Дубликаты не найдены

+2
Можно краткое описание от тех, кто уже потратил на это 17 минут своей жизни?
раскрыть ветку 2
+3
Герои спасают жизни на войне.
раскрыть ветку 1
+1
За 6т рублей. Медсестры за 3. Нехватка персонала в 2-3 раза.
Похожие посты
854

Госпитальные будни 3

В продолжение поста Госпитальные будни 2


Прошло несколько дней, уж не вспомню сколько. Приходит хирург.

-Знаешь, -говорит, -что я думаю?

-Нет. –отвечаю. –Откуда же мне знать?

-Я думаю, что ты косишь!

У меня от удивления глаза на лоб полезли.

- Эм… А как? –смотрю на руку, в которой до сих пор стоит, впрочем как и в ноге, дренаж. Мелко нарезанные полосками медицинские перчатки. Вот, эти самые полоски мне каждый день медсестра достает, берёт стальную спицу, наматывает на неё вату, и мы играем в фокусников. Фигачим насквозь сквозь руку. В ране даже видно кость. Потом запихивает эти полоски обратно, и бинтует.

- Нет, ты косишь, что у тебя ступня болит. –он подымает палец вверх. –Потому как болеть она не может. Не из-за чего. И с сегодняшнего дня отменил тебе просидол.

-Так вы же осколок не нашли! –от обиды сводит скулы.

-Нет у тебя там осколка! – разводит руками. –Рентген мы тебе сделали, всё чисто.

- То есть, вы считаете, что я сам себе эту дырку проковырял??? –тыкаю пальцем в колено. –Чем тогда её пробило?

Хирург вновь пожимает плечами: -Возможно землёй, потом кровью вымыло. –Встаёт, собираясь уходить.

-Я конечно не врач… -медленно говорю я. – Но. Вы мне рентген стопы сделали, рентген колена тоже. А голень? Может он там?

-Как не делали? –неподдельно удивляется он.

-Так, -отвечаю я,- Чисто логически, либо в голени, либо в бедре.

Вот катят меня на каталке в рентген кабинет. Перекладывают на стол, и спустя пару минут хирург, держа мокрый снимок, равнодушно говорит:

-Думал, ты косишь… А у тебя тут приличный кусок металла.

Прямо на рентгеновском столе он делает укол новокаина в икру, потом вгоняет туда здоровенную иглу, нащупывает ей осколок. Интересные ощущения, скажу я вам…

Отхожу от наркоза. Перед моим затуманенным взглядом хирург, вытаскивает из пробирки мой осколок, кладет мне в ладонь. Что-то говорит, но я не понимаю. Отрубаюсь.

Просыпаюсь ближе к вечеру, от боли. Парни зовут медсестру. Она приходит, сноровисто делает укол, и уходит. А боль не проходит! Нет ощущения «прихода», боль только сильнее. Опять зовут медсестру.

-Мне больно, просидол не помог. – ещё чуть чуть, и зубы осыпятся, так сильно я их сжимал.

-Извини, хирург отменил тебе просидол. –она разводит руками. – Анальгин с димедролом только.

-Позови его. –прошу я. – Он забыл вновь назначить!

-Во-первых, он давно дома, во-вторых, он не мог забыть!

Ну да, конечно… Последняя попытка.

-Посмотри в моей истории, во сколько он отменил, и во сколько меня на рентген увезли! – мысль о том, что я останусь один на один без наркоты против боли, просто сводила меня с ума.

-Хорошо, посмотрю..

***

Через два часа я стал подвывать. Через три начал периодически терять сознание. Через четыре- наконец привели дежурного врача. Здравствуй, мой любимый просидол! Я так скучал по тебе…

Утром пришёл хирург. Нет, не подумайте, зачем перед солдатом извиняться. Ну забыл он. У него, таких как я, сотня…

- Ну что, боец, с вещами, и на выход! Каталка в коридоре.

-Куда едем? –слабо удивился я. Утренняя доза просидола ещё действовала. –Мне и тут хорошо.

-А поедешь ты на один этаж вниз(или вверх, ну не помню я –прим. Авт.), в травматологию. – он сел рядом со мной. –Короче, осколок наковырял там у тебя под коленом… -он вытащил из нагрудного кармана халата две авторучки и карандаш, сложил сместе, зажав в кулак. –Вот, это нервный ствол. Только таких нервов там не три штуки, а сотни… осколок прошёл вдоль нервного ствола, и снял, так сказать стружку. Процентов десять. Разлохматил их, и нервы вросли в мясо, понимаешь? Потому на любое изменение атмосферного давления тебя крючит.

-Да, понимаю. –я заторможено кивнул. –И что делать будем?

-Тут не я решаю, а травматолог. Но в любом случае, недели через две три, будет ещё операция. Думаю, резекцию сделают. Обещаю, боль сразу отпустит.

-Это ещё что? –загрустил я. –Что за резекция? И просидол не отменят?

-Резекция… Ну, грубо – тебе вырежут кусок повреждённого нервного ствола, потом состыкуют. И оно срастётся.

До армии я работал монтёром (и на полставки кабельщиком) в телефонной сети. Соединял кабеля на пятьдесят пар. Потому сразу ему не поверил. И высказал сомнения в данном способе лечения. Типа, один шанс из тысячи, что они попадут куда нужно, после состыковки, а цветовой маркировки у нервов в ноге нет. Да и на счёт прозвонки нервов мне не верилось.

Хирург поржал, даже ткнул от избытка чувств мне в бочину.

-Не ссы, они сами знают, куда и как прорастать… Тут кабельщик не нужен… И стопа твоя наконец шевелится начнет, и болеть перестанет. Не сразу конечно, но ходить без костылей сможешь, обещаю. Всё, езжай, такси заждалось.

Показать полностью
508

Госпитальные будни 2

В продолжение к моему вчерашнему посту

Ответ на пост «Как я с 12го этажа упала и осталась жива»

Честно говоря, вчера по синьке написал… Ну ладно, раз начал, закончу.



Госпитальные будни 2 (август 1996г)


Когда отошёл от морфия, изучил повреждения. Итак. Мы имеем сквозную дырку на руке. Осколок прошёл между лучевых костей предплечья навылет. Рука болит умеренно, кисть сгибается, а обратно никак. Разгибатели порвало. В смысле, сухожилия, которые позволяют растопырить пятерню.

Идём дальше. Нога. А вот тут проблема. В пяти сантиметрах чуть выше колена «слепое» ранение, это значит, что вход есть, а выхода нет. Но проблема не в этом. Проблема в том, что у меня адски болит ступня. Да, ранение выше колена, а болит голеностоп.

Спустя час действие морфия подошло к концу, и пришла боль. Я не знаю, как описать её. Можно штампами – типа, как будто стопу в кипяток сунули, или в лужу с серной кислотой наступил… Это всё не то… Но любое прикосновение к пальцам и подошве вызывало дичайшую боль. Теплый ветерок с открытого окна, прикасаясь к коже, мгновенно вышибал из глаз слёзы.

Пришло мне время познакомиться с майором медицинской службы, заведующим отделением хирургии. Честно, не помню, как его зовут. Слишком много времени прошло, и очень много стёрлось из памяти.

-Ну боец, как дела, на что жалуемся?

-На лишние дырки в организме! – бодро отвечал я, смаргивая слёзы боли. Утереть я их не мог, руки были заняты ногой. Как? Да вот так – я полотенцем как портянкой обматывал ногу, и лёжа на спине, держал её на весу. – Пальцы не разгибаются, стопа болит. Рука фигня, а вот стопа…

-Перелом костей в стопе видать, обычное дело. –Хирург цапнул меня за стопу и принялся мять. Тогда я первый раз заорал в голос, а сознание стало медленно уплывать.

-Маша! Просидол, полтора куба!

Маша, Маша… Не знаю, сколько лет ей тогда было, но не больше двадцати трёх. Красивая до умопомрачения, халат до середины бедра, под полупрозрачной тканью которого угадывалось только нижнее бельё. Когда она подходила, наклонялась к тебе, любой пацан забывал о своих болячках… Ну да ладно. У нас не вечер эротических фантазий.

- На ренген! –меня переложили на каталку и повезли. Сделали два снимка, стопы и колена. Ни переломов, ни осколка.

- Хм, странно, -озадачился хирург,- посмотрим, что дальше будет.

А дальше было хуже. С каждым днем. Наркотой (просидолом) кололи каждые четыре часа, и только тогда я мог поспать, держа свою ногу в руках. Именно так я и спал. Звучит конечно фантастической неправдой, но тут ни малейшей выдумки для художественной красоты текста.

Но на четыре часа наркотика не хватало, так что в лучшем случае я спал часа два после укола. Как я ждал этого момента! С нетерпением! Я нервно вслушивался в бытовой шум большого госпиталя, пытаясь вычленить звуки скрипящего колеса столика, на котором везли мои «два часа без боли». Если медсестра опаздывала, задержавшись хотя бы на пять минут, у меня начиналась паника. Я просил парней сбегать, посмотреть, где она. И вот, она здесь. Я с жадностью и нетерпением смотрю, как женские руки сноровисто вскрывают ампулу, тупая игла стеклянного шприца всасывает в себя драгоценную жедкость.

- Ты не всё забрала! –я показываю на ампулу, в которой на дне что-то осталось. –Добери!

-Ой, да чего там осталось? –отмахивается она. Она – уже не женщина, не объект сексуального желания. Она злобная и жадная ****… - Поворачивайся!

Я, скрипя зубами от злости и боли, провожаю падающую в карман халата ампулу, и корячусь, переворачиваясь на живот так, что бы не дай бог, не задеть обмотанную бордовым, толстым махровым полотенцем ногу (не помню, откуда оно у меня взялось).

Ложусь на живот, с согнутой в колене ногой, сдвигаю коричневые больничные штаны, и прислушиваюсь.

- Тебе иголку потоньше подобрать? – интересуется она звякая чем-то.

- Коли уже! – в нетерпении начинаю грызть подушку зубами. –Скорее!

Игла с трудом входит в задницу, сестра вбивает драгоценную жидкость. И тут я чувствую, как по коже течёт что-то! Это наркота, проникла сквозь изношенный поршень древнего стеклянного шприца, и вылилась сверху, а не внутрь!

- Ты чего творишь, а? – рычу я. – Всё, ВСЁ вылилось!

- Да тут капелька… -отшатывается она.

-Какая капля? –от обиды слёзы сами льются из глаз. Будет ли приход? Отпустит ли боль? Посплю ли я хоть час?

На кровать падает сигарета.

- Беги в туалет, делай несколько затяжек подряд, успеешь! –обмотанный с ног до головы в жёлтые, от противоожоговой мази бинты, мужик командует. –Пацаны, помогите ему. Быстро!

Пацаны хватают меня подмышки и волокут в конец коридора, в туалет, с такой скоростью, что я не успеваю отталкиваться здоровой ногой.

Дверь за спиной закрывается, в губы тычется зажжённая сигарета. Я судорожно делаю несколько затяжек, выдыхая дым через нос… И тут он, приход. Боль отпускает, и я наконец оглядываюсь. Туалет находится в угловой комнате, огромные открытые окна, сквозь которые видно здания города, находящиеся гораздо ниже. Мы этаже на четвёртом. Я понимаю, что меня сейчас снимет снайпер и отпихиваюсь здоровой ногой, пытаясь выйти из просматриваемой зоны помещения. Но пацаны держат крепко. Наконец доходит, что я в мирном городе.

- Вот бы сюда…- начинаю говорить я, но меня перебивают.

-Вот бы сюда пулемёт поставить! – произносит парнишка, все находящиеся там хором ржут. – Все вы так реагируете.

Показать полностью
1225

Ответ на пост «Как я с 12го этажа упала и осталась жива» 

14 Августа 1996г. Чечня, Грозный. Район малоэтажной застройки.

-Холод, свали с моей скамейки. – Змей, командир нашей разведроты вернулся.

Я свалил. Уже третий раз, пока он ходил проверять посты, я нагло садился на его скамеечку, что стояла во дворе зелёненького частного дома с разрушенной взрывом крышей. Сидеть на земле было неудобно, даже привалившись к нагретой за день солнцем деревянной стене.

Я подхватил правой рукой АКМ, что лежал у меня на коленях, и переместился к кривому стволу старой яблони, левой рукой подвинул доску и уселся на неё, почувствовав спиной все неровности коры. И тут грохнуло. В глазах картинка задвоилась, в ушах зазвенело. Правая нога внезапно согнулась в колене, а из правой руки выпал автомат. Краем глаза я заметил кровь у себя в паху…

«Звездец, яйца оторвало!» - первая мысль ударила в голову так, что она закружилась. Я обеими руками полез щупать своё хозяйство- всё на месте! Отпустило. Тут заметил окровавленный рукав пропыленной десятками километров дорог Чечни афганки, и дырку чуть выше колена в согнутой до предела правой ноге. Вот откуда плеснуло кровью!

Второй мыслью было – всё, отвоевался. Эта была радостная мысль. После двух месяцев ползанья по горам Чечни и развалинам Грозного, война надоела до чертиков, и это очень мягко сказано. Война… В ней нет ничего хорошего. Это грязь, кровь и погрузка тел однополчан в грузовики. Очень трудно грузить мертвые тела в бортовые грузовики… Трудно аккуратно грузить. Трудно не блевануть от запаха пролежавших несколько дней на жаре, в бетонной коробке блокпоста парней. Но, это дело привычки. И я не о войне.

А потом пришла боль. Она пробила раскалённым ломом ногу, и маленьким гвоздем руку. Голова закружилась, и я упал на бок. Рядом лежал Змей. Он держал своё бедро руками – колено было раздроблено в хлам. Даже в таком состоянии я понял, что ампутация неизбежна.

Из моего горла сами по себе рвались хриплые стоны, а Змей молча терпел. Но стыдно мне не было – было очень больно.

- Промедол! – просил я. А промедол был во внутреннем кармане комка Змея. Но никто не шел ни ко мне, ни к нему.

Оглянувшись, я понял, почему. Во двор дома, где мы обосновались, стягивались нохчи, направляя оружие на оглушенных взрывом парней.

- Жить будешь. – с кавказским акцентом произнес один из них, походя взглянув на меня, и отпнув мой АКМ от моей тянущейся к нему руки, продолжил. –А тебе, Змей, ногу резать надо…

***

В следующий раз я пришёл в себя, когда нас тащили по развалинам на плащ палатках, я тесно прижимал к себе АКМ.

Второй раз пришёл в себя, когда нас положили на капот БМП, и кто-то пытался вытащить у меня автомат.

- Не отдам. – четко произнёс я. – Потом.

Третий раз пришёл в себя в медпункте, ЕМНИП, 21 бригады. Там меня перевязали, автомат забирать не стали. Опять кольнули морфием.

Четвертый раз я очнулся на операционном столе в Ханкале. Молодой доктор с усталыми глазами говорил куда то в сторону:

-Борт через два часа, морфий, и на носилки.

Пятый раз я пришёл в себя на взлётном поле. Десятки носилок с ранеными парнями, бегают медсёстры, колют наркотик.

Шестой раз очнулся уже в Краснодаре, тоже на взлётке, и опять медсёстры, морфий… Смутно помню погрузку в медицинские буханки. Четверо по стенкам, я на полу, пятый. Медсестра опять колет всем наркоту – улетаю.

Седьмой раз – лежу на носилках, на полу, между коек. В голове со звоном летят рикошетящие пули, взрываются рядом ВОГи. Рука судорожно ищет на полу тёплое деревянное ложе АКМ, и не находит. Она же змеёй лезет во внутренний карман кителя, вытаскивает «последнюю» РГДшку. Да. На ноге штанина распорота до бедра, рукав разрезан до плеча. Но, граната на месте. И мне казалось тогда хорошей идеей кинуть гранату в открытое окно, так как именно оттуда шёл звук выстрелов.

-Это что у тебя, граната? –в поле моего зрения попадает бледный пацанчик в белом халате. – Дай хоть подержать! А то я тут в тылу, даже гранату никогда не видел!

-Да на, подержи. – я с трудом, раненой рукой вставляю выдернутую чеку, чуть распрямляю усики ногтем.

Он выхватывает гранату и метеором уносится из палаты. Я гневно что-то кричу, про тыловых крыс, и прочих нехороших людях, не нюхавших пороху…

Если интересно, продолжу о госпитальных буднях. В принципе, и хотел написать о них, предисловие длинным вышло.

#comment_167665169

UPD1 Нохчи ушли, потому что мы обеспечивали безопасность перемирия. Встречу наших и их.
UPD2 Книги я уже пишу, есть одна изданная. Можно в гугле найти по Влад Холод.
UPD3 Я не знаю, что в нас прилетело.

Показать полностью
2729

Глазами советских медсестёр.

«Только остановимся… Поставим госпиталь, загрузят нас ранеными, и тут – приказ: эвакуироваться. Раненых кого погрузим, а кого – нет. Не хватает машин. Нас торопят: «Оставляйте. Уходите сами». Ты собираешься, они на тебя смотрят. Провожают глазами. В их взглядах все: смирение, обида… Просят: «Братцы! Сестрички! Не оставляйте нас немцам. Пристрелите». Такая печаль! Такая печаль!!! Кто может подняться, тот идет с нами. Не может – лежит. И ты никому из них уже не в силах помочь, боишься глаза поднять… Молодая была, плачу-плачу…


Когда уже наступали, мы ни одного нашего раненого не оставляли. Даже немецких раненых подбирали. И я одно время с ними работала. Привыкну, перевязываю, как будто ничего. А как вспомню сорок первый год, как своих раненых оставляли и что они с ними… Как они с ними… Мы видели… Кажется, ни к одному больше не подойду… А назавтра иду и перевязываю...»


«В моей палате лежали двое… Лежали – немец и наш обожженный танкист. Я захожу к ним:


– Как себя чувствуете?


– Я хорошо, – отвечает наш танкист. – А этот плохо.

– Это же фашист…


– Нет, я ничего, а ему плохо.


Уже они не враги, а люди, просто два раненых человека рядом лежат. Между ними появляется человеческое. Не раз наблюдала, как это быстро происходило...»


……………………


«А нам привезли на перевязку эсэсовцев… Эсэсовских офицеров.


Подходит ко мне сестричка:


– Как мы их будем перевязывать? Рвать или нормально?


– Нормально. Это раненые…


И мы их перевязывали нормально. Двое потом убежали. Их поймали, и чтобы они не убежали еще раз, я им пуговки обрезала на кальсонах...»


Наталья Ивановна Сергеева, рядовая, санитарка.


«Вот не скажу, где это было… В каком месте… Один раз человек двести раненых в сарае, а я одна. Раненых доставляли прямо с поля боя, очень много. Было это в какой-то деревне… Ну, не помню, столько лет прошло… Помню, что четыре дня я не спала, не присела, каждый кричал: «Сестра! Сестренка! Помоги, миленькая!» Я бегала от одного к другому, и один раз споткнулась и упала, и тут же уснула.


Проснулась от крика, командир, молоденький лейтенант, тоже раненый, приподнялся на здоровый бок и кричал: «Молчать! Молчать, я приказываю!» Он понял, что я без сил, а все зовут, им больно: «Сестра! Сестричка!» Я как вскочила, как побежала – не знаю куда, чего. И тогда я первый раз, как попала на фронт, заплакала.


И вот… Никогда не знаешь своего сердца. Зимой вели мимо нашей части пленных немецких солдат. Шли они замерзшие, с рваными одеялами на голове, прожженными шинелями. А мороз такой, что птицы на лету падали. Птицы замерзали. В этой колонне шел один солдат… Мальчик… У него на лице замерзли слезы… А я везла на тачке хлеб в столовую. Он глаз отвести не может от этой тачки, меня не видит, только эту тачку. Хлеб… Хлеб… Я беру и отламываю от одной буханки и даю ему. Он берет… Берет и не верит. Не верит… Не верит!


Я была счастлива… Я была счастлива, что не могу ненавидеть. Я сама себе тогда удивилась...»


Тамара Степановна Умнягина, гвардии младший сержант, санинструктор.


«Под Сталинградом… Тащу я двух раненых. Одного протащу – оставляю, потом — другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца… Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике… Там, в дыму, не разобралась… Вижу: человек умирает, человек кричит… А-а-а… Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: «Возвращаться за немцем или нет?» Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови… И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих… »


Ольга Васильевна Корж, санинструктор кавалерийского эскадрона.


«Мы заняли большую деревню. Дворов триста. И там был оставлен немецкий госпиталь. В здании местной больницы. Первое, что я увидела: во дворе вырыта большая яма, и часть больных лежит расстрелянная – перед уходом немцы сами расстреляли своих раненых. Они, видно, решили, что мы это будем делать. Поступим так, как они поступали с нашими ранеными. Только одна палата осталась, до этих, видно, не дошли, не успели, а может, бросили, потому что они все были без ног.


Когда мы вошли к ним в палату, они с ненавистью смотрели на нас: видно, думали, что пришли их убивать. Переводчик сказал, что мы раненых не убиваем, а лечим. Тогда один даже стал требовать: мол, они три дня ничего не ели, их три дня не перевязывали. Я посмотрела – действительно, это был ужас. Их давно не смотрел врач. Раны загноились, бинты вросли в тело.


– И вам их было жалко?


– Я не могу назвать то, что испытывала тогда, жалостью, жалость – это все-таки сочувствие. Его я не испытывала. Это другое… У нас был такой случай… Один солдат ударил пленного… Так вот мне это казалось невозможным, и я заступилась, хотя я понимала… Это у него крик души… Он меня знал, он был, конечно, старше, выругался. Но не стал больше бить… А крыл меня матом:


«Ты забыла, ё… мать! Ты забыла, как они… ё… мать...»Я ничего не забыла, я помнила те сапоги… Когда немцы выставили перед своими траншеями ряды сапог с отрезанными ногами. Это было зимой, они стояли, как колья… Эти сапоги… Все, что мы увидели от наших товарищей… Что осталось…


Помню, как пришли к нам на помощь моряки… И многие из них подорвались на минах, мы наткнулись на большие минные поля. Эти моряки, они лежали долго. Лежали на солнце… Трупы вздулись, и из-за тельняшек казалось, что это арбузы. Большие арбузы на большом поле. Гигантские.


Я не забыла, я ничего не забыла. Но я не могла бы ударить пленного, хотя бы потому, что он уже беззащитен. Вот это каждый решал для себя, и это было важно».


Зинаида Васильевна Корж (сестра Ольги Васильевны Корж) также санинструктор кавалерийского эскадрона:


«В бою под Будапештом. Это была зима… И я тащила, значит, сержанта раненого, командира расчета пулеметного. Сама я была одета в брюки и телогрейку, на мне шапка-ушанка. Тащу и вижу: черный снег такой… Обугленный… Я поняла, что это глубокая воронка, то, что мне и надо. Спускаюсь в эту воронку, а там кто-то живой – я чувствую, что живой, и скрежет какого-то железа… Поворачиваюсь, а немецкий офицер раненый, в ноги раненый, лежит, и автомат на меня наставил. А у меня волосы из-под шапки выбились, сумка санитарная через плечо и на ней красный крест. Когда я повернулась, он увидел мое лицо, понял, что – это девушка и вот так: «Ха-а-а!» У него, значит, нервное напряжение спало, и он этот автомат отбросил. Ему безразлично стало…


И мы втроем в одной воронке – наш раненый, я и этот немец. Воронка маленькая, ноги у нас вместе. Я вся в их крови, кровь наша смешалась. У немца огромные такие глаза, и он смотрит на меня этими глазами: что я буду делать? Фашист проклятый! Автомат он отбросил сразу, понимаете? Эту сцену… Наш раненый не соображает, в чем дело, за пистолет хватается… То тянется и задушить немца хочет… А тот на меня смотрит… Я эти глаза и сейчас помню… Перевязываю нашего, а тот лежит в крови, он истекает кровью, одна нога у него перебита совсем. Еще немного, и он умрет. Хорошо это понимаю. И, не окончив перевязывать нашего раненого, разрываю ему, этому немцу, одежду, перевязываю его и накладываю жгут. А потом уже опять возвращаюсь к своему. Немец говорит: «Гут. Гут». Только это слово повторяет. Наш раненый, пока не потерял сознание, что-то мне кричал… Грозил… Я гладила его, успокаивала. Пришла санитарная линейка, вытащила их обоих… И погрузила. Немца тоже. Понимаете?»


Лилия Михайловна Бутко, хирургическая медсестра.


«Жалею… Я не выполнила одну просьбу…


Привезли в наш госпиталь одного немецкого раненого. Мне кажется, это был летчик. У него было перебито бедро, и началась гангрена. Какая-то взяла меня жалость. Лежит и молчит.


Я немного немецкий язык понимала. Спрашиваю его:


– Пить дать?


– Нет.


Раненые знали, что в палате немецкий раненый. Он отдельно лежал.

Я иду, они возмущаются:


– Так вы врагу воду несете?


–Он умирает… Я должна ему помочь…


Нога вся у него синяя, ничего уже нельзя сделать. Заражение моментально сжирает человека, человек сгорает за сутки.

Даю я ему воду, а он на меня смотрит и вдруг говорит:


– Гитлер капут!


А это сорок второй год. Мы под Харьковом в окружении.


Я спрашиваю:


– Почему?


– Гитлер капут!


Тогда я ему в ответ:


– Это ты так думаешь и говоришь сейчас, потому что ты здесь лежишь. А там вы убиваете…


Он:


– Я не стрелял, я не убивал. Меня заставили. Но я не стрелял…


– Все так оправдываются, когда в плен попадают.


И вдруг он меня просит:


– Я очень… очень… прошу фрау… – и дает мне пакет фотографий. Показывает, что вот его мама, он, его братья, сестры… Красивая такая фотография. На обратной стороне он пишет адрес: – Вы будете там. Будете! – И это говорил немец в сорок втором году под Харьковом. – Так вы бросьте, пожалуйста, это в почтовый ящик.


Он написал адрес на одной фотографии, а там был полный конверт. И я эти фотографии долго с собой возила. Переживала, когда при сильной бомбежке я их потеряла. Конверт пропал, когда мы уже вошли в Германию..»


Нина Васильевна Ильинская, медсестра.


«Помню бой…


В том бою мы захватили очень много немецких пленных. Были среди них раненые. Мы перевязывали их, они стонали, как наши ребята. А жара… Жарища! Нашли чайник, дали попить. Место открытое. Нас обстреливают. Приказ: срочно окопаться, сделать маскировку.


Мы стали копать окопы. Немцы смотрят. Им объяснили: мол, помогите копать, давайте работать. Они, когда поняли, что мы от них хотим, с ужасом на нас оглядывались, они так поняли, что, когда выкопают ямы, мы их поставим у этих ям и расстреляем. Они ожидали… Надо было видеть, с каким ужасом они копали… Их лица…


А когда увидели, что мы их перевязали, напоили водичкой и в окопы, которые они вырыли, сказали им прятаться, они не могли в себя прийти, они растерялись… Один немец заплакал… Это был немолодой человек, он плакал и ни от кого не прятал свои слезы...»


Вера Иосифовна Хорева, военный хирург.


«Война кончалась…


Вызывает замполит:


– Вера Иосифовна, придется вам работать с немецкими ранеными.


А у меня к этому времени уже были убиты два брата.


– Не буду.


– Но, понимаете, надо.


– Я не способна: у меня погибли два брата, я видеть их не могу, я готова их резать, а не лечить. Поймите же меня…


– Это приказ.


– Раз приказ, тогда я подчиняюсь. Я  военный человек.


Я лечила этих раненых, делала все, что надо, но мне было трудно. Притрагиваться к ним, облегчать боль. Тогда я нашла у себя первые седые волосы. Именно тогда. Я им делала все: оперировала, кормила, обезболивала, – все как положено. Одно только я не могла делать – это вечерний обход. Утром ты перевязываешь раненого, слушаешь пульс, одним словом, действуешь, как медик, а во время вечернего обхода надо поговорить с больными, спросить, как они себя чувствуют. Есть ли поправка. Вот этого я не могла. Перевязать, прооперировать – могла, а говорить с ними – нет. Я так и замполита сразу предупредила:


– Вечернего обхода я делать им не буду...»


Екатерина Петровна Шалыгина, медсестра.


«В Германии… В наших госпиталях уже появилось много немецких раненых…


Помню своего первого немецкого раненого. У него началась гангрена, ему ампутировали ногу… И он лежал в моей палате…


Вечером мне говорят:


– Катя, иди посмотри своего немца.


Я пошла. Может, кровотечение или что. Он проснулся, лежит.

Температуры нет, ничего.


Он так смотрит-смотрит, потом вытаскивает маленький такой пистолетик:


– На…


Он говорит по-немецки, я уже не помню, но я поняла, насколько хватило запаса школьных уроков.


– На… – говорит, – я хотел вас убивать, но теперь ты убей меня.

Вроде того, что его спасли. Он нас убивал, а мы его спасли. А я не могу сказать ему правду, что он умирает…


Ухожу из палаты и неожиданно замечаю у себя слезы...»  С просторов.

Показать полностью
589

Повреждение психики в условиях боевых действий.

Да. Война ломает. И при чём в самых неожиданных местах, в таких, в которых и не ожидаешь совсем.

Кратко расскажу. Есть у меня приятель близкий. Военно-полевой хирург. Не буду говорить на что он насмотрелся, это и так понятно. Видел всё, потому как служба забрасывала в разные, совсем не холодные точки. И в рейды с пацанами ходил, когда штатного медика не было, и в песках оперировал, и в болотах.

Но рассказал он мне одну историю.

В Дагестане была объявлена очередная контртеррористическая операция. Стянули военных, технику, «блокировали» район, определили степень ответственности подразделений, и приступили.

Район горный, тропы не хоженые. Отправили разведгруппу в шесть человек.

Спустя сутки вернулись двое живых и один неживой. Тело капитана отдельно, голова отдельно, в рюкзаке.

Вышли они совсем не в том месте где их ожидали, вышли без оружия и амуниции, без всего. Только в горках и с рюкзаком.

У сержанта на спине было тело капитана, а у лейтенанта рюкзак с головой командира.

Зашли в шатёр, который и госпиталь и операционная, зашли тихо, Женька их и не заметил, занят был, говорит ногу солдату от мозолей кровяных освобождал, да и дверей там нет, полог откинут был, жарко же. Как охрану прошли непонятно, потом разбирали этот случай, но так и не дознались ничего

У хирурга звание майор на тот момент было. И учитывая личные заслуги, он себе табельным АПС выбил. И весел этот Стечкин на стуле, рядом с операционным столом. Не на себе же носить такую тяжесть..

Лейтенант с рюкзаком достал из кабуры бесхозной ствол, приставил Женьке к позвоночнику и сказал :

-Командиру надо помогать.

.. и выложил голову. А сержант положил тело на стол.

- Шей доктор.

Женя говорит, что в глаза им посмотрел, и полез сразу за хирургическим набором.

И пришивал голову к телу. Понимал, говорит, что если сделаю что не так, выстрелит. И буду инвалидом, если выживу. Позвоночник это не нога, не заживёт. Тем более лейтенант уж очень правильно ствол упёр, между вторым и третьим позвонком.

Пока шил говорил с ними, что делать то дальше собираетесь? В Моздок вертолётом отправим, там подлечат, а потом домой, срок контракта вышел почти…

К тому моменту служивые чухнулись уже, забежали в операционную, Женя закончил почти, выгнал всех криками, сдал работу лейтенанту, забрал Стечкина, и сел на пол.

Лейтенанта и сержанта повязали. Экспертиза обнаружила в крови героин.

Попали в засаду, троих сразу убили, троих взяли живыми. И на глазах у двоих отрезали голову капитану. Но решили сломать их ещё. И сломали. Вкололи героин, отдали тело капитана, и отправили в расположение. Куда они благополучно и прибыли.

Так это к чему всё. И сержант и лейтенант были крепкие, прошедшие не одну точку бойцы. Убивали и смерть видели. В разведроту слабаков не берут.

Их когда взяли, они готовы умереть были. А вот когда отпустили… Тут у них кукушка и съехала видимо. И наркотик тут не при чём оказался ( кололи им в шею духи, так наркоманы только при отсутствии свободных вен делают, а ребята чистые были ). Потому как их трибунал не осудил, а комиссовали вчистую по заболеванию.

Женьке строгого выписали, за халатное отношение к личному оружию.

Он три года ещё отслужил, а потом устал и ушёл. Сейчас на пенсии, такса у него.  Автор - Postsdal.

Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: