10

Вредная привычка

Хотите – верьте, хотите – нет, с гражданином Сидоровым история вышла.
Человек он прямодушный, даже наивный, левый доход имел. Хорошего токаря, как говорится, халтура сама отыщет. Благодарили за работу, ясно, очень ходовой в то время «жидкой валютой». Вот и пристрастился умелец к выпивке. Плюс к тому добавилась боязнь: мало ли приработок не выпадет, а похмелиться не на что. На этот экстренный случай утаивал Сидоров часть зарплаты от своей благоверной, прятал, исхитрялся, как мог.
Жена его, Антонида, хозяйка справная, волевая, – тоже со своей привычкой: во что бы то ни стало супруга изобличить, сокрытое изъять. И находила заначки то в сливном бачке, то у входной двери под ковриком, а то и в ящике почтовом. Лежит себе купюра на газете «Комсомольская правда», журналом «Здоровье» накрытая.
Как обычно, дабы не засорять " свежее" продолжение добавлю в комментариях

Дубликаты не найдены

+5
А дело было так.
Сидоров сам к ним в деревню приехал. Его и еще несколько человек в страдную пору на целый месяц командировали с завода. Пока до Антониды о городском десанте слух дошел, всех приехавших, как говорится, разобрали. Бекашины, эти всегда впереди всех, отхватили себе постояльца, Абрамкины тоже. Уж на что Савельиха – развалина старая, и дом то у нее так себе, а туда же. Понять ее можно: мужик в селе завсегда сгодится. Ей, старой, ведро воды принесть – и то уж не под силу.
Антонида кинулась в правление: всех прибывших расквартировали, кроме Сидорова, просто еще не успели определить. Вот тут она и взяла его, матерого холостяка, голыми руками. В прямом смысле голыми. Да. Они у нее красивые, будто никогда не знали тяжелой работы. И сама она вся крепкая, сочная. Он как увидел ее, так и обомлел, так и пошел за ней, как телок на привязи. С этого у них все и началось. А потом забрал он ее в город, в отдельную квартиру. Не каждой повезет так-то. Вон их сколько, охотниц непристроенных да неприкаянных. А этот зверь весь в ее власти. Антонида еще раз прошлась пятерней по мужниным вихрам. Сидоров ничего, смирнехонький, рук не отвел: верный признак, на нужный лад настроился. Давай, давай женка дави на газ! Она и давит:
– Зойка, одноклассница моя, в тот день глаз с тебя не сводила. А мне что, мне приятно, смотри. Зойка притопывает, на танец тебя вызывает. Ты зарделся, как девица на выданье, ой смех! Танцевал и на меня поглядывал. А мне что? Смотри, да сравнивай. Потом ее провожать пошел. У самой калитки вцепилась она в тебя. Помнишь?
Сидоров взорвался:
– Ничего у нас с ней не было! Ты же сама определила меня в провожатые.
– Знаю, что не было, а все что-то под ложечкой до сих пор екает. Думаю, вдруг от меня к Зойке переметнулся бы. Такая мука сердце сдавит!
Антонида вздохнула. Сидоров тоже вздохнул. Помолчали. Антонида опять вздохнула:
– Ладно, сдаюсь! Говори, куда спрятал?
– Чего спрятал?
– Деньги!
Сидоров отстранился от жены, будто стену возвел, замкнулся. Независимое выражение с новой силой вспыхнуло в его телячьих глазах.
– Что сидишь как сыч?!
Ничего Антонида в тот раз не добилась, и в другой, и в третий, и в двадцатый. Хуже всего то, что Сидоров другим человеком становился, на глазах менялся. Антонида терялась в догадках. Был у нее мужик в руках – родной и понятный, трепыхался, как та синица, да вдруг выпорхнул, взлетел. Не докричаться. Что такое?
Прошел год. Антонида сникла, осунулась. Сидоров – наоборот, распрямился. Будто ее энергия в него перекочевала. Протрезвел окончательно. Осмотрелся. Елки-моталки, на что жизнь тратил! Бывшие однокашники в начальники выбились, в машинах разъезжают. Не догнать! Прикинул свои возможности. Оживился. Приободрился. А что, дескать, и мы не лыком шиты. Разработал план. До чего додумался: тайком от Антониды сберкнижку завел. Цель впереди замаячила большая, значимая. Сидоров расчетливым стал, прижимистым. За любую работу хватается. Зато ему от начальства почет и уважение. В бригадиры двинули (опять же прибавка к зарплате), по имени-отчеству величают – Николаем Николаевичем. Растет человек! Только Антонида тому не рада. Подозревает нехорошее.
Раньше как дело было? Все она решала: в какую одежду рядиться, какие щи варить. А теперь что? Подавай ему свежую рубаху! Во, как закручивает! Я, говорит, не трали-вали, не обормот, не на помойке найденный, я, говорит, серьезный человек, начальник, и зачем, говорит, носки красные купила? Нашла гуся лапчатого! Сказал, да так зыркнул – у Антониды сразу незнакомая допрежь слабость в коленках. Вот он какой стал, откуда что взялось! Такие кренделя выдает, только держись! А еще моду завел: отчитывайся за каждый потраченный рубль. Записывай, мол, в тетрадку, проверять буду. Сам все вечера пропадает где-то, заявится – руки в брюки, пройдется по комнатам, обшарит глазами потолки, и что он там увидеть хочет? На жену глянет многозначительно, вымолвит с растяжкой:
– Н-да!
А потом:
– Что у нас на ужин?
Видали? У нас на ужин? Это он, злыдень, фасон держит. Ишь, как преобразился! Давно ли мордой в тарелку сопел? Да, такие-то дела! Только успевай поворачиваться. Антонида старается угодить, а все же, хотя и без прежнего напора, лезет к мужу с разговорами, надеется вернуть утраченную над ним власть:
– Дважды Николай, нос не задирай. По глазам вижу: скрываешь от меня что-то, а что – понять не могу. По ночам не сплю, думы думаю. Соседка все уши прожужжала. Говорит, деньгами теперь берешь. Перед людьми совестно. И где они, деньги? На что тратишь? Домой вертаешься трезвый. Может, полюбовницу завел?
Сидоров усмехнулся:
– Вам, бабам, не угодишь: пьяный придешь – «почему пьяный?», трезвый – «почему трезвый?».
– Уж лучше бы пил! – кинула в сердцах Антонида.
Сидоров подлил масло в огонь:
– На себя посмотри! Ходишь день и ночь в бигудях. Приросли они к твоей голове, что ли? Ампутировать только. Анжела Дэвис, мать твою!
+3
Со временем у Антониды дар особый развился. Смотрит на мужа – импульсы гипнотические шлет, будто из пулемета строчит. Сидоров начинает метаться, бегает из угла в угол, потом сам же и сдаст. Законная спрячет рублики в «банк», лифчик поддернет, и давай кормильца прорабатывать. Характерные разговоры разговаривать. Так и повелось у них, вроде игры. В день получки Сидоров прямехонько домой на досмотр – Антонида готовится к встрече, заранее нужные слова подыскивает. Мысли у нее такие: если собрать все пропитые деньги да на дело пустить – на серебре едали бы, в золото рядились, на юг по два раза в год мотались. Да, что там! На своей машине ездили б!
– Сидоров, тебе, дураку, золотые руки достались, – говорит она, нарочно кличет по фамилии: если в чем виноват, непременно по фамилии, – Ты вот деталь к старому «Жигули» соседа за пол-литра выточил. Другой бы за то же самое деньгами взял и в десять раз дороже.
Сидоров молчит, Антонида в ухо дует:
– Третий год в Новоглебово к моим выбраться не можем. А почему? А потому! На дорогу средства нужны, и подарки расходов требуют. Самим нарядиться, чтоб не хуже других. Сплю и вижу: идем мы с тобой по улице. У меня туфли лаковые, платье красное, в ушах сережки с жемчугом, в руках сумочка, у тебя – рубашка батистовая, галстук красный, брюки новые. Люди меж собой трындят: к Степановне из города приехали, добра навезли.
Сидоров обозлился:
– Что ты мне мозг разрушаешь?! До твоего Новохренова от станции три локтя по карте будет! Езжай, если хочешь, коров очаровывай! То-то удивятся, что за кенгуру такая – дурында сумчатая, копыта лаковые.
Антонида свою линию гнет:
– Тебе бы только насмешничать. Небось, к Егорычу лыжи навострил. Дался тебе этот черт плешивый! Якшаешься с кем ни попадя. Эх, пустой ты человек!
В ответ Сидоров только рукой махнул. Однако, вода камень точит. Антонида, сама того не ведая, растормошила дремучее сознание супружника, внедрила в его душу вирус хорошей жизни. Известно, без благодатной среды не то что человек – микроб не разовьется. Сидорову собственность мерещиться стала: то телевизор новый со встроенным пал-секамом причудится, то видеоплеер… да мало ли чего еще. Одним словом, заболел Сидоров. Проснулась в нем купеческая жилка, жажда накопительства. А все началось с малого. Справила Антонида мужу ботинки производства Китай, в комиссионке купила. На второй же день набойка отвалилась, каблук внутри оказался полый. Сидорова осенило, кинулся он к Егорычу в сапожную мастерскую:
– Выручай, Егорыч, сделай копилку, как в кино про шпионов, чтоб незаметно, чтоб моя не дотумкала. Удивить хочу до крайности.
Егорыч почесал затылок:
– Давай сюда опорки. Что-нибудь скумекаю!
И скумекал. Всю свою неприязнь к Антониде в дело вложил. Тайник получился что надо. Сидоров доволен. Приосанился. С получки домой направился. Идет, деньги пятку жгут. Антонида поджидает, «пулеметы настраивает», строжится. А ему хоть бы хны. Давай, мол, ищи – нет ничего, чист, все сдал до копеечки, вот такой я человек. Так ведь и Антонида – человек такой! Смотрит ему в глаза и видит: притаилось в них новое, до сих пор ей незнакомое молодцеватое выражение. Растерялась.
– Коль, ты чего, заболел?
Сидоров молчит. Антонида, как флаги, крест-накрест сложила на коленях белые руки:
– Коль, а помнишь, ты в домашних тапках и трико пошел мусор выносить и пропал? Я всю ночь ждала. Страшное представлялось. Все больницы обзвонила. Под утро решилась идти в милицию. Выхожу из дома, а ты у дверей на коврике бобиком свернулся и спишь пьяный. Ведро, между прочим, потерял. Хорошее было ведро, новое.
Сидоров поежился. Антонида прильнула к его плечу:
– Коль, а помнишь, в первый год к моим поехали? Как нас привечали! Не успели порог переступить, а уж соседка бежит будто бы за солью, а сама на тебя выпучилась, потом другая то же самое. Мне приятно. Думаю: пускай глядят, за просмотр денег не берем. Ты у меня видный.
Сидоров пожал плечами:
– Мужик как мужик.
– Ну не скажи, Коль! У тебя плечи, шевелюра.
Антонида потрепала мужа за вихры, по-хозяйски смерила взглядом и сама удивилась, будто в первый раз увидела. А что? И впрямь видный! Черты грубые, словно топором тесанные. Мужик – он таким и должен быть! У него, у ненаглядного, все крупное, зримое: голова большая с оттопыренными ушами; лоб чистый, гладкий; надбровные дуги тяжелые, массивные; нос – что пылесос; рот – пропадалово (водку пивными кружками пьет), а подбородок мягкий и глаза кроткие, как у теленка, ровно с чужого лица взяты и по недосмотру, случайно вписаны в натурморд. Все это Антонида получила во владение на двадцать восьмом году жизни, можно сказать, с последней площадки замуж стартанула…
+3
Антонида сперва опешила, потом испугалась, присмирела, прикусила язык.
Зачастил Сидоров к матери. Интерес у него там, в отчем доме. Придет и брякнет с порога:
– Ты еще жива, моя старушка?
– Скриплю мало-помалу.
– Ничего, – говорит он, – прорвемся. И прямиком к шкафу. Хранит Сидоров свой интерес на книжной полке. Где ж ему еще быть? Как-никак сочинение, хоть и короткое. А он, автор, любит полистать свое произведение. Возьмет в руки сберегательную книжку, полюбуется на цифры, пораздумается. Эх, как пораздумается! Такие горизонты перед ним открываются… Видит себя владельцем белого с откидным верхом автомобиля. Сам он одет с иголочки: спортивный костюм, кроссовки. Знай наших! Дорога перед ним стелется широкая и свободная, над головой, словно нимб, сияет южное солнце. В мечтах Сидоров смело забирается в дебри-джунгли: рядом с собой фемину видит. Нежное создание, одетое в легкое прозрачное платье, щебечет, тянется к нему. Сидоров, снисходительно улыбаясь, одной рукой обнимает ее, другой небрежно кидает на заднее сиденье автомобиля бутылку пива. Зачем ему эта бутылка – он и сам не понимает, просто так, наверно, для форсу… В общем, садятся в машину он и золотоволосая ляля, едут вдоль берега моря, встречный ветер кудри теребит, взлетает кружевной подол подруги… Вынырнет Сидоров из фантазий своих, усмехнется:
– Ничего, мать, Сидоров еще всех удивит!
– Давай Бог, давай Бог. Антонида звонила, про тебя выспрашивала, а я молчу.
– Правильно, мать, молчи.
Время шло. Сидоров присматривался, принюхивался, медлил, вынашивал мечту. А тут как раз «павловская» реформа случилась. Сидоров в погоне за шабашкой все проморгал. Очнулся, да поздно. Бросился спасать свои денежки – сбербанк закрыт, счета заморожены. Инфляция! Слово-то, какое нерусское, зараза, акула поганая проглотила кабриолет с юницей в придачу, не поперхнулась, обратно только бутылку пива отрыгнула: получите, распишитесь. Сидоров ходил как помешанный, как погорелец, потерявший все. Потом сорвался с катушек, запил, три дня домой не являлся. Как загнанный зверь отлеживался. Спасибо Егорычу, приютил. А за окном вьюга выла, трясла белым подолом…
Антонида поняла все по-своему, всплакнула, собрала вещи и махнула в деревню. Он сидел в опустевшей квартире и, обливаясь пьяными слезами, говорил Егорычу:
– Что же получается? Выходит, зря горб наращивал? Три года света белого не видел. Удивить хотел. Все пропало. Все как есть пропало! Что ж эти сволочи творят? Теперь-то что делать?
Егорыч авторитетно поддакивал:
– Ежики в тумане. Работай на них от светладцати и до темнадцати – и все мало будет! Эх, е-па мама, попа-де-панама. Все бабы одинаковые. Стервы! И Антонида твоя стерва!
При этих словах на Сидорова просветление нашло, словно молнией прошило. Понял он вдруг: бросила его Антонида. Елки-моталки, да как же это вышло?! Жену профукал! Посуровел, сгорбился, хватанул Егорыча за грудки, всю скопившуюся злость разом выдохнул:
– Антониду не трожь!
В то утро Степановна хлебы в печь ставила, деланно громко гремела вьюшками, заслонками и такие наставления давала:
– С жиру бесишься, Антонида! У меня жизни не было, думала, хоть ты по-людски поживешь. А ты чего придумала? Остатний век за коровами ходить? Зойка вон до сих пор бобылиха. Руки у ней от работы на ферме, что клешни. Кому нужна такая? А и мужиков у нас раз-два и обчелся, да и те пьют, как суслики, без просыпу, сама знаешь. Да и то сказать, разве в нашем роду бегали от своих суженных?! Вон в старые-то времена жены за мужьями на каторгу шли. Вот тебе мой сказ: место свое за столом, постель и супружника никому не уступай! Ехай обратно и забирай законное. Так-то!
На другой день Сидоров взял отгулы, собрался было за женой в Новоглебово, но Антонида опередила, сама приехала. Слезы были, и ночь была. Постепенно жизнь в привычную колею вошла. Вдруг новость: Антонида понесла, прибавка в семье ожидается.
+2
Послесловие

Сидоров порвал с выпивкой начисто. Говорит, наследника надо встречать трезвым, лишь бы Антонида не подкачала, сына родила, а уж он обучит пацана токарному делу – в тяжелые времена без куска хлеба не останется.
Сберкнижку и китайские ботинки, те самые, Сидоров сжег. Смотрел на огонь и приговаривал:
– Гори, гори, копилка, хорошая жизнь – вредная привычка.
+1
у нас завёлся писатель?)
раскрыть ветку 4
+2
Пишет моя мама, я выкладываю только ;)
раскрыть ветку 3
+1
прикольно. не часто подобное читаю на пикабу, а тут аж затянуло)
а продолжение будет?
и да, лучше отрывки нумеровать, а то не совсем понятно где продолжение)
раскрыть ветку 2
Похожие посты
Похожие посты не найдены. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: