кстати.

Все эти эсесовские прибалтийские кривляния, венгерские закидоны, украинские факельные шествия и прочее: милые люди, когда вы это делаете, вы кажетесь себе сильными и страшными.

Может, вы такие страшные, потому что вы уже умерли?

Во всем этом подражательстве, почти что обезьяньем (помню, как меня смешила в Молдавии явно стилизованная под нацистскую форма полиции), есть что-то совсем детское:

«Смотрите, я как большой, я как большие, я взрослый! Ать-два, ать-два. Мне доверили спички, я хожу с факелом! Я могу на лбу нарисовать свастику!»

Отдельная щемящая нота в этой чудовищной истории – позиция ультралиберальной части российского еврейства, которая любуется на малыша, хлопает в ладоши и повторяет:

«Ты – настоящая политическая нация, малыш! Ты свободна! Ать-два, малыш! Хочешь, я возьму гитарку и спою тебе песню? Прочитаю стишок? Ты такая славная. Ты лишена крепостного сознания!»

А, может, это ты лишена мозга, Люся? Или как там тебя, Миша.

Воспроизвести фашизм в первозданном виде могут только его родители – народы высокоорганизованные, самостоятельные.


Немецкая власть, по крайней мере, старательно работает на то, чтоб немцы вытащили из сундука свой поеденный молью китель.


Источник: Блог Захара Прилепина

887
Русский писатель Захар Прилепин про французов и Шарли Эбдо
73 Комментария  
Да, и вот ещё что.
Французские граждане (именно французы, а не эмигранты) передавали мне самое большое количество средств для переводов на Донбасс. Никто больше так не помогал, именно французы. Их было, поверьте, много больше - чем людей, работающих в редакции "Шарли".
Так что, остыньте уже со своим "Шарли". Вы же не судите о всей России по радиостанции "Эхо Москвы". Как дети малые, ей-Богу.
Будьте русскими, будьте милосердней и сильней.
Не уподобляйтесь придуркам, которые танцуют от любой нашей страшной новости.
(А уж когда во Франции придёт, к примеру, Мари Ле Пен во власть, у России будет мощнейший союзник в Европе. И тогда поговорим.)
Ссылка на пост Захара Прилепина в ЖЖ
309
О Захаре и орехах
13 Комментариев  
О Захаре и орехах
110
Новый Русский человек.
http://svpressa.ru/society/article/117944/
16 Комментариев  
Показать полностью 1 Новый Русский человек. http://svpressa.ru/society/article/117944/
86
"Ты обязан защищать святую Русь – оттого, что Русь никуда не делась: вот она лежит под нами и греется нашей слабой заботой.
Лишь бы не забыть нам самое слово: русский, а всё иное – земная суета." - Захар Прилепин. "Обитель"
50 Комментариев  
"Ты обязан защищать святую Русь – оттого, что Русь никуда не делась: вот она лежит под нами и греется нашей слабой заботой. Лишь бы не забыть нам самое слово: русский, а всё иное – земная суета." -  Захар Прилепин. "Обитель"
108
Донбас. Молодежь вся уехала в Россиию.
30 Комментариев  
В последнее время на Пикабу участились просьбы приютить или помочь с поиском квартиры приехавшим с Украины. Не буду осуждать их просто сегодня наткнулся на такую статью: "МОЛОДЕЖЬ ВСЯ УЕХАЛА В РОССИЮ.
Молодёжи 18 - 23 в ополчении фактически нет, вся уехала в Россию. Рассказывают: переходят двое здоровых лбов, каждому по 20 лет.
Мягко говоря, озадаченные ополченцы из местных, предлагают:
- Ребята, знаете что, мы тут первыми женщин выпускаем, не могли бы вы надеть юбки и перейти в них? А то не пустим.
Два лба наряжаются в юбки и переходят границу.
Захар Прилепин из Донбасса: Тут воюют работяги, а молодые парни драпают в юбках через границу" (с) комсомолка
25
Начни с себя?
133 Комментария  
Показать полностью Ответ на пост: http://pikabu.ru/story/_1724297
Начни с себя – одна из самых отвратительных для меня фраз. Хочешь, чтобы изменился мир? Начни с себя. Хочешь, чтобы изменилась страна? Начни с себя. Хочешь, чтобы изменилась власть? Начни с себя. Давайте продолжим этот нелепый список. Хочешь секса? Начни с себя. Хочешь наказать негодяя? Начни с себя. Хочешь пожрать? Начни с себя. Знаете, нет, я буду есть хлеб, любить жену, а если мне нужно будет наказать негодяя, я начну с него, а не с себя. Потому что если я начну с себя, он далеко убежит. У меня есть претензии к власти в России, поэтому я начну с них, а не с себя. Пока мы занимаемся собой, они занимаются нами, пока мы начинаем с себя, они начинают с нас. Я тут храню свою душу, соблюдаю внутреннюю чистоту, стараюсь почти не дышать при виде восходящего солнца. Но скажите, пожалуйста, какое это имеет отношение к заселенности Сибири и состоянию российской армии, к оффшорам и деятельности министра транспорта? Давно пора понять: наша социальная жизнь и наша жизнь духовная — вещи разнопорядковые. Они сходятся лишь в одной точке – в том, насколько мы сами соответствуем тем истинам, которые произносим. В остальном – это совершенно разные занятия. Что мне такого сделать с собой, чтобы не тонули корабли и не падали самолеты?

Я – это конкретно я, физическое тело и дух, который никто в глаза не видел. Государство вокруг меня – далеко не только я, и как ни странно, его бытие нисколько не зависит от того, как часто я хожу на исповедь. Хватит уже этих нелепых обобщений: если каждый исправится, то… От этих обобщений сплошной туман, и в нем ничего не видно. В конце концов, мы взрослые люди и знаем – не каждый из нас, ни даже половина из нас никогда не исправится. Глупость, жадность и похоть – пороки, которые не побеждаются раз и навсегда, а исчезают только вместе с жизнью. Путь нашего духа – это наше личное дело, наше государство – это наше общее дело. Не надо путать частное с общественным и, тем более, подменять одно вторым.
Захар Прилепин (с)
46
Письмо товарищу Сталину
46 Комментариев  
Показать полностью Мы поселились в твоём социализме.

Мы поделили страну созданную тобой.

Мы заработали миллионы на заводах, построенных твоими рабами и твоими учёными. Мы обанкротили возведённые тобой предприятия, и увели полученные деньги за кордон, где построили себе дворцы. Тысячи настоящих дворцов. У тебя никогда не было такой дачи, оспяной урод.

Мы продали заложенные тобой ледоходы и атомоходы, и купили себе яхты. Это, кстати, вовсе не метафора, это факт нашей биографии.

Поэтому твоё имя зудит и чешется у нас внутри, нам хочется, чтоб тебя никогда не было.

Ты сохранил жизнь нашему роду. Если бы не ты, наших дедов и прадедов передушили бы в газовых камерах, аккуратно расставленных от Бреста до Владивостока, и наш вопрос был бы окончательно решён. Ты положил в семь слоёв русских людей, чтоб спасти жизнь нашему семени.

Когда мы говорим о себе, что мы тоже воевали, мы отдаём себе отчёт, что воевали мы только в России, с Россией, на хребте русских людей. Во Франции, в Польше, в Венгрии, в Чехословакии, в Румынии, и далее везде у нас воевать не получилось так хорошо, нас там собирали и жгли. Получилось только в России, где мы обрели спасение под твоим гадким крылом.

Мы не желаем быть благодарными тебе за свою жизнь и жизнь своего рода, усатая сука.

Но втайне мы знаем: если б не было тебя – не было бы нас.

Это обычный закон человеческого бытия: никто не желает быть кому-то долго благодарным. Это утомляет! Любого человека раздражает и мучит, если он кому-то обязан. Мы хотим быть всем обязанными только себе – своим талантам, своему мужеству, своему интеллекту, своей силе.

Тем более мы не любим тех, кому должны большую сумму денег, которую не в состоянии вернуть. Или не хотим вернуть.

Поэтому мы желаем обставить дело так, что мы как бы и не брали у тебя взаймы, а заработали сами, или нам кто-то принёс в подарок сто кг крупных купюр, или они валялись никому не нужные – да! прекрасно! валялись никому не нужными! и мы их просто подобрали - так что, отстань, отстань, не стой перед глазами, сгинь, гадина.

Чтоб избавиться от тебя, мы придумываем всё новые и новые истории в жанре альтернативной истории, в жанре мухлежа и шулерства, в жанре тупого вранья, в жанре восхитительной и подлой демагогии.

Мы говорим – и тут редкий случай, когда мы говорим почти правду – что ты не жалел и периодически истреблял русский народ. Мы традиционно увеличиваем количество жертв в десятки и даже сотни раз, но это детали. Главное, мы умалчиваем о том, что самим нам нисколько не дорог ни этот народ, ни его интеллигенция. В сегодняшнем семимильном, непрестанном исчезновении населения страны и народной аристократии, мы неустанно и самозабвенно виним – какой очаровательный парадокс! – тебя! Это ведь не мы убили русскую деревню, русскую науку и низвели русскую интеллигенцию на уровень босяков и бастардов – это, не смейся, всё ты. Ты! Умерший 60 лет назад! А мы вообще ни при чём. Когда мы сюда пришли – всё уже сломалось и сгибло. Свои миллиарды мы заработали сами, своим трудом, на пустом месте! Клянёмся нашей мамой.

В крайнем случае, в отмирании русского этноса мы видим объективный процесс. Это ведь при тебе людей убивали, а при нас они умирают сами. Ты даже не успевал их так много убивать, как быстро они умирают сегодня по собственной воле. Объективность, не так ли?

Ещё мы уверенно говорим, что Победа состоялась вопреки тебе.

Правда, немного странно, но с тех пор в России почему-то ничего не получается вопреки. Например, она никак не становится разумной и сильной державой ни вопреки, ни даже благодаря нам и нашей созидательной деятельности. Опять парадокс, чёрт возьми.

Мы говорим, что ты сам хотел развязать войну, хотя так и не нашли ни одного документа, доказывающего это.

Мы говорим, что ты убил всех красных офицеров, и порой даже возводим убиенных тобой военспецов на пьедестал, а тех, кого ты не убил, мы ненавидим и затаптываем. Ты убил Тухачевского и Блюхера, но оставил Ворошилова и Будённого. Поэтому последние два – бездари и ублюдки. Если б случилось наоборот, и в живых оставили Тухачевского и Блюхера, то бездарями и ублюдками оказались бы они.

Как бы то ни было, мы твёрдо знаем, что ты обезглавил армию и науку. То, что при тебе мы вопреки тебе имели армию и науку, а при нас не разглядеть ни того, ни другого, не отменяет нашей уверенности.

Мы говорим, что накануне ужасной войны ты не захотел договориться с «западными демократиями», при том, что одни «западные демократии», как мы втайне знаем, сами прекрасно договаривались с Гитлером, а другие западные, а также отдельные восточные демократии исповедовали фашизм, и строили фашистские государства. Мало того, одновременно финансовые круги неземным светом осиянных Соединённых Штатов Америки вкладывали в Гитлера и его поганое будущее огромные средства.

Мы простили всё и всем, мы не простили только тебя.

Тебя ненавидели и «западные демократии», и «западные автократии», и эти самые финансовые круги, и ненавидят до сих пор, потому что помнят с кем имели когда-то дело.

Они имели дело с чем-то по всем показателям противоположным нам. Ты – иная точка отсчёта. Ты другой полюс. Ты носитель программы, которую никогда не вместит наше местечковое сознание.

Ты стоял во главе страны, победившей в самой страшной войне за всю историю человечества.

Ненависть к тебе соразмерна только твоим делам.

Ненавидят тех, кто делает. К тем, кто ничего не делает, нет никаких претензий. Что делали главы Франции, или Норвегии, или, скажем, Польши, когда началась та война, напомнить?

Они не отдавали приказ «Ни шагу назад!». Они не вводили заград-отряды, чтобы «спасти свою власть» (именно так мы, альтруисты и бессеребренники, любим говорить о тебе). Они не бросали полки и дивизии под пули и снаряды, ни заливали кровью поля во имя малой высотки. Они не заставляли работать подростков на военных заводах, они не вводили зверские санкции за опоздание на работу. Нет! Миллионы их граждан всего лишь, спокойно и ответственно, трудились на гитлеровскую Германию. Какие к ним могут быть претензии? Претензии всего мира обращены к тебе.

При тебе были заложены основы покорения космоса – если б ты прожил чуть дольше, космический полёт случился бы при тебе – и это было бы совсем невыносимо. Представляешь? – царь, усатый цезарь, перекроивший весь мир и выпустивший человека, как птенца, за пределы планеты – из своей вечно дымящей трубки!

О, если б ты прожил ещё полвека – никто б не разменял великую космическую одиссею на ай-поды и компьютерные игры.

Да, к тому же, при тебе создали атомную бомбу – что спасло мир от ядерной войны, а русские города от американских ядерных ударов, когда вместо Питера была бы тёплая и фосфорицирующая Хиросима, а вместо Киева – облачное и мирное Нагасаки. И это было бы торжеством демократии, столь дорогой нам.

Ты сделал Россию тем, чем она не была никогда – самой сильной страной на земном шаре. Ни одна империя за всю историю человечества никогда не была сильна так, как Россия при тебе.

Кому всё это может понравиться?

Мы очень стараемся и никак не сумеем растратить и пустить по ветру твое наследство, твоё имя, заменить светлую память о твоих великих свершениях - чёрной памятью о твоих, да, реальных, и, да, чудовищных преступлениях.

Мы всем обязаны тебе. Будь ты проклят.


Пожалуйста, войдите в аккаунт или зарегистрируйтесь