81

Записки Мента. Военный Краснознамённый институт – осиное гнездо советской разведки (воспоминания об учебе) 1 часть.

Записки Мента. Военный Краснознамённый институт – осиное гнездо советской разведки (воспоминания об учебе) 1 часть. Длиннопост, Текст, Записки мента, Учеба

Автор - Илья Рясной, Пенсионер, Полковник полицейский


Курс молодого бойца


Здесь птицы не поют, деревья не растут

Глухой стеною обнесён военный институт.


Этой глухой стеной в Лефортово, на улице Волочаевская были огорожены два новых корпуса, старинные царские красные казармы и конюшни – здания самого элитного (как мы считали) высшего учебного заведения Министерства обороны СССР – ВКИМО.


Мы стояли на плацу учебного центра около посёлка Свердловка, что рядом со Звёздным городком. Форма на нас, вчерашних школьниках, пока сидела совсем неважно, явно не как влитая – не то, что на тех, кто пришёл в институт из строевых частей. Мы – это пятая группа первого курса четвёртого факультета, два десятка новоиспечённых курсантов со щитами и мечами в красных петлицах.


Эх, если бы знать будущее моих одногруппников, с которым нам на пять лет фактически предстояло стать дружной семьёй. Вот рядом стоит будущий руководитель Управления Администрации Президента, а позже заместитель руководителя Роскосмоса. А справа – будущий губернатор одного из регионов, которому суждено процарствовать там полтора десятка лет, а потом попасть под каток кампании о коррупции и приземлиться в СИЗО. А вон будущий генерал – руководитель московского военного суда. И вот ещё одна шишка в будущем – мой добрый друг, крупный чиновник Администрации Президента, автор практически всех военных законов начиная с середины 90-х, самый лучший и умный юрист из всех, кого я знаю. И будущий прокурор одной из республик России. Будущие руководители подразделений военной прокуратуры и следственного комитета. И вот сопредседатель Афганского фонда, который на разборках получит пулю, выживет и умотает на многие годы в США, чтобы вернуться потом и выступать в юридических телешоу. Но пока мы никто. Так, жалкие заготовки для Советской Армии, каким-то чудом прошедшие по конкурсу в военный ВУЗ, куда, как нас убеждали, попасть вообще невозможно. Но мы попали. И впереди нас ждала вешалка - курс молодого бойца.


КМБ – это зарядки, физо, тактика, уставы, окапывание, строевая подготовка – все, чтобы сделать свободного человека рабом приказов и уставов. Так началась моя армейская служба со всеми её взлётами, падениями, вершинами разума и неразумными маразмами.


Кстати, насчёт маразма – его мы хватанули полной ложкой и сразу. С первых дней КМБ курсанты начали валиться от дизентерии. И военная врачиха, относившаяся к нам как к оловянным солдатикам – мол, сдохнете, и ладно, на переплавку отправим, видевшая во всех злостных симулянтов, умудрилась дизентирийникам не давать освобождения от службы, гонять в общие наряды, в том числе по столовой. В результате половина потока в первые дни очутились в чумных бараках – то есть переехали из палаток в зимние казармы, ставшие карантином. Какими же непотребными словами орал на врачиху приехавший на ЧП подполковник – начальник медслужбы института.


Ох, времечко было. Болезнь какая-то странная вышла - не шибко злая, без симптомов, так что я две недели валялся на койке, изображая больного, вместе с толпой таких же тунеядцев. А мои сослуживцы рвали жилы до изнеможения на полосе препятствий.


Рядом со мной скучал ставший мне другом будущий Председатель Союза нотариусов России. Мы с ним читали Достоевского и вели беседы на тему философии и литературы. Тогда это было принято – интеллектуальные беседы, даже среди зелёной молодёжи.


Наконец, нас вышибли из чумного барака обратно в палатки – одна на отделение. Ещё несколько дней мы побегали вместе со всеми – после диет и лежания на кровати это было труднее вдвойне. Потом стрельбы, где я умудрился из автомата попасть туда, куда надо. Жёлтые институтские «Пазики» - это было престижно, солдат возили на грузовиках – привезли нас на родную Волочаевскую улицу. После палаток казарма на втором этаже из трёх кубриков по пятьдесят человек, без горячей воды, показалась нам хоромами. Она стала нашей на три года.


А потом присяга – и на тридцать лет на моих плечах устроились погоны.


Вообще первые дни службы казалось, что пережить это невозможно. Ощущение как будто свободного гражданина Афин продали в рабство на финикийскую галеру. Первый курс ты как салобон в армии – постоянно скачешь. Бегаешь, всем всё должен, и страшно хочется жрать. Поэтому почти все брали из столовки хлеб и таскали в карманах, за что подвергались публичному бичеванию и нарядам по службе.


И впереди было пять лет такой жизни, которые тогда казались вечностью.


Юристы и переводчики


На Волочаевской перед нами открылся загадочный мир, теперь ставший нашим, во всей красоте и неприглядности. Для справки – Военный Краснознамённый институт Министерства обороны был образован на базе знаменитого Военного института иностранных языков. Он выпустил массу известных людей, его окончил и знаменитый фантаст Аркадий Стругацкий. В 1974 году к ВИИЯ присоединили военно-юридический факультет, таким образом, образовался ВКИМО.


Наш институт состоял из нескольких факультетов, блатных и не очень. Первый – западных языков, самый простой для прохождения, где собрались самые отличные дети самых отличных родителей. Курсантов там было человек тридцать.


Второй факультет – восточных языков. Относительно блатной. Там училось человек девяносто. Наиболее умные постигали японский язык, самый сложный в изучении – недаром у кого-то время от времени там слетала кукушка. Арабский язык считался относительно престижным. Арабов СССР тогда любил, всячески с ними по военному сотрудничал, поэтому у арабистов были хорошие шансы попасть по окончании института за границу – на какую-нибудь из многочисленных арабских войн. Самые несчастные люди и самые многочисленная категория там были китайцы. Язык сам средней тяжести, единственно, что там плохо – слово, произнесённое четырьмя разными тонами, имеет четыре разных значения. Этот язык был самым депрессивным, ведь у тех, кто его освоил, путь был один – десятилетиями сидеть на Дальнем Востоке и заниматься радиоперехватами. В Китай тогда у китаистов попасть шанса не было никакого, вся надежда была на второй язык – английский, но он в армии не особо и нужен, а если бы и понадобится специалист на бортовой перевод на международные военные рейсы, то для этого есть куча бездельников с первого факультета. Кстати, справедливость восторжествовала, и сегодня китаисты пристроились лучше всех, когда выяснилось, что Китай наш партнёр, а иероглифы у нас почти никто не знает.


Третий факультет был самый замороченный. Там готовили спецпропагандистов. Они изучали и западные и восточные языки в полном объёме. Но помимо этого учились куче способов выворачивать наизнанку мозги потенциального или реального противника, работать с общественным мнением, убеждать людей, что сопротивление бесполезно и в плену им будет лучше. Кстати, одна из наиболее реальных и интересных дисциплин в институте – если бы это направление развивали правильно и применяли во внутренней жизни, может, и развала Союза не случилось бы.


И наш четвёртый – самый многочисленный, по полторы сотни лиц и морд, на курсе – юрфак. Приблудыши из Военно-политической Академии, где раньше был юрфак. Переводчиков наше существования рядом с ними вгоняло в неистовство - мол, юристы проклятые испортили их рафинированную атмосферу международного сотрудничества и светских раутов запахом сапог и гуталина и тюремной романтикой.


Был ещё бабский факультет – там учились исключительно дамы из высшего общества, как правило, дочки и внучки военачальников. И моя двоюродная сестра – тоже дочка и внучка, тоже там училась, постигая итальянский язык, теперь в Италии она как своя. Они носили синюю форму, получали стипендию девяносто рублей – обычные студенты в СССР получали, кажется, рублей тридцать. И девахи не переносили, что их считают не совсем военными.


Как-то у нас с концертом выступал Владимир Винокур. Посмотрел на зал и сказал:


- Ой, что-то тут много девочек в синеньких костюмах. Это пэтеушницы?


Действительно, тогда в ПТУ такую форму таскали. Я думал, Винокуру там лицо намаринюкренными ногтями располосуют. Такой гул возмущения пошёл. Форма – это была болезненная тема для курсисток. Они все требовали на всяких собраниях институтских обрядить их в зелёную форму.


- Тогда же вас в казарму сажать надо! – возражали руководители.


- А мы согласны! - с вызовом кричали курсистки.


На строевом институтском смотре на плацу обычно на трибуне торчал замначальника института генерал-лейтенант Д. Поговаривали, среди курсисток учится его внучка. Поэтому на курсантов он обычно орал благим матом:


- Переводчики, тяните ногу! Тяните ногу. Чётче шаг. Плохо!


Это по мегафону на весь район, хотя институт считался секретным, и какие там факультеты, знать не было положено никому постороннему, хотя знали все.


На девчонок Д. умилялся:


- Хорошо, девочки! Хорошо!


Пусть ходили мы и неважно. Но курсисток вообще нужно было видеть. Толпа девок на шпильках цокают по асфальту нестройно, как стадо лошадей копытами, и ещё пытаются изображать из себя нечто военно-строевое.


Контактировали мы с ними не так, чтобы много. Почему-то сторонились. Правда, ближе к распределению начинались женитьбы, шуры-муры. Особенно липли к ним курсанты, сами выгрызающие себе путь в жизни – это был реальный шанс через тестя или тёщу получить хорошее распределение.


Имелись ещё ускоры – курсы ускоренного изучения иностранного языка. Туда брали только из армии. Год ударными темпами забивали в голову какой-нибудь язык – в основном пушту – афганский. За этот год утрамбовывали более-менее разговорную и речь и письмо. Давали младших лейтенантов – и на два года практика. Точнее – служба в какой-нибудь горячей точке. Оттуда возвращались уже старшими лейтенантами. Мы им завидовали страшно, поскольку нам до звёздочек было пилить аж пять лет.


Для того чтобы понять, что такое специальность «Иностранные языки» была в то время, нужно осознать, что такое были загранработники. Большинство населения СССР вообще не имело шансов выбраться куда-то за рубеж – железный занавес. Болгария за счастье, а капстраны – ну это вообще фантастика. Съездить в занюханный Амстердам порой становилось главным событием жизни. Жили мы за занавесом, по фильмам, рассказам и доходящим до нас западным шмоткам и технике представляли, что есть где-то там такая сказка, где люди ездят на собственных машинах и имеют магнитолы «Шарп», приобретённые без угрозы помереть от голода, копя на них. Забугорье – это было параллельная реальность. Та, куда добираются с загранпаспортами через спецтерминал Шереметьева и проходят таможню. Откуда возвращаются с чеками Внешпосылторга, покупают машины, затовариваются в «Берёзках» импортными шмотками и даже продуктами, которых мы не пробовали и почему-по дури то считали, что они очень классные. В общем, иной мир. И загранработники были как бы иномирянами. Поехать за границу означало довести уровень благосостояния до такого, который для обычных, и даже не совсем обычных, людей был недостижим. В условиях товарного аскетизма импортные блестяшки значили очень много. И был такой пунктик у советского человека, вполне понятный – обладателей всего этого считали людьми особенными. Загранработники же по скромности своей считали себя небожителями. А остальных – ну кто-то там внизу копошится.


Вот так и с переводчиками. Нельзя сказать, что между нами была какая-то вражда, выяснение отношений. Но мы презирали друг друга искренне. Они нас считали быдлом, чернорабочими и вообще людьми бесполезными и непонятно как затесавшимися в эти святые стены. Теми, кто будет всю жизнь возиться с дезертирами и ворюгам в дальних гарнизонах и света белого не видеть. А себя видели респектабельными загранработниками, жрущими виски на светских раутах и зашибающими чеки. Мы их воспринимали мажорами, стяжателями и фарцой, которых интересуют только чеки Внешпосылторга, на которые обменивали заработанную за границей валюту.


Эти чеки вообще для переводчиков были фетишем. Больше всего общались мы, когда лежали в санчасти. ИР это было испытание лежать с «переводами» в палате. Через час башка начинает идти кругом - а сколько чеков платят в Анголе, а сколько в Египте, а сколько в Афгане в аппарате советника. А где дают дипломатические чеки, а где простые. Вторая их больная тема была аппаратура. Где и сколько стоит магнитофон «Шарп», как его приволочь в СССР и где лучше продать за две тысячи рублей. И главная мечта – машина, на которую, если правильно распорядиться заработком, можно заработать за одну командировку. Создавалось ощущение, что им от жизни вообще больше ничего не нужно.


Разбаливалась голова от них очень быстро. И от их самомнения. Казалось – вся эта бодяга с международным военным сотрудничеством придумана лишь для того, чтобы «переводы» ездили по миру и зашибали чеки. И покупали машины. И прифарцовывали аппаратурой.


На самом деле, конечно, всё было далеко не так. Переводчики ждали с замиранием сердца загранкомандировки в такие страны, в которые сегодня по приговору суда не сошлёшь – упрекнут в издевательствах над осуждёнными. Наши курсанты были на практике и в воюющей Эфиопии, и в истекающей кровью Анголе, и черте ещё где. Там где воевало наше оружие – а тогда это было половина стран третьего мира. И Афганистан – тогда он только начался. И наши переводчики ездили туда в аппарат военных советников, где платили очень много чеков. И в обычную армию, где платили мало чеков. Вот только бывало, что советников и переводчиков грохали афганские войска, при которых они были, и переходили на сторону душманов. Всяко бывало. Некоторым везло больше. Знал одного «ускора» - тот два года проторчал на курорте на Островах Зелёного Мыса, приехал толстый и довольный до безобразия.


Но в основном – война. И с этих бесчисленных войн постоянно шли гробы. Кто-то рухнул на самолёте, подстреленным ПЗРК. Кого-то настигла душманская пуля. Кто-то подхватил в Африке неизвестную болезнь и скончался в карантинной зоне эпидемиологической больницы на Соколиной горе, где было отделение по тропическим болезням. Всякое бывало. И, несмотря на склонность "переводов" к побрякушкам и всяческим ништякам, нужно отметить, что тащили они на себе огромную ношу войн на территории третьего мира между СССР и Западом.


В главном корпусе на первом этаже все стены были исписаны перепиской между «юрлой» и «переводами».


«От вашего ВИИЯ не осталось ни х…я». «Засуньте два ваших языка себе в ж…у» - на переводческих факультетах учили два языка.


Мечтой переводчиков было попасть в АСА - академию, готовившую военных дипломатов и Джеймс Бондов. Кстати шансов было не слишком много, потому что в Академию охотнее брали строевых офицеров, понимавших что-то в военном деле. Но вообще в военной разведке оказалось немало наших выпускников. Некоторые сделали карьеру. Вообще ВИИЯ был подчинён в старые времена военной разведке. И традиции остались ещё с тех времён.


У нас был спецфонд, куда доставлялись иностранные журналы, военные справочники, всё то, что остальным людям не то, чтобы не дозволялось, но было недоступно. И с гордостью «переводы» нам показывали журнал «Штерн», кажется, где на обложке была фотография нашего института с подписью «Осиное гнездо советской разведки».


Это приподнимало в своих глазах даже нас, юристов, которые к разведке вообще никаким боком. Но мы же тоже здесь, в гнезде - значит, причастны! А переводчики напускали на себя при этом такой задумчиво всезнающий вид – мол, наша призвание тайная война.


Кстати, у нас действительно было полно преподавателей оттуда, с тех самых гнёзд. Немецкий преподавал легендарный человек полковник Б. - всю войну пробывший нелегалом в Германии, его даже в Гестапо пытали. После войны был барменом около американской военной базы и собирал информацию у пьяных америкосов. Жил на нелегальном положении в США. Рассказывал, что его приключения в Гестапо фигня по сравнению с тем, как он однажды проспал остановку в Нью-Йоркском метро и заехал в Гарлем, вышел из вагона и на него уставилось несколько негров-людоедов. Спасибо, что очень хорошо бегал.


И таких монстров разведки и тайных дел всяких в числе преподавателей было много.


Правда, на разведывательную работу некоторые наши выпускники забредали с другой стороны. На общем собрании принародно бичевали выпускника позапрошлого года, который не только удачно продался ЦРУ в арабской стране, очумев от цацек и денег, но тут же попался, получил пятнадцать лет. Хорошо не расстреляли – тогда могли запросто к вышке приговорить.


Надо сказать, «переводов» натаскивали на профессию очень хорошо – гораздо лучше, чем на гражданке. Школа ВИИЯ – она эталонная в какой-то мере. Напротив нашей казармы был лингафонный кабинет – так они часами слушали иностранную речь, перемежаемую звуками выстрелов т разрывами гранат - для натуральности. Отдельная тема овладение военным переводом – курсант должен был знать тысячи военных терминов, при этом для начала разобраться в военной технике, тактике. Одно слово неправильно сказанное может привести к тяжелейшим последствиям и на войне, и на учениях.


Один двоечник на учениях, где присутствовало одно дружественной командование арабской армии, так хорошо перевёл артиллеристам на арабский координаты, что те шарахнули снарядами прямо по штабу – хорошо никого не убили. Так что ошибки чреваты.


Интересно, что после выпуска юристы и переводы время от времени натыкались друг на друга. Вон, в Баку нашёлся мой товарищ со спецфака - арабист, которого занесла туда нелёгкая после Ливии. В Арабской Республике он ещё курсантом проторчал два года, и нравы описывал странные. Будучи правдолюбом, так достал руководителя военных советников в какой-то пустыне, так что тот ему объявил:


- Тут тебе Ливия. А не СССР. С шибко умными разговор короткий – за ноги, головой об камни, и в Средиземное море.


На Дальнем Востоке по доброте душевной наши ребята выдёргивали из частей китаистов, которые одуревали в своей тайге, слушая по радио китайскую речь. Устраивали их на постоянку дознавателями в прокуратуру, и те были довольные. Многие переводчики разъезжались по разным странам, как моя сестра с мужем, почти на тридцать лет прописавшаяся в Африке.


Здесь вам не тут, здесь вам Военный институт


У нас вошла в колею какая-то странная жизнь на пять лет, огороженная забором ну улице Волочаевская. Не знаю, что все подразумевают под элитным ВУЗом. Я помню бесконечную череду дней, наполненных учёбой и нарядами. Гнобили нас достаточно жёстко. Обычная войсковая часть получалась – то ты на кухне посуду моешь или выгружаешь отходы – это называлось на параше. То ты в карауле. То стоишь на тумбочке дневальным и орёшь диким голосом:


- Курс, подъём.


Строем, с песней на завтрак. Потом учёба. Самоподготовка. Вечерняя прогулка. Вечерняя проверка. Отбой. И снова по тому же заколдованному кругу.


Юристов, как самых многочисленных зелёных человечков, воспринимали как неквалифицированную массовую рабочую силу. Самые чёрные наряды, самая большая часть плаца, самое маленькое количество увольнений в город – это была наша судьбинушка. Мы были как в Спарте типа илотов, а переводчики себя ощущали истинными спартанцами.


Этот плац. Он мне до сих пор снится. Когда там выпадал с нег, он казался нам бесконечным. Очищали его часами, и мы его ненавидели. Трудно даже представить, насколько тяжело очистить плац даже в составе полной группы после снегопада. Как-то по окончании сессии, когда группа отстрелялась на отлично и по правилам должна была тут же отбыть в отпуск, нам сказали – не отобьёте лёд на плацу, не пойдите. И мы ещё день долбили ломами этот несчастный лёд.


Сочинил на пике чувств я однажды в лютую зиму стих матерный:


«Мороз, нет солнца, день ненастный.


Ещё ты дремлешь, друг несчастный.


Пора, красавец мой, проснись.


И на зарядке пое…сь.


В глазах переводчиков мы были не только осквернителями храма международных отношений. Они не без оснований полагали, что закручивание гаек началось именно с образованием общего института. ВИИЯ жил гораздо более свободно в плане дисциплины, выходов в город и общей атмосферы. После переименования там к власти пришли строгие строевики-пехотинцы, которые мечтали сделать из нас некий штрафбат. Опять же отдувались за все юристы. Поскольку дисциплина у нас и у «переводов» была несколько разной. То раздолбайство, что считалось у них изящным и куртуазным, у нас жестоко каралось.


Мы с завистью смотрели на вольные нравы переводчиков. Определялся уровень дисциплины просто. Заходишь на курс – если у тумбочки дневальный, значит, здесь царит мрак насилия над личной свободой. Если дневальный дрыхнет, и проходи на курс кто хочет – тут истинная свобода и равноправие. У переводчиков со второго курса уже редко кого встретишь на тумбочке. Мы и на пятом в общаге у тумбочки стояли, считая себя просто несчастными людьми от такого унижения. Самый раздолбаистый был третий факультет. Там вообще царила анархия. Однажды дежурный по институту нашёл на тумбочке дневального записку, приштыренную штык-ножом – «Наряд ушёл на фронт». Сейчас понимаешь, что от таких фокусов недалеко до трибунала, но тогда нас это вольнодумство восхищало.


Первый курс пролетел в кромешной тьме. До дома мне ехать от института сорок минут. И не бывал я там месяцами. На свиданки иногда приезжали родители, как к заключённым. Позже уже я выдал анекдот: вся учёба во ВКИМО, это три года общего режима (казарма) и два года колонии-поселения (общага).


Командир курса у нас был молодой капитан, но из ранних - закрутил гайки так, что дышать стало невозможно. По любому поводу сыпались наряды вне очереди, так что некоторые особо продвинутые товарищи вообще не появлялись на лекциях, все время чистили сортиры, в чём достигли такого профессионализма, что учиться вообще не хотели – их и так устраивало. Капитан страшно хотел поступить в Академию Фрунзе и решил из нас сделать такую образцово-показательную деревянную армию Урфина Джуса – безмолвных, только учащихся, не имеющих ни стремлений, ни желаний, кроме как соблюдение распорядка дня. Всё было бы ничего, ну гоняют – с кем не бывает, если бы не встал вопрос о социальной справедливости.


Ребята во ВКИМО учились непростые. Министр Гречко, который благоволил к институту, говорят, там училась его внучка, выделил на ВУЗ значительные средства. Нам построили два шикарных корпуса, один выглядел небоскрёбом (при этом на шестнадцатый этаж запрещалось ездить на лифте на первых курсах, и все со стоном поднимались по лестнице), аудитории, оснащённые по последнему слову техники – от нажатия кнопки опускались экраны в классах, можно было просматривать слайды. Правда долго техника эта не прожила, а понятие эксплуатационного обслуживания тогда отсутствовало. По традиции в Институте значительная часть училась курсантов из знатных семей. Внуки маршалов и генералов, членов Политбюро, самой верхушки СССР, которых семьи прятали на строгий режим, чтобы те чего не учудили. К ним привыкли, особыми привилегиями они не пользовались. У нас учился внук одного очень крупного деятеля ЦК (сейчас хоть и не достиг уровня дедушки, но работает шишкой в Администрации Президента) – так он месяцами сидел за различные провинности без увольнений. Когда выбирался все же, то из дома приезжал на «Чайке», оставлял её за несколько кварталов и чапал пешком – лишь бы не увидели и чего плохого бы не подумали, не посчитали пустым мажором. В общем-то, все были равны. Но некоторые ровнее.


У курсанта папаша был из Главного управления кадров Минобороны, отвечал как раз за приём в Академию. И первый курс сынули мы вообще не видели в казарме иначе как утром, когда он приходил из очередного увольнения и спрашивал:


- А чего вы здесь делаете?


Он стал анекдотом курса. Начальник ему только в задницу не целовал, а так пылинки сдувал. Нас же гнобил бесстыдно. И чуть не доигрался. Один из курсантиков пожаловался своему дяде – генерал-лейтенанту КГБ, что фигня какая-то творится. Капитана вызвали на Лубянку и песочили долго со словами – нам такие офицеры не нужны.


Тот вроде бы что-то понял, хотя гнусности характера не изменил, и сын полка, то есть ГУКа, продолжал жить дома. Потом начкурса поступил в Академию, того вольного слушателя выгнали из Института за неуспеваемость. И нами стали заведовать в меру хитрые, в меру строгие, в меру доступные, в меру капризные, но в целом абсолютно нормальные куросвики. Один курсовой офицер, капитан, выпускник Маковского общевойскового училища, прибыл к нам прямо из Ливии, где был советником, и со смаком рассказывал, как для поддержки дисциплины целый день держал провинившихся под палящим солнцем при пятидесятиградусной жаре.


- Мы готовим из вас профессиональных убийц! – говорил он перед строем. – Ибо военный и есть профессиональный убийца!


Насчёт убийц он погорячился. А вот профессиональными крючкотворами мы стали. И вполне успешными.


Хотя до конца обучения с нами могли выкинуть такой фокус – за плохое поведение выстроить в аэродинамической трубе – между столовой и казармой, где вечный ветер, а ты в ПШ одном, а температура минус десять. И придержать так минут двадцать, чуть-чуть не достать до воспаления лёгких. Но это рабочие вопросы, в принципе, все злились, но никто особо не обижался. В целом всё было пристойно.


Тоскливее всего приходилось курсу на год старше. Там правил стальной дланью совершенно непоколебимый и непробиваемый начальник. Он держал их в таких ежовых рукавицах, что они были у него почти все отличники и ненавидели его страшно. По окончании на год выписали Рэду (кликуха командира) журнал «Свиноводство». Может быть, он и подчерпнул оттуда что-то новое в работе с личным составом. Из его пациентов многие сделали немалую карьеру – например, один небезызвестный учёный муж, зам. генерального прокурора, а потом начальник следкомитета МВД.


Увольнение в город – камень преткновения для курсанта. Первые три казарменных года в выходные согласно уставу полагалось увольнение не более тридцати процентов личного состава. И до фонаря, что это не строевая часть, а ВУЗ – уставы для всех написаны. Так что в месяц ты максимум мог выбраться пару раз. Но это в лучшем случае. Два балла, незачёт по физкультуре – сиди и не квакай, занимайся в классе или на брусьях отжимайся. Я однажды так проваландался два месяца – чего-то там исправить не мог. Были люди, которых вообще не выпускали, и спасались самоходами.


Время от времени кто-то за эти фокусы заезжал на губу. Но на губе Московского гарнизона принимали наших неохотно. Один курсантик посидел там пять суток и такую телегу накатал, что Московская гарнизонная прокуратура оттуда долго не вылезала и таких плюшек там всем выписала, что при слове о юрфаке начальника губы кривило всего.


Были и массовики-затейники, которые потрясающие фортели делали. У нас был курсант – просто артистический талант. Лучше Галкина. Он в совершенстве имитировал чужие голоса. Был у нас генерал-лейтенант Д., человек в возрасте и маразме, все время чего-то вещавший с трибун на плацу. Боялись его из-за непредсказуемости страшно, и никто бы не стал никогда переспрашивать о причинах того или иного его решения.


Так вот наш парнишка приспособился по внутреннему телефону звонить начальнику курса и приказывать отпустить себя от имени Д. в увольнение. Срабатывало всегда.


Развлекался он так и в вечной войне с переводчиками. Лежит на плацу мусор. Он звонит в соседнюю казарму и голосом Д. говорит:


- Немедленно убрать.


Те тут же застучать нас рады:


- Так это юристы бросили.


- Вот именно. Они бросили. А вы за ними ходите и подбирайте, подбирайте!


Подобрали…


Неприятие всего военного, как мы говорили «дубового» - этот нигилизм жил в нас достаточно долго. Знак суворовца у нас значился как значок потерянного детства. Суворовцы и правда были накачаны все военной пропагандой, читали книги исключительно про армию и войну, чем приводили нас, интеллектуалов, в состояние ироничное и снисходительное. Антагонистами своими мы считали кремлёвских курсантов – Московское ВОКУ, самое образцовое мотострелковое училище Советской Армии – курсантов там гоняли как скаковых лошадей. Они там были все здоровенные, грубые и прямо-перпендикулярные. То есть плебеи. Мы тогда так думали, по молодости не догоняя, что каждый занят своим делом.


Мы ненавидели строевую подготовку, хотя стрельбы воспринимали благосклонно. Не переносили лагеря. Где ползали брюхом по снегу, изображая роту в наступлении. Это было как-то далеко. Хотя формально мы были и армия, но духа какого-то воинственного у нас особого не было. Один курсант получил пять суток губы, когда побрил виски ровно – под пацифиста (были тогда такие неформальные молодёжные движения), вообще едва не вылетел из института. Дисциплина, уставы и порядок воспринимались нами как обуза. Некоторое время…


Однажды по исправительно-трудовому праву повезли нас на экскурсию в зону подмосковную. Провели, показали, как житье бытье. И дали пообщаться с зеками. Общение было такого плана. Мы спрашивали:


- А как вы на ужин, обед ходите?


- Строем, - отвечали нам.


- И мы строем. А вот как вы к доктору отпрашиваетесь – как заболели или как начальник решает?


- Начальник решает.


- И у нас командир решает.


В общем, уставной порядок с распорядок ИТУ пересекались процентов на девяносто.


Дисциплина, дисциплина, дисциплина. Военная косточка.


Самое смешное, что после окончания мы и стали теми, про кого ёрничали – дисциплинированными, ответственными, с маниакальным стремлением к порядку. То есть теми же «дубами», и не видели в этом ничего плохого. Вся эта система трансформации сознания на нас сработала стопроцентно. И, кстати, она послужила основой, что большинство моих однокурсников добились чего-то в жизни, и прожили жизнь не зря. И теперь мальчишеские взгляды воспринимаются больше с улыбкой – ну возраст такой был. Для нас тогда тридцатилетние командиры на курсе воспринимались глубокими старцами.


Конечно, какие-то и конфликты были, и склоки, и подзуживали друг друга, и высмеивали, не всегда добро. Но чего не было никогда – это озлобления друг к другу. И никому в голову не приходило, что нашим одногруппники - осетин, армянин чем-то отличаются от нас. Мы и не отличались. Мы были советскими курсантами одного из самых престижных ВУЗов. И были братьями. Надеюсь, и сейчас ими остались.


Кстати, национальности у нас были практически все представлены. Кроме одной, известно какой. В Институте был единственный еврей – на него показывали пальцем, как на диковинку, хотя был он своим в доску. И то дед его был генерал-полковником, исторической личностью, ещё в войну.


продолжение следует

Дубликаты не найдены

Вы смотрите срез комментариев. Показать все
0

Интересный рассказ. Без преувеличений и фантазий. Все так было и при моей учебе с 91 по 96 годы в этом учебном заведении. Спасибо автору

Вы смотрите срез комментариев. Чтобы написать комментарий, перейдите к общему списку
Похожие посты
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: