145

Вечная мерзлота

Железная дорога Тобольск — Новый Уренгой.


Поезд стоял в Тобольске долго, больше двадцати минут, но Зимин всё равно чуть не опоздал на посадку. На подъезде к вокзалу такси закрутило на скользкой дороге, водитель коротко и хрипло вскрикнул, выкручивая руль, — машину юзом повело на фонарный столб. Зимин будто оцепенел и тупо смотрел, как приближается тёмная полоса, готовая вмяться в бок автомобилю, и пассажира вмять, и… Таксист в последний момент чудом вырулил. Тормоза взвизгнули, и машина со скрежетом припечаталась к высокому бордюру.


— Чёрт. Вот чёрт, — Зимин задрал рукав пальто и уставился на часы. Пытался убедить себя, что волнуется, опаздывая на поезд, а не из-за того, что перед глазами у него до сих пор маячил приближающийся столб. — Ехать дальше сможем?


Водитель хлопнул ладонями по рулю и сочно выругался. Потом вытянул из кармана телефон и стал неуклюже тыкать в него. Толстые волосатые пальцы ходили ходуном.


— Понятно. — Зимин вытащил кошелёк, бросил на приборную панель двести рублей и полез наружу. Хорошо хоть багажа нет — сумка с ноутбуком и сменой белья не в счёт. Побежал к вокзалу по пустому утреннему тротуару.


Проводница последнего вагона ещё не успела махнуть флажком, когда он подлетел и, задыхаясь, хватая морозный воздух раскрытым ртом, стал вытаскивать смятый билет.


— Да потом покажете, запрыгивайте!..


Ещё полчаса он шёл до своего вагона почти через весь поезд, то и дело останавливаясь в тамбурах и прикладывая ладонь к груди. Сердце всё никак не унималось, колотилось, рвалось наружу. Успел-успел! Или нет? Спасся-спасся! Выжил-выжил!


— Выжил, — пробормотал Зимин и хрустнул пальцами. Прижался лбом к грязному холодному стеклу. За окном бежала заснеженная тёмная равнина в жёлтых пятнах редких фонарей. Посветлеет часа через три, не раньше… Сердце снова ёкнуло и затрепыхалось. — Ладно-ладно, — успокаивающе пробормотал Зимин. — Сделаю доброе дело. Помогу кому-нибудь. За чай заплачу вдвое. Завалюсь спать до вечера. Буду тих и приличен. Идёт?


Вкупе оказался всего один сосед, уже проснувшийся. Сидел около столика и со звоном мешал бледный чай в стакане. Близоруко щурился, глядя, как новый попутчик устраивает сумку под сиденье и стягивает пальто. Потом потянул ладонь для пожатия:


— Илья.


— Зимин.


— Так официально?


— Привык, — Зимин пожал плечами. — Меня и пациенты все так зовут…


— Вы врач?


— Не совсем. Головопатолог.


Обычно на такое представление реагировали смехом. Или хотя бы вежливой улыбкой.


Илья же нахмурился и серьёзно кивнул. Снова наклонился к чаю, нахохлившийся, как больная ворона.


Вернулся к разговору он ближе к полудню.


— Психиатр, значит? — спросил, будто не было между фразами ста километров пути, позднего рассвета и маленькой станции с гордым названием «Юность Комсомольская».


— Психотерапевт, — поправил Зимин и выглянул из-за края газеты.


— Должно быть, в поездках тишину любите? Достали вас разговорами?


— Ну почему же. Интересная беседа всегда лучше молчания. К тому же, — он поёжился. Из приоткрытой двери тянуло сквозняком. Вагон был старый, и через деревянные потрескавшиеся рамы просачивалась декабрьская стынь, — я люблю слушать. Иначе давно ушёл бы из профессии.


«Ты обещал помочь кому-нибудь», — ёкнуло в груди.


«Да, помню», — досадливо поморщился Зимин.


— С чужими иногда проще разговаривать, чем со своими. Мне вот совсем не с кем поделиться было, — Илья криво улыбнулся. — Но я это потом понял. Дорога немного проясняет голову. Я ведь сначала обрадовался, что еду один…


— Издалека?


— От самой Москвы. А потом расстроился. Думал, что получится поболтать. Ну в Нижнем села парочка — хотя они друг другом были заняты, знаете, глубоко так, на все сто процентов от остального мира — и я не стал их беспокоить. В Екатеринбурге сошли. Потом к проводникам зашёл… но они уже выпивали, да и вообще, что они поймут? А теперь вот вы.


— Теперь я.


— Хотите грустную историю послушать? Под пиво?


— Лучше под обед. Есть тут вагон-ресторан?


Заказанный из ресторана обед был невкусный: гарнир пресный, недосолённый, мясо жёсткое. С другой стороны, горячее лучше сухомятки.


— Итак? — Зимин отложил вилку в сторону, сложил ладони домиком и осторожно опёрся на них подбородком. — Я слушаю.


— Жена мне изменяет. — Илья покачал перед лицом сплетёнными в замок пальцами. Костяшки побелели. Суставы хрустнули в такт стуку колёс. — Я точно знаю. Каждую неделю бегала к нему на свидание. А потом и вовсе сбежала. Теперь возвращать её еду. И думаю — может, зря?


— С этого места подробнее, — Зимин откинулся к стене, устраиваясь поудобнее.


— Вы понимаете, — Илья подался вперёд, расцепил руки, уронил ладони на колени, потом суматошно замахал ими, будто не зная, куда девать. Потянулся к двери и плотно прикрыл её. — Она… Мы давно уже вместе… В общем, началось это с полгода назад.


∗ ∗ ∗


В раковине кисла не мытая три дня посуда. Из полуоткрытого шкафа на пол вывалились книги. Журналы валялись на диване, в углу, на полках разноцветными кляксами, один выглядывал из-под кресла. И на всём — толстый слой пыли, как будто здесь не жилая квартира, а заброшенный чердак.


Она кругами бродила по комнате, механически приподнимая длинную юбку, когда приходилось переступать через упавший стул. Стул упал ещё утром.


— Может, хватит? — Илья не выдержал, выбрался из-за стола, шагнул к ней и схватил за плечи. Она дёрнула головой, будто просыпаясь, посмотрела на него удивлённо. Вытащила изо рта прядь волос, которую жевала всё это время.


— Что?


— Что?! — Илья сорвался на крик. Если порох долго и тщательно сушить, с каждым днём он вспыхивает всё быстрее и легче. Без осечек. Жена была лучшим сушильщиком пороха из всех, кто встречался ему в жизни. — Ничего! Именно что ничего! Я специально провёл эксперимент — не загружал посудомойку, не заправлял за тобой кровать, не убирал книги… Не убирал этот чёртов стул!


Он яростно пнул деревяшку.


— И что? — Она смотрела сквозь длинную рыжую чёлку, склонив голову. Тупо моргая. Не человек, а кукла. Долбаная кукла, не способная даже убрать за собой. Она лишь ходила туда-обратно, пока завод не кончится, а вечером молча валилась на кровать и вяло отталкивала, если он пытался её обнять.


— Что происходит? У тебя депрессия? Или вегето-что-то-там? Надо к врачу? Скажи — пойдём! Хочешь гулять? Давай съездим куда-нибудь!


Она отцепила от себя его пальцы, один за другим, медленно и показательно лениво, больно вцепляясь ногтями в кожу. Потом улыбнулась — одной стороной рта, гаденько, искусственно, будто делая одолжение.


— Знаешь, как в песне? Ничего. Я. Не. Хочу.


∗ ∗ ∗


— Я как-то пропустил момент, когда у неё началась эта дурацкая прострация. Знаете как бывает. Вроде всё нормально, ты приходишь домой в девять вечера с работы, привет-привет, ужинаешь перед компьютером, смотришь фильм или там играешь в игру, а потом уже два часа ночи, а наутро рано вставать. Нет времени на все эти рассусоливания, разговоры об отношениях, «расскажи, о чём ты думаешь»… Она всегда была не очень многословной, и я сначала не заметил. А когда заметил…


— Дайте я угадаю. Потом ваша жена пошла к психологу, он вытащил её из депрессии, а заодно оказался весьма интересным мужчиной, и она…


— Если бы, — Илья хрустнул пальцами. — Нет, она сначала уехала. Теперь я думаю, какого дьявола не поехал с ней…


Зимин рассеянно смотрел в окно. Снежная равнина к полудню не побелена, а стала мертвенно-серой — и складчатой. Будто на землю накинули гигантскую застиранную скатерть и расчертили её узкими овражками и цепочками следов.


«Уеду, — который раз подумал Зимин. — На юг, только на юг. Жить тут зимой становится положительно невозможно».


∗ ∗ ∗


Сентябрьский дождь моросил день за днём, и листья прилипали к асфальту жёлтыми плевками. Проснуться на работу казалось абсолютно немыслимым, выбраться из-под тёплого одеяла — ещё сложнее. В доме ещё не топили; стуча зубами от холода, Илья первым делом шлёпал на кухню и врубал электрический чайник, ругая сквозь зубы панельные хрущовки и ранние сентябрьские заморозки.


— Я уеду. — Обычно жена валялась в постели до полудня, завернувшись в одеяло с головой, поэтому Илья чуть не выронил кружку с кипятком, когда она внезапно оказалась на пороге кухни у него за спиной. — Сегодня.


— Куда это? — Язвительной интонации не вышло. Вопрос получился глупый и чуть растерянный.


— Домой, к родителям.


— Ты…


— Прости, надо было съездить раньше.


Она подошла и прижалась лицом к его спине.


— Может, тогда станет лучше. Помнишь, ты спрашивал, чего мне хочется?


— Конечно! — Он обернулся, крепко обхватил, прижал к себе её острые локти, спутанные волосы, мятую тёплую пижаму. — Конечно…


Сначала он радовался, помогая ей собирать вещи. Собирать — громкое слово, пришлось всего лишь бросить в рюкзак джинсы и свитер, притащить из ванной зубную щётку, распечатать маршрутную квитанцию. Потом, когда она уже садилась в поезд — почему не на самолёт? От Москвы до Уренгоя ехать больше двух суток, но она отнекивалась, мотала головой, утверждала, что боится летать, а стук колёс помогает упорядочивать мысли, — Илья будто споткнулся. Поймал себя на ощущении, что вся эта радость, и показная деловитость, и «милая, не забудь ключи и бумажные платки» из-за того, что он просто рад избавиться от жены. Эдакая радость облегчения. Хотя бы какое-то время никто не будет слоняться по комнатам, лежать лицом к стенке, тихо всхлипывая во сне. Не будет часами стоять у окна, всматриваясь в дождь. И не будет повторять раз за разом это кукольное «не-хо-чу».


Он чуть не бросился следом по перрону. Пожалуй, и бросился бы — но в последний момент жена обернулась, и Илья снова поймал в её глазах выражение безразличия. Блестящую пустоту. Он поглубже сунул руки в карманы и тупо зашагал обратно, к метро, пиная листья.


∗ ∗ ∗


— Я понимаю, если бы она была с юга. Краснодар там или Одесса. Тогда можно было бы хвастаться. Но нет, она каждый раз находила возможность ввернуть при всех — и желательно, чтобы компания побольше, — мол, в Москве зимы отвратные, зато у неё на родине…


— Уфф, — Зимин понимающе закивал. Ухватил со столика кружку с ещё тёплым кофе. Порылся под сиденьем, добыл оттуда пакет арахиса в шоколаде. Кивнул на него — угощайтесь.


— Новый, мать его, Уренгой! Самый что ни на есть север. Морозы под пятьдесят, вечная мерзлота под боком, дома-коробки, здание Газпрома — единственная радость. Зато снегу по пояс, да. С сентября по май. Вот сейчас у нас март на дворе, да? И в окне сугробы выше крыши. Не весна, а хрен знает что!


— Не слишком хороший город… — осторожно согласился Зимин. — И лучше в него летать, чем по железке. Намного лучше.


— И я о том же!


— Что же она там, в гостях, делала? На лыжах каталась?


— Не знаю. Но вернулась она… Не она, в общем.


∗ ∗ ∗


Вернулась она через месяц без предупреждения.


Он приехал с работы и обнаружил жену на кухне: та жарила мясо на воке и насвистывала под нос монотонный мотивчик. В такт свисту раздавался еле слышный звон. Илья сначала не понял, что в ней изменилось, потом увидел пять косичек, выползающих из-под короткого каре. На каждой — крохотный колокольчик: четыре металлических, один — стеклянный.


У неё был насморк и температура, горячие руки, губы и лихорадочно блестящие, живые, совсем не кукольные глаза. Она смеялась, шлёпала его по спине кухонной варежкой, рассказывала, как там поживают «все: и Лиза, и Катька, и Серёжа с Максом…» И ночью впервые за полгода сама подобралась к Илье под бок, осторожно подышала в ухо и скользнула рукой под одеяло.


Она привезла из дома кучу фотоальбомов и видеокассет, забрала у знакомых древний похрипывающий видеомагнитофон и принялась целыми днями смотреть старые плёнки. Когда Илья подсаживался к жене на диван, она передёргивала плечами, начинала пихать его в плечо, смешно злилась и ставила кассету на паузу.


— Жадность, жадность, — шипела она. — Не хочу делиться.


— Чем?


— Кем. Ты же не знаешь их…


Илья и вправду не знал всех этих лиз, кать и максов. Да, впрочем, и не хотел знать. Он пробовал смотреть записи тайком, когда жена была в ванной, и не обнаружил ничего предосудительного.


Общие дни рождения. Самый скучный жанр типичного хоум-видео, когда оператор навеселе, картинка под углом в тридцать градусов, гости ржут, именинник в лучшем случае задувает свечки на торте, а в худшем уже перебрал и лежит где-нибудь в уголке квартиры, заботливо обложенный подарками. Жена на этих видео была совсем другая, не похожая на себя: в рубашках или свитерах под горло, с длинными тусклыми волосами, тихая, серьёзная и настороженная. Будто тогда в ней пряталась свёрнутая пружина, которая только потом развернулась и «расплескалась» в разболтанность движений, визгливые нотки голоса при ссорах, короткую ярко крашенную стрижку и нервный тик.


Илья не знал её другой. Да и не хотел знать. Встреть он её на одном из этих праздников… пожалуй, не подошёл бы знакомиться.


Когда он в шутку попытался поделиться этой мыслью с женой, она страшно надулась и даже порывалась тем вечером спать отдельно, на диване. В обнимку с пультом от видеомагнитофона.


∗ ∗ ∗


— И только неделю назад я выяснил, что вовсе не в гости она тогда ездила. И не к родным. А… по делу.


— Серьёзному? — Зимин улыбнулся.


— Серьёзнее не бывает. Она сняла со своего счёта два миллиона… я и не знал, что у неё такие деньги лежат. Выписку нашёл, когда по ящикам её стола шарил.


— Доказательства искали?


— Искал. И злился. И так… — Илья махнул рукой. — Там её вещи остались. Понимаете?


— И что с теми двумя миллионами?


— Потратила там, в Уренгое! Или отвезла… ему! Купила…


— Ему? Или его? Вы думаете, человека можно купить за два миллиона?


— Миллионеры, что ли? — Дверь отъехала, в купе заглянула краснощёкая проводница с прилизанным каре. Хохотнула. — Сургут через полчаса. Стоянка длинная, туалет закрываю.


Илья кивнул. Проводница мялась на пороге, не уходила.


— Будьте добры, принесите нам ещё кофе. И чаю, — Зимин неискренне улыбнулся и полез в карман за купюрой. — И сдачу можете оставить себе.


∗ ∗ ∗


— Мне нужны деньги.


В конце февраля Илья спросил, почему жена не носит кольцо с бриллиантом, подаренное на годовщину свадьбы. Она замялась на секунду, сцепила ладони, скрытые длинными рукавами свитера, и чуть слышно пробормотала:


— Я продала его. Мне были нужны деньги.


— Что? — На секунду он подумал, что ослышался.


— Мне нужны деньги, — она подняла глаза и посмотрела на него внимательным сухим взглядом.


Он сразу не нашёлся что ответить, просто стоял и думал, как же её испортила зима. Вымыла из неё все краски, превратила в себя из прошлого, в ту самую серую тень с напряжённым лицом. Жена перестала краситься и, когда чуть отросли корни, подстриглась под мальчика — собственные волосы у неё были мышино-серого цвета. Косички остались, но с каждым месяцем с них пропадало по колокольчику, две недели назад исчез последний — стеклянный.


Сначала Илья шутил «о потерях с пугающей периодичностью». Но она в ответ на эти шутки морщилась, отворачивалась и уходила в себя. Поэтому он перестал.


Но — странно — несмотря на эту тусклость, жена ни на секунду не возвращалась в то самое дурацкое безразличное состояние. Упавшие стулья исправно убирались, книги стояли на полках в образцовом прядке, на кухне вечером скворчало под крышкой и упоительно вкусно пахло, а на старом видеомагнитофоне не было ни одной пылинки. И главное, никто в доме не плакал. До сегодняшнего дня Илье даже казалось, что всё в порядке.


— А попросить — не судьба?


— Ты бы поинтересовался, на что.


— Ну так я сейчас спрошу — на что? — Порох исправно вспыхивал. Как и раньше.


— Не твоё дело, — она резко развернулась и выбежала из комнаты. Что-то звякнуло.


∗ ∗ ∗


— И вы стали контролировать её расходы, так?


— Так. — Илья смотрел чуть в сторону, мимо Зимина. За окном, несмотря на мороз градусов под сорок, бродили неизменные бабки, предлагающие купить «курочку, картошечку, ещё совсем горяченькую…» Это донельзя противное, скользкое «контролировал расходы жены». Когда он делал ей предложение, он ни на секунду не сомневался, что их пара никогда не будет похожа на другие… никаких истерик, ссор, непонимания, грызни из-за денег, конфликтов с родственниками… Вот дурак. Господи, каким же дураком он был. Хотя… Хотя бы с родственниками её никогда не общался. И то хлеб. — Это было несложно — контролировать. Последние два года она не работала, больше рисовала свои картинки… Покупали их редко. Брала деньги у меня. И…


— И?


— Она стала продавать украшения, потом одежду. До смешного доходило: как-то я вернулся чуть раньше и застал дома какого-то типа, которому она продала стиральную машину. Зачем ей это, не признавалась. Потом заговорила о том, что нужно разводиться и делить квартиру. Меня это выбесило.


— Неудивительно.


— Мне показалось, что она кого-то содержит. Или её шантажируют. Но скорее первое.


— Давайте начистоту. — Зимин вздохнул и, потерев щёки, на секунду стал удивительно похожим на усталого, потрёпанного жизнью бульдога. — Вы до сих пор не сказали мне, почему так уверены в его существовании.


∗ ∗ ∗


— Я не люблю тебя! — Она не просто уронила тарелку на пол. Швырнула её с размаху так, что осколки и горячая лапша разлетелись по стенам. — Ненавижу!


— Почему мы не можем помириться? Попробовать начать снова? — Порох уже тлел. Но… мужчина на то и мужчина, чтобы держать себя в руках. Илья и держал, сжимая порез на предплечье — один из осколков оказался более метким, чем остальные.


— Потому! Потому что ты — не моя история!


— Да? А кто же твоя история? Есть такие?


— Не поверишь — есть! — Она непроизвольно дёрнула головой — в ту сторону, где на полке громоздились старые кассеты.


— В твоём прошлом? В твоём замечательном, охренительном, обалденном прошлом, среди всех этих тупых друзей, ни один из которых почему-то и открытки на день рождения тебе не присылает, есть кто-то, кто лучше меня? Есть такой человек?


— Есть. — Она как будто погасла. Отступила на шаг, опустив плечи. Почти прошептала: — Есть. И я… я не могу без него.


Дальше было совсем некрасиво. Она собирала вещи, Илья хватал её за руки, оставляя синяки. Она рвалась уйти прямо ночью, в никуда… «в гостиницу, к подруге», он загораживал дверь и орал, не думая о соседях, что никуда не отпустит. Она сползла по стенке, села на пол в коридоре и беззвучно плакала, раскачиваясь взад-вперёд. Потом уползла спать на диван, пообещав остаться.


И ушла наутро, дождавшись, когда Илья напился и уснул.


∗ ∗ ∗


— Сначала она поселилась у подруги. В Митино. И каждый деть, чёрт побери, каждый… день бегала к нему. Я пытался следить за ней. Но она как будто чувствовала. Всё время оглядывалась. Путала следы. И у меня не получилось.


— Илья, — Зимин высыпал в кружку с кофе три ложки сахара и стал его размешивать, противно звякая ложечкой. — Это, конечно, не моё дело и не вполне относится к сюжету, но…


— Спрашивайте, конечно.


— Не моё дело, повторюсь. Но скажите, почему вы никогда не называете её по имени?


— Не знаю, — Илья зажмурился и прижал подушечки пальцев к векам. — Не сложилось у нас как-то… с именами. Ей страшно не нравилось, когда я звал её Валей. Даже не то что не нравилось… Она и не отзывалась даже, говорила, что не привыкла. В детстве её звали Тиной… а мне как-то глупо казалось. Как русалка. Или это, Канделаки. Тьфу.


— Тьфу, — дунул Зимин на горячий кофе. Закашлялся. Сделал бодрый вид, но глаз всё равно предательски дёргался. — И что, нашли вы, к кому ходила ваша русалка?


— Я нанял частного детектива. Как в кино. Совсем головой тронулся, да?


— Ну почему же, — Зимин кашлянул в рукав, поднялся. — Сейчас вернусь. Извините.


Он прошёл до конца коридора, хлопнул тамбурной дверью.


Встал у окна, успокаивая дыхание. И что, спрашивается, накатило? Мало ли Валентин на свете. Или Валентинов.


«Не всех их в детстве звали Тина. Или Тин, — снова некстати шепнуло сердце. — Некоторых только».


— Это совпадение, — упрямо пробормотал он, мелко постукивая костяшками по холодному металлу. — Сов-па-де-ни-е.


— И что же дальше? — спросил он через десять минут, вернувшись.


— Детектив письменный отчёт прислал. Как в лучших домах Англии. Я вам даже зачитать его могу, всё равно с собой таскаю его, просматриваю долгими зимними вечерами. — Илья криво улыбнулся и вытащил из кармана джинсов мятую распечатку. — Хотите приобщиться к высокому слогу?


— Вай нот, — пробормотал Зимин.


— «Полагаю, ваша жена попала в лапы секты, выманивающей деньги из людей со склонностью к обрядовому сознанию»… ишь, как загнул, а? «Или шизофреников. На их сайте — вот адрес, ознакомьтесь — утверждается, что если душа, оторвавшаяся от тела, почувствует себя плохо, то эти прекрасные люди готовы помочь. За несколько сотен тысяч они готовы перезахоронить тело поближе к душе и поддерживать связь между ними. Суммы за поддержание связи называются тоже значительные. По результатам слежки могу сказать — жена ваша ходит на кладбище. Иногда — на собрания секты. Ищите жену среди них. И мыслите позитивно. Это не любовник».


— Неплохой стиль официального отчёта, — Зимин сглотнул.


— И не говорите.


— Но вы не поверили.


— Это же бред! — Илья фыркнул. — Во-первых, двадцатый век на дворе. Походы на кладбище, магия… Я бы заметил по ней. Я бы не женился на ненормальной. Я решил, что она просто дала детективу больше денег, чем я.


— Не находите, что это ещё больше попахивает киноштампами?


— Не нахожу.


— И что дальше? — Зимин сцепил пальцы в замок, чтобы скрыть дрожь.


— Я выследил её подругу. Припёр к стенке. Стал выспрашивать. Она сказала, что у жены кто-то только что умер… здесь, в Москве… и она буквально неделю назад повезла тело на поезде в Уренгой. Я не поверил.


— Почему?


— Да не было у неё никого в Москве! Когда мы познакомились, три с половиной года назад, она только что приехала с Севера и никого в городе не знала! Все там! Никого здесь, кроме меня!


— Не кричите так, — Зимин скрипнул зубами. За окном свинцовели сумерки.


— Я бы не кричал, если бы все они не сговорились меня обманывать. Вы знаете, что мне по телефону её мать сказала? Знаете, а?


— Не знаю.


«Знаешь, — стукнуло сердце. — Всё ты знаешь».


— Я ведь даже телефона её не знал. Нашёл по фамилии в телефонном справочнике. И начал обзванивать. И раз на третий меня спрашивают: кого к телефону? Валентину, говорю. Извините, отвечает мне её мамаша. Или не знаю кто, седьмая вода на киселе. Извините, блеет несчастным голосом. Никак не могу Валентину позвать. Умерла она, три с половиной года назад умерла. Ну не суки, а?


— Суки, — безразлично кивнул Зимин и стал мешать кофе, уже не слушая, как Илья доберётся до Уренгоя и всем там покажет. И особенно тому, из прошлого, которого его жена внезапно, погостивши в родных местах, очень полюбила. Или она его и раньше любила? Привезла с собой… деньги на него тратила. А потом небось за ним и уехала, потому что тот в Москве не прижился. С-с-скотина он.


«Она», — хлюпнуло в груди.


«Заткнись», — выдохнул Зимин.


∗ ∗ ∗


Ближе к одиннадцати вечера, после остановки в Ханымее, Илья задремал, предварительно получив заверения от собеседника, что история печальна, но банальна… Заверения и немного сочувствия. Не какого-то там психотерапевтического, а искренне человеческого.


Зимин приглушил верхний свет в купе, но не лёг. Продолжал сидеть, уставившись в окно. Под рельсами перекатывалась вечная мерзлота, километры упокоенной земли, укутанные в иней и снег. Под этим стылым одеялом лежали с доисторических времён мамонты, олени, целые собачьи упряжки, когда-то вмёрзшие в лёд… Идеально сохранившиеся, целые: наверно, если откопать их и согреть на жарком солнце — они проснутся и побегут дальше.


Дверь в купе скрипнула.


Зимин скосил глаза. У него тут же свело шею, пронзило острой болью — до крика, — но кричать не получалось, в рот будто натолкали ваты. Нет, не ваты. Снега. Зимин зажмурился, потянулся руками к горлу. Зачем-то сжал его. Раз, другой.


Не помогло. В снежной вате утонул не только голос — пропало дыхание.


Зимин стал заваливаться на бок, неловко засучил ногами, сбивая коврик на полу неровными складками.


Сердце забилось противно, мелко-мелко, закололо под рёбрами и отдалось тупой болью под ключицу. Вдохнуть, надо вдохнуть, хоть раз. Но как? Он ударился щекой о столик и открыл глаза.


На соседнюю полку, рядом с мирно сопящим Ильёй опустилась девушка в тёмном свитере с высоким воротом. Тихо звякнули колокольчики. Сквозь голову девушки, отрезая скулу от лица, просачивался свет из коридора. Она внимательно посмотрела в лицо Зимину, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому.


Тот хрипел и драл горло, оставляя под ногтями кровавые полоски и клочки кожи.


— Тебе привет от брата, — прошептала Тина.


∗ ∗ ∗


В конце семидесятых на месте Нового Уренгоя ещё был посёлок. Бараки, времянки, первые наспех построенные приземистые дома… Взрослые занимались геологоразведкой и метеонаблюдениями, а дети вечно мёрзли, болели и путались под ногами. Все, кроме Тина. Брат Зимина не только летом, но и зимой обожал лазить по окраинам, заглядывать под старые вагончики, расспрашивать старожилов, ковыряться в бумажках — даже не умея читать, он ухитрялся выискивать там какие-то схемы, чтобы искать сокровища. От дошкольного детства у Вали — Валеры Зимина — сохранилось одно и то же повторяющееся десятки раз воспоминание.


Он лежит дома. Холодно. Чадит керосиновая лампа. Саднит больное горло. Тин деловито шуршит бумажками, завернувшись в одеяло около стенки. Потом шепчет:


— Пойду клад искать. Никому не скажешь?


— Никому! — мотает головой Валя.


Тин шуршит в ночь. Возвращается под утро. Холодный, как ледышка, лезет под одеяло, под бок к брату.


— Нашёл?


— Нет! Завтра пойду…


Однажды брат вернулся неправильный.


— Нашёл? — Валя не сразу понял, в чём подвох. Это потом он что-то осознал, сопоставил… а пока заговорил с этим, как будто оно было Тином.


— Нашёл, — вернувшийся взамен брата, выглядящий как брат, опустил на пол толстую стопку бумаг, несколько папок, покрытых инеем. От них тянуло гнилью и сладковатым, тошнотворным запахом.


— Это… сокровище? — Валя даже забыл на миг о больном горле.


— Ещё какое, — незнакомо, по-взрослому ухмыльнулось… ухмыльнулся Тин.


∗ ∗ ∗


От этого воспоминания Зимин даже на секунду забыл о кончившемся воздухе. Дёрнулся ниже, нырнул под стол и протянул руку к ноутбуку… нет его, пропал! Со всеми данными из тех папок… В порядке, с выводами, с версиями. Про три года, и про то, как этот срок сложно продлить, и как это… этот Тин, или Тина, или кто бы то ни был из живущих взаймы, рыдает по прошлому. На мёртвой дороге умели поднимать людей, но не учили жить вперёд. Зачем? Пусть работают, пусть строят.


— Думаешь, тебе поверят? — Девушка сидела, покачивая скрещёнными ногами в такт колёсному ритму. — Не сочтут сумасшедшим? Вон Илья никому не верил. И не поверил бы. Он думал, что у меня любовник, без которого я не могу. А я не могу без себя. Вот ты, Валя… сможешь без себя?


Вместо снежной ваты во рту оказалась раскалённая смола. Теперь Зимин не просто задыхался: в лёгкие и желудок текла жидкая боль. Вцеплялась во внутренности, закручивала их, превращала в тлеющие угли. Живот будто наполнялся жаром и пеплом. Зимин свалился на пол и, корчась, пополз к двери.


Вагон тряхнуло, и купе захлопнулось, отрезав луч света из коридора.


∗ ∗ ∗


Валя ехал в лагерь на Чёрное море — на самое настоящее море! Туда, где тепло, и юг, и даже обещали настоящую черешню… Что это такое, Валя не знал, но очень хотел попробовать.


Тин — ссохшийся и осунувшийся, то и дело перхающий гноем — оставался дома. Родителям он не по-детски серьёзно доказывал, что не вынесет дороги. Вале сказал прямо:


— Мне уже от тела далеко не отойти. Мутит.


Ещё давно, через неделю после того, как был найден «клад», Тин сводил брата к месту своей гибели. Они прошли по длинному извилистому оврагу, влезли в едва приметный лаз и спрыгнули в комнату с бетонными стенами. На одной из них висел плакат «Трансполярная магистраль: Салехард — Игарка». Тин — новый Тин — протянул руку и показал на себя старого, придавленного железной балкой на проходе в соседнюю комнату.


— Вот, — пробормотал он, будто это всё объясняло.


— Вот, — прошептал Валя. Смысл этого самого «вот» он понял, уже учась в институте, разобрав записи мёртвой лаборатории по косточкам. Восемьдесят тысяч заключённых. Сорок миллиардов рублей. Километры рельсов по вечной мерзлоте и вместо шпал — трупы. Когда «шпалы» в этом аду начали оживать, кто знал, что эксперимент над смертью вырвется на свободу и начнёт расползаться всё дальше и дальше от трансполярной?..


Позже, вернувшись с моря, он не застал брата дома.


— Пропал, — вытирала слёзы мать.


— Сбежал, негодяй, — коротко брякнул отец.


«К телу вернулся», — шепнул Валя. Именно тогда у него появилась привычка разговаривать с самим собой.


∗ ∗ ∗


Перед глазами у Зимина плыли багровые круги. Он уже не чувствовал тела, не помнил себя, не ощущал ничего, кроме всепожирающей дикой боли.


И только голос Тины шелестел вокруг него, не давая до конца раствориться в плавящем мясо и кости пламени.


— Я любила его. Понимаешь? Любила. И хотела остаться. Забыть про прошлое. Платила шаманам, бабкам, сектантам… деньги кончались. А он не понимал. И я сорвалась. Вернулась к себе. И всё равно плачу. Раньше платила, а теперь плачу. Думаешь, сколько он меня будет искать? День? Неделю? Доведёт моих родителей до слёз? Поверит им? Как ты думаешь?


Сердце Зимина ёкнуло в последний раз и остановилось.


— Илья тоже тебя любил, — буркнул он, поднимаясь с пола. Отряхнул колени. Морщась, потянул волос из-под ногтя. — Не как ты его, но всё же… Не рыдай.


Бывший головопатолог сошёл с поезда в Пурпе и уселся на вокзале ждать состава в южном направлении, к черешне.


Утром в вагоне включили радио. На удивление, из скрипучего приёмника звучало не диско десятилетней давности и не «Белые розы», а свежие новости.


Проводница шваркнула на столик стакан с чаем и удалилась к себе, шипя «сошёл раньше и бельё не сдал… самый умный, к-козёл».


Илья звенел ложечкой, щурясь от головной боли.


— Авария на привокзальной площади в Тобольске, — деловито вещал диктор. — Водитель такси не справился с управлением и врезался в фонарный столб. Водитель погиб на месте, пассажир к вечеру скончался в реанимации от полученных травм.


Илья допил чай и стал собирать вещи. В окно он старался не смотреть — в рассветных сумерках почему-то казалось, что от подножия железнодорожной насыпи, из-под снежного одеяла расползается чёрная гниль. Илье даже казалось, что он чувствует на губах сладковатый привкус, хотя… он же не клал сахар в чай?


Автор: Александра Давыдова

Мракопедия (с)

Дубликаты не найдены

+28

Так. А теперь, пожалуйста, кому не лень, помогите мне понять что к чему.


Как я реконструирую историю:

Где-то в ГУЛАГе была некая лаборатория, в которой научились (или как-то случайно это вышло) "оживлять" мертвецов. "Оживление" заключается в том, что возникает некий квазичеловек, обладающий реальным телом, памятью и внешностью мертвого, но являющийся отдельной личностью, не дублем мертвого. Теперь, много лет спустя эта оживлялка работает сама по себе в тех местах, где все это впервые произошло.

Восставший может жить три года или чуть больше, но больше - уже с помощью всяких оккультных примочек. Чем дальше - тем его больше тянет к месту упокоения тела.


Чего я не понял:

1. Кто такой Зимин, если он разбился в ДТП в Тобольске? Вроде как восставшие отлично понимают, кто они такие, но Зимин, судя по всему, ощущает себя обычным человеком.

2. В чем прикол с этим совпадением имен брата Зимина и жены Ильи?

3. Почему Зимин чувствовал боль при появлении Вали-Тины? И почему его вдруг отпустило?

4. Что происходит через 3 года? Восставший помирает окончательно? Тогда откуда эта Валя-Тина в вагоне?


Спасибо заранее)

раскрыть ветку 3
+6
Чем больше вопросов тем больше предположений и интереса к истории, меня тоже мучают эти вопросы, будем ждать :D
+3

Судя по тексту - Зимин не разбился в ДТП, а он умер в реанимации вечером того же дня. Примерно в это время его квази-клону поплохело в поезде, и видимо поэтому к нему пришел призрак жены Ильи - привет от брата передать или типа того. Т.е. клон образовался от уже умирающего (но еще живого) человека, с фальшивыми воспоминаниями о чудесном спасении из аварии.

+2

Тоже жду ответы на эти вопросы 😀

+8
Вагонные знакомства длинной в половину маршрута.
Купейные байки, которые проверить нельзя.
Станция ваша, к сожалению, утром, -
Я до своей доберусь на исходе дня...
©Чиж&ко
+6
Нухуя не понял но очень интересно😊
+2

От Москвы до Нового Уренгоя больше 4 суток. И да, привет с Пурпе. Я очень рада, что у нас там на вокзале какой то Зимин сидит.😂

0
Дикая поебень
0

Хороший рассказ, есть целиком в сборнике Александры "Не/много магии".

0

Очень интересно...

0
Какой интересный рассказ!

Даже не смотря на то, что не все понятно-оторваться невозможно!
0

эх, не успеваю дочитать, в сохраненки идет, чую будет захватывающе!

0
Замечательная история!просит продолжения!
0

Очень круто, спасибо, что ищете такую годноту =)

-2
раскрыть ветку 28
раскрыть ветку 27
0
раскрыть ветку 25
0

Спасибо

Похожие посты
194

Гастроном

Гастроном Мистика, Фантастика, Крипота, Авторский рассказ, Длиннопост

От автора - эта история имеет отношение к вселенной пятого измерения.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Платон Иванович чем-то напоминал богомола. Стариком его никак не назвать, скорее предпенсионного возраста. Очень высокого роста, каждое его движение медленное и выверенное до хирургической точности. Он мог часами стоять неподвижно наблюдая за нашей работой, а нам так и не удавалось заметить когда он успевал переместиться из одного места в зале где мы работали в другое. В строгом синем пиджаке и брюках, по видимому от другого костюма, поскольку они были ему коротки, он замирал, выставляя напоказ волосатые щиколотки. Обувь, при нас он принципиально не носил. А может у него её и не хватало? Размер ноги был, наверное, пятидесятый. Непропорционально большие ступни. Обычно он наблюдал молча и лишь изредка мы слышали от него — “А это зачем? А почему”?


Нет, сам он нас не раздражал. А вот ноги его до дрожи пугали моего напарника Макса.

— Чего он, босой по мусору ходит? Нормальный человек хотя бы тапки одел, а этот топчется...И всё на нас зырит. Мне его мохнатые ноги уже во сне снятся. В кошмарах. Ночью глаза раскрою — передо мной так и стоят его ноги, — жаловался он мне.


— Он хорошо платит. Под ногами не путается. Я не вижу причин обвинять клиента в излишнем любопытстве, — отвечал ему я.


Это верно, Платон Иванович всегда платил наличными и в срок. Мы, два вечно страдающих от недостатка денег студента, из Архитектурно-строительного, работали в его доме всё лето, и очень рассчитывали поработать ещё. Особенно Макс. Он и так был по жизни жадноватым парнишкой, но в начале сентября его осенила очередная гениальная идея — “как бы ещё сэкономить’?


— “Audi” - куплю, Тёмка, — заявил он мне, — надо только денег, как следует подкопить. Кое-чего родители подкинут, но я смекнул: можно покупать бич-пакеты по акции, сразу коробками, и питаться ими несколько месяцев.


Я его идею не оценил. Узнав какую сумму он хочет сэкономить на продуктах, посмеялся над ним и предложил до кучи отказаться от сигарет, алкоголя и расходов на Машку с параллельного потока. И ещё, пешком ходить вместо того, чтобы бесплатно ездить калымить на моей машине в качестве пассажира. За бензин, он мне сроду не скидывался. Максим надулся и на следующий день, в районе обеда, отказался ехать со мной в дешевую кафешку. Он вытащил из своего рюкзака большую никелированную тарелку и принялся ломать над ней макароны из пакетика. Я посмеиваясь, предложил ему принести из кафе — три корочки хлеба. И тут, словно из под земли появился Платон Иванович.


— Как вы можете есть такую ужасную пищу, Максим?!! — завопил он. — Вы так молоды и уже портите свой организм всякой химией!


— Так это… Усилители вкуса… Перец… — попытался возразить мой напарник. — Готовить, опять же… Лучше дайте кипяточку?


Наш хозяин картинно схватился за голову. Волосы у него голове жёсткие черные и смотрелись неестественно. Мне на секунду показалось, что они съехали на бок. Он лысый и носит парик?


— В моём доме, пожалуйста, не ешьте такую еду! — потребовал он.


— А у меня денег - на получше, нет! — Макс моментально включил жадину жалобно поглядывая в мою сторону. Я сделал лицо кирпичом, намекая чтобы он меня в свои авантюры не впутывал.


— Так, боже мой! Разве это проблема? Пойдёмте со мной — пойдёмте! И вы - Артем? Я приглашаю вас попробовать настоящую еду, а не эту пластмассу! — принялся уговаривать Платон Иванович.


После таких слов я едва не сгорел от стыда. Наглый Макс, носом почувствовавший халяву, изобразил из себя бедную сиротку и потупив глаза разом согласился — “отведать чем бог послал”.


Мне пришлось идти вместе с ними. Нужно отметить, что дом у Платона Ивановича очень большой. Даже не дом. Старинный особняк 19-века. Трёхэтажный: из красного кирпича. Крыт чёрной черепицей. Комнат бесчисленное число. Мы так ни разу полного проекта этого дома и не видели. Как он утверждал — достался ему по наследству. Крепкий, капитальный дом. Потолки в лепнине, некоторые из комнат отделаны резными панелями из морёного дуба и красного дерева. Не дом, а целый музей. И этот музей нуждался в некоторой реконструкции. Хозяин отдавал строителям по одной комнате. Как только заканчивали - предлагал следующую. Он желал наблюдать лично. Каждую комнату он запирал собственноручно и всегда носил с собой целую связку ключей. Он привёл нас на кухню располагавшуюся в полуподвале и на красивый стол из мрамора поставил перед нами две тарелки. На тарелках лежали кусочки чего-то похожего на желе. Только зелёного цвета. Платон Иванович выдал нам по вилке и предложил попробовать. Я злорадно усмехнулся, наблюдая как скисло лицо у Макса, ожидавшего множества дорогих и бесплатных яств. Мы по очереди попробовали.


Вкус у желе, действительно был восхитительный. Я почему-то вспомнил о детстве, о радостных переживаниях, ощущении некоего счастья. Приятного томления в предвкушении обладать какой-то толи игрушкой, толи невиданным ранее пирожным. Но вот что-то такое. Посмотрел на Макса, он судя по блаженству на лице, испытывал похожие чувства. Как он потом мне взахлёб рассказывал — наяву увидел себя за рулём своей “Audi”, а рядом с ним на переднем сиденье первая красавица института - Ленка Баттерфляй и уже без лифчика.


— Что это за вкуснятина Платон Иванович? — восхищённо спросили мы у него хором.


— Если расскажу состав - то вам неинтересно будет, — отвечал он — скажу только, что сие блюдо полностью из натуральных и полезных ингредиентов. В каждой порции: по сто грамм. Ровно.


— Мало. Вкусно, но мало, — с сожалением облизнулся жадный Максим.


Платон Иванович смерил его высокомерным взглядом и объяснил, что это такой вес не случаен. Будь там, хоть на один грамм больше, то мы бы не смогли оценить его по достоинству.


— Моя профессия и духовное призвание - Гастроном! — сообщил он.


Мы с Максом переглянулись в недоумении.


— Так Гастроном - это же магазин?


— Прежде, так называли знатоков вкусной и здоровой пищи. Я, господа, художник, повар, кулинар, географ, археолог, химик и биолог. Всё - в одном лице. Я познал кухни всех народов нашего мира. Я в курсе всех последних новинок экспериментальной кухни. О молекулярной кухне мне известно всё. У меня десятки наград. Все лучшие и знаменитые рестораны борются за право получить мой критический отзыв, и использовать, для повышения репутации.


Больше, в тот день, он нам ничего не предложил. Да нам было и не нужно. Остаток дня мы работали как заведённые. Прилив энергии — жуткий. Вечером, в общежитии, мне еле удалось уснуть. Хотелось действовать, бегать, прыгать. Я едва отогнал от себя желание пойти в ночной клуб. Утром Макс сообщил мне, что он в отличии меня не удержался и в клубе познакомился с обалденной девчонкой. У неё же и ночевал. Ну её, эту Машку — она ему никогда и не нравилась.


На следующий день, Платон Иванович, снова отвёл нас на кухню, где мы попробовали крем нежного бежевого цвета. Вернее, снаружи он был бежевый, а внутри синий. Съев свою порцию, я вдруг отчётливо вспомнил Новый год. Необычный новогодний праздник, а вполне конкретный — мне было тогда семь лет. Отец привёл меня на детский утренник проводившийся у него на работе. Большая пушистая елка сверкала нарядными игрушками. Взрывались хлопушки осыпая собравшихся детей разноцветным конфетти. Огромный дед-мороз с белой до пояса бородой громогласно поздравлял всех с новым годом и дарил подарки. Я так отчётливо погрузился в события праздника, что пришёл в себя уже на рабочем месте.


Макс смеялся надо мной. Он снял на телефон как я стоя на стремянке декламировал детское стихотворение. Но я-то был уверен, что меня поставили на табуретку и я за игрушку этот стих рассказываю дедушке-морозу. Вместо подарка, Макс торжественно вручил мне перфоратор. Придурок!


— Вкусовые рецепторы, порой, творят с нашим мозгом самые удивительные вещи. По настоящему хорошая и вкусная еда способна творить чудеса, — прокомментировал наблюдавший за нами Платон Иванович, — но вы не представляете, сколько отвратительной гадости мне пришлось съесть, чтобы найти подлинные гастрономические бриллианты. Ведь, согласитесь, вы никогда ещё такого не ели?


— Такое блюдо можно приготовить в домашних условиях? — спросил я поражённый до глубины души.


— Э-нет. Радуйтесь, что имеете возможность прикоснуться к тайнам кулинарии. Такое блюдо умеют готовить правильно лишь единицы. Вы не найдёте его в ресторанном меню. Вы можете найти похожий рецепт в кулинарных книгах, но только похожий. Подлинный рецепт можно получить только применив настоящий опыт. Блюдо на 80 процентов состоит из опыта. Понимаете? Даже, если вы получите в руки настоящий рецепт, у вас ничего не получится. Приготовьте его миллион раз и вот тут...Может быть...Вы познаете чудо.


Я пребывал в сомнениях. Вечером, когда мы распрощались с хозяином и сели в мою машину высказал Максу свои опасения.


— Не... Это не наркотики. Ты на утреннике отплясывал со Снежинками и Зайчиками, а я увидел своё будущее. Знаешь, оно просто охренительное! У меня был свой собственный коттедж, бассейн, белоснежная яхта. Тёма, ты бы видел - какие у меня там были тёлки?!!


— А как же Машка?


— Да что ты всё про неё? Она - случайное безобразие на празднике жизни. Плоская как доска. Сисек нет— считай калека!


Целый месяц Платон Иванович угощал нас удивительными деликатесами. Каждый день было что-то новое. Иногда он рассказывал: как и при каких обстоятельствах стал обладателем уникальных рецептов. Некоторые рецепты, по его словам принадлежали личным поварам восточных Императоров, а другие он находил во время археологических раскопок в Мексике и в Перу.


— Самая любопытная кухня - это Экстремальная. — рассказывал он. — Легко съесть пищу подвергнутую термической обработке, а вы бы попробовали живьём? Пальмовый долгоносик, Витчети, гусеницы мопане, муравьи…Их вкус…


Он заметил наши испуганные взгляды и спохватившись перешёл на другие, более понятные продукты.


— Вы зря так переживаете. Просто, подобная еда не разрекламирована в достаточной мере. Например: устриц вы считаете деликатесом и согласны есть их живьём, а вот зелёную гусеницу, которая в сто раз вкуснее и полезнее вам есть не хочется. Вас приучили с детства, что гусеница -бяка, а устрицы повсеместно: еда для аристократов и богачей.


— Устриц, я бы попробовал, — кивал мой жадный напарник.


— Могу устроить, хотя на мой взгляд -это пошлятина. Может быть, лучше оцените жуков-плавунцов? У меня есть любопытный рецепт…


— Насекомых, мы есть...Как-то...Спасибо.. — отказался я.


Платон Иванович редко улыбался, но в тот момент посмотрел на меня очень странно и я увидел на его лице загадочную улыбку.


Через несколько дней я заболел и не мог уже работать у него в доме. Поднялась высокая температура и я пошёл в поликлинику.


В забытье отсидел очередь с пуленепробиваемыми старухами и еле-еле заполз в кабинет терапевта. Врач померил температуру, присвистнул и меня положили в больницу. Температура была под сорок.


Макс звонил мне поначалу. Интересовался моим самочувствием, жаловался, что не справляется один. Я посоветовал ему взять другого в напарники, временно, пока я буду отсутствовать.

Я пролежал в больнице целый месяц. Врачи, первое время, не знали от чего меня лечить. Сделали кучу анализов, а потом сообщили, что нашли у меня редкого кишечного паразита нехарактерного для нашей местности.


— Вы, Артем никакой странной еды, перед тем как заболели, не употребляли? — спросил меня один из лечащих врачей.


И что я ему мог на это ответить? Ещё как употреблял, каждый день и неизвестно что. Ради меня, из столицы вызвали одного известного врача-паразитолога. Он изучил моё состояние, подтвердил диагноз, назначил лечение, но я ещё не скоро пошёл на поправку. От лекарств назначенных мне начались реалистичные галлюцинации.Каждый раз - одно и тоже.


Я лежал на кровати и наяву видел Платона Ивановича вместе с Максом. Они сидели за роскошно-сервированным столом и дегустировали блюда, которые им приносили. Прислуживающих им я не мог разглядеть, они походили на размытые тени. Я наблюдал их мелькание рук, блеск поднимаемых серебряных крышек и мерцание свечей от канделябров.


Максим жмурился от удовольствия пробуя новые блюда, а Платон Иванович торжественно говорил:


— Мы! Мы - то что мы едим! Все мы состоим из того, что съели за всю свою жизнь. Мы накопленный опыт переваренной пищи, хлопот, надежд и переживаний. Я рад, что не ошибся в вас - Максим.

Вы выбрали единственно правильный путь — путь человека познающего истину поглощаемых им продуктов. Мы едим жизнь и познаём её в процессе поедания, в этом нет ничего предосудительного и чем разнообразнее наш рацион тем полнее и насыщеннее наше существование. Весь смысл в еде! Еда — главный стимул развития любой цивилизации. И дело вовсе не количестве, еды должно быть ровно столько - сколько нужно. Чрезмерное употребление ведёт к быстрому ожирению и смерти, а норма еды к процветанию и бессмертию. Вы понимаете, о чём я говорю, Максим?


— Как же, к бессмертию, Платон иванович? — спрашивал мой напарник. — Неужели, можно так жить вечно? Жить и наслаждаться, не зная никаких бед?


— Поверьте мне, я знаю о чём говорю. Я прошёл весь этот путь и повторил его множество раз. Сама библия учит нас этому, но мы не умеем читать её правильно. Мы глотаем слова, а ими нужно правильно насыщаться. Вот возьмите хотя бы пример о чудесах Христовых — пять хлебов и две рыбки, которые он поделил между пятью тысячами людей пришедших на проповедь. Это тайный шифр правильного питания. Не в количестве дело, а в точной массе потребляемого продукта для каждого. И все сыты и довольны.


— Но ведь там было чудо? Там дело было в том, что они раздавали хлеб, а его не становилось меньше? — припомнил Максим.


— Вот и вы глотаете слова не переваривая их. Опять же, об этом вам рассказали. Вы, может быть, даже и не читали библию. Я только привёл пример, один из множества, подводящих нас к главному моменту: почему мы должны вкушать кровь и тело Христово?


— Так..Традиция.


— Нееет. Не традиция. Это наша единственная возможность стать подобными богу. Христос — сын божий и мы должны вкушать тело его. Бог везде. Значит, вкушая жизнь вокруг нас, мы постепенно и сами становимся подобными богу, но это слишком медленный процесс на который не хватит и тысячи жизней. Поэтому клуб, в который я вас торжественно приглашаю, разработал особую, недоступную большинству людей, систему кулинарии позволяющую выделить из великого множества съедобных продуктов тот самый - божественный вкус. Вы пробовали эти блюда — так скажите, они божественные?


— Они неописуемые! Я такого никогда…


— Вот! — торжествующе произнёс Платон иванович — регулярно употребляя такие блюда вы достигните состояния бога и обретёте не только бессмертие. Вы обретёте могущество равное ему.


— А как же Артем. Он тоже ел?


Платон Иванович нахмурился, помолчал и потом с некоторой грустью сказал:


— Так, тоже случается. Не всякий способен принять в себя бога. К сожалению. Сходят с пути. Сомневаются. Не умеют думать желудком, хотя мне искренне жаль. Бог должен жить в каждом из нас.


Он спохватился и победно посмотрел на Максима


— Вы, как раз смогли пройти этот путь! Не думайте о бывшем друге и даже не сомневайтесь в своём выборе! Вы, теперь, человек особого круга. Попробуйте лучше - вон ту розочку. Она приготовлена из…


Обычно на этом галлюцинация и заканчивалась. Я приходил в себя на полу, упавшим в бреду с кровати, либо от отвратительного вкуса потной больничной подушки, которую я жевал.

Максим не навещал меня. Перестал звонить и слать SMS-ки.


Вернувшись в общагу я узнал от соседей, что он съехал на частную квартиру. Машка, с которой он встречался сообщила, что он в край оху...обурел, купил себе новый автомобиль и что она знать его больше не желает.


Я пробовал с ним связаться по телефону, но он несколько дней не брал трубку. Потом прислал мне сообщение на “Вайбер” о том, что Платон Иванович, больше не хочет меня у себя видеть, а у него теперь, более надёжный и трудолюбивый напарник.


Мне было несколько обидно от такого, ведь это я первый нашёл этого клиента. Это я предложил Максу работать на него и между прочим весь строительный инструмент был моим.

Я написал ему и в красках, что он — козёл, и если не хочет проблем, то пусть возвращает всё моё имущество.


На следующее утро, мне позвонил какой-то парень и сообщил, что привёз мне в общагу инструмент от Максима Петровича.

Немного прихренев, от того, что эту сволочь назвали по отчеству, я спустился и забрал свои вещи, попутно поинтересовавшись у парня — не на Максимку ли он ишачит?

Оказалось, что на Максимку. Максимке очень сильно доверяет сам Платон Иванович и теперь у него своя бригада. Они работают, а он только пальцем им показывает - что и как делать.


Мысленно пожелав своему бывшему другу лопнуть, я переложил сумки в свою машину и решил: раз и навсегда забыть о произошедшем со мной как о страшном сне.


Как же я ошибался.


Прошло несколько месяцев. Я полностью оправился после болезни. Придерживался диеты назначенной врачом и с подозрением смотрел на любую незнакомую еду в магазинах. Ел очень мало. Сильно похудел. Нашёл новую подработку, учился и жизнь вроде как налаживалась. О Максе я практически не вспоминал. Как он там? Где живёт? На чём катается? Мне это было неинтересно. Учёбу он забросил. В университете, со слов его однокурсников, он по прежнему числился, но занятия не посещал. Да и зачем? У него, теперь, такой покровитель - не в сказке сказать ни пером описать. С Платоном Ивановичем он горы свернёт и богом станет. Президенты в шеренгу выстроятся, чтобы только прикоснуться к его величеству.


В новогодние праздники я не удержался и посидел вместе с однокурсниками в кафе. Много пили, ели и неожиданно я почувствовал себя плохо. Сославшись на самочувствие, я побежал к себе, в общагу. Жил, в то время один, соседи разъехались по домам. Едва успел в туалет, где меня тут же вырвало. Обессиленный я дополз до своей кровати и тут у меня снова случилось странное реалистичное видение. Я увидел себя на торжественном приёме в доме Платона Ивановича.


Я гулял по большому ярко-освещённому залу, возле стен, по периметру, стояли длинные столы и толпа гостей: мужчин и женщин в маскарадных костюмах развлекали себя беседами и лёгкой закуской. В центре зала играл целый оркестр. Человек тридцать, не меньше. Дамы сверкали украшениями и дарили окружающим белозубые улыбки. Мужчины, все как на подбор, в строгих чёрных костюмах и в масках различных зверей пробовали со столов различную закуску и обменивались впечатлениями. На меня никто не обращал внимания. Тело моё, словно бы пропало.


Незримый я ходил между гостей, слушал их разговоры, но толком не мог понять о чём они говорят. Вроде бы и по русски, но в тоже время и нет. Я не мог уловить ясно ни слова. Я отошёл к столам и увидел на них множество разных блюд, среди которых узнал и те, которыми меня и Макса потчевал лично Платон Иванович.


Больше всего меня поразили официанты прислуживающие гостям.


Они были без масок. Бледные юноши и девушки в униформе. Они, с отсутствующим взглядом, механически наполняли бокалы шипучим светлым напитком из деревянных бочек, но прежде чем отдать гостю они вырывали щипцами у себя зуб, опускали его в бокал и только после завершения такой жуткой процедуры предлагали напиток.


Они безразлично улыбались, а по их красным распухшим ртам стекала кровь. Среди них, я узнал парня подвозившего мне инструменты. Такое впечатление, что ему было всё равно, где он находится и зачем рвёт свои зубы на потеху гостям. Гости воспринимали зубы в бокале как должное. Они выпивали напиток и проглатывали зубы оставляя на столах пустые бокалы. Я обратил внимание, как один из гостей в маске указал на лицо официантки и она безропотно вырезала ножом собственный глаз добавив его в напиток. Он принял бокал из её рук и отошёл от стола, а она осталась стоять, замерев и не обращая внимания на стекающую по её лицу свежую кровь.


Где то глубоко в душе мне показалось такое странное поведение официантов правильным и даже логичным. “Желание гостя - закон для хозяина” - каким бы жутким и неприятным оно не было. Или это кто-то мне произнёс на ухо шепотом?


Оркестр пропал. Музыка стихла. Все гости разом повернулись и посмотрели в центр где сейчас стоял удивительно высокий Платон Иванович в чёрном плаще. В руках он держал маску с длинным птичьим клювом, а рядом с ним был Максим. В белом с иголочки дорогом костюме. Мой бывший друг и напарник выглядел растерянным. Он вжимал голову в плечи и глядел себе под ноги.


Платон Иванович начал говорить.


— Дорогие и любимые мои гости! Мы ждали этот великий момент несколько лет! Сегодня, я рад вам предложить нового кандидата в члены нашего маленького клуба гастрономов и дегустаторов. Этот момент очень важен и для него, и для всех нас. Сумеет ли он проявить себя, достоин ли он быть на вершине пищевой пирамиды? Вкушать все прелести божьего вкуса и замысла? Постичь истинное величие и право называть себя — Человеком?


Максим ещё сильнее потупился. Гости зааплодировали. Платон Иванович надел маску и ободряюще приобнял его.


— Максим! Мы дадим тебе - всё что ты пожелаешь! Любая твоя прихоть будет исполнена! Деньги! Слава! Высокая должность! Любая красавица будет жаждать твоего внимания! Готов ли ты вступить в наш клуб и доказать всему миру — чего ты стоишь?


— Да...Хочу… — смущённо выпалил мой бывший друг.


— Прежде, чем мы тебя примем, должен свершиться древний ритуал. Все, в нашем клубе, через него проходили. Это своего рода - “Инициация”. Как у племён Южной Америки — мальчик должен доказать, что он становится мужчиной. Я готовил тебя к нему всё это время. Каждая порция божественных блюд, на ступеньку приближала тебя к этому удивительному волшебному таинству.


— Вы меня… Чё? — простонал Максим.


— Сейчас увидишь! Не бойся - это не слишком больно! — пообещал Платон Иванович и пока Максим соображал, что к чему, он ударил его кулаком в живот.


Максим упал и покатился по полу. На него налетели несколько гостей и начали пинать ногами. Он закрывал руками лицо, пытался защитить живот, плакал, но его не оставляли в покое. Я отстранённо наблюдал за тем как его избивают. Тот же невидимый голос подсказывал мне, что всё это не просто так, и от Максима чего то пытаются добиться. Вокруг него появилось серебристое сияние. Оно становилось всё сильнее и ярче. Максим засиял, а ещё через секунду в зале появились тысячи серебристых бабочек.


Гости оставили Максима в покое и с радостными криками бросились их ловить. Откуда - то появились сачки. Бабочки кружились вокруг Максима так, словно пытались защитить его, но их подстерегали и ловили прямо голыми руками. Тут же, на месте, их ели. Бабочки, судя по всему, были очень сочные. Во все стороны брызгал серебристый сок. Одна из бабочек уселась мне прямо на нос и я от неожиданности хлопнул себя по лицу ладонью. И очнулся.


Я лежал на полу в своей комнате и дрожал от холода. Сходил, умылся. От алкоголя и отравления не осталось и следа. В животе урчало от голода. Сколько прошло времени? Что это был за сон? И сон ли это был вообще? Я ничего не понимал. Вернулся к себе и тут зазвонил телефон. Посмотрел на номер и даже не удивился. Звонил Макс.


Я поднял трубку.


— Тёма выручай! Помоги мне, брат! Я только тебе одному могу довериться! — услышал я.


— Чего ты хочешь? Денег не дам, — машинально ответил я.


— Да какие деньги. Спрятаться мне надо. Ты не представляешь, что у Платона в доме происходит!


— А что происходит? Бабочки летают?


Максим поперхнулся, но опомнился очень быстро:


— Это не бабочки. Они живые, разумные существа. Они их едят и заставляют меня. Помоги мне!


— Не верю.


— Я тебе сейчас фотку, на “Вайбер” пришлю. Он нас кормил. Подселил паразитов. В каждом из нас, червяк. Этот червяк, тоже разумный. Они идут на его зов. Платон их потом жрёт и продаёт другим. Я, теперь, у него, как приманка для них.


— Неее, ты теперь не нашего круга. Ты - элита. Бабы, деньги, рок-н-ролл. Ты же, так этого хотел? Платон Иванович, тебя, никуда не отпустит. Наслаждайся сбывшимися мечтами!


— Дурак! В тебе, тоже червяк есть. Ты следующий!


— Мой - сдох. Врачи не смогли спасти. Такая потеря, — злорадно сообщил я.


— Хотя бы забери меня из особняка. Не могу я на такое смотреть. Я заплачу - сколько скажешь! — взмолился он.


— Я подумаю, — ответил я и положил трубку.


Ехать, забирать Максима, мне очень не хотелось. Я задумался. Да, он предатель и гад, но заслуживал ли он такого отношения? Ведь мы дружили и когда с ним произошла беда он первым про меня вспомнил. У него и друзей, кроме меня и не было. Тут я увидел фотографию, которую он мне прислал. Живот скрутило от боли.


Там была изображена миниатюрная женщина с стрекозиными крылышками. Нет, не женщина, но очень похожее на неё насекомое. Нет! Мои глаза обманывают меня — это было очень родное и близкое мне существо.Оно было прекрасно. Меня словно ударило током, а потом ещё раз и ещё. Они их ели?!! Этих прекрасных маленьких женщин?!! Этих волшебных фей?!! Чудовища — они их ели живьём! Скрипя зубами от ненависти, я решил спалить этот чёртов дом вместе с его обитателями. Они ещё там, я был в этом уверен. Нужно спасти моих фей, сколько бы их не осталось. Я быстро оделся, выбежал на улицу и сел в машину. Пока она прогревалась я уже составил чёткий план. Макса нужно убить. Он не достоин моих красавиц. Голос в моей голове подсказывал — Оберон должен быть только один!


К дому Платона Ивановича близко было не подобраться. Дорога была перекрыта. Тревожно кричали пожарные машины, полиция отгоняла прохожих. Дом горел. Я бросил свой автомобиль и на негнущихся ногах пошёл к нему. Огонь горел ярко, сердце от боли рвалось на части. Усталый полицейский грубо оттолкнул меня с глупым видом идущего напролом. Он не понимал мою боль. Я не мог уйти. Плевать мне было на сгоревших в доме людей — там, сейчас гибли в мучениях мои прекрасные феи. Я отошёл к машине и мою голову посетила мысль — разогнаться и на скорости протаранить толпу. Смять всех на своём пути. Уничтожить. Я только хотел сесть за руль, но меня кто-то ухватил за ворот куртки и дёрнул развернув в другую сторону. Я увидел перед собой мужчину в маске чёрного зайца. В его глазах отражалось зарево пожара. Он смотрел прямо на меня. Он казался мне знакомым. Словно дальний, далёкий родственник, но я не понимал - откуда?


— Теперь, я понимаю откуда всё началось, — произнёс он.


— Я знаю вас. Вы…


— Это неважно, — перебил он меня, — забирай её и уезжай отсюда.


Он протянул мне фею. Одну единственную. Завёрнутую в платок, замёрзшую, но всё ещё живую. Мою красавицу.


Я бережно принял её и осторожно засунул за пазуху в свою тёплую куртку.


— Спасибо!. — попытался поблагодарить его я, но человек в маске чёрного зайца пропал. Кроме меня на этой стороне улицы никого не было. Да мне это уже, всё равно. Важна - только она. Моя красавица. Моя красавица...

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Так же мои истории прочитать тут - https://vk.com/public194241644
Показать полностью
156

Фредди 6. Эпилог. (Фредди жив)

Фредди 6. Эпилог. (Фредди жив) Крипота, Мистика, Хороший мальчик, Черный юмор, Стереотипы, Фанфик, Длиннопост, Авторский рассказ

Фредди 6.4 (Фредди мёртв)

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------


Ни для кого не секрет, что когда человек умирает у него проносится перед глазами вся его жизнь. У Фредди она была очень короткая, но зато очень насыщенная. Он увидел маленького себя лежащего в детской кроватки, а над ним склонились большие и добрые лица его родителей. Он увидел себя гуляющего с Мамой и Папой в аквазоопарке и Папа показывал ему морских животных. Потом он увидел праздничный торт с шестью свечками и сияющая Мама просила его задуть их, а Папа взрывал хлопушки. Фредди осыпало дождём из разноцветных конфетти.


Когда конфетти осыпалось появился Санта-Клаус. Фредди его хорошо запомнил. Это был первый маньяк, которого он отправил на тот свет. Санта был пузатый мужик ростом под два метра в грязном засаленном красном кафтане. Родители ставшие одержимыми подослали его похитить Фредди на рождество, а сами заблаговременно уехали из дома.


Санта проникал в дом и уносил свою жертву в большом мешке с подарками. В своё логово. Как он его называл — “деревня Санты”.


Там он одевал детишек в костюмы рождественских эльфов и насиловал. Пока не столкнулся с Фредди. Фредди прикинулся спящим, а уже когда Санта привёз его к себе домой, прямо из мешка выстрелил ему в спину, несколько раз, из спрятанного маленького пистолета. Он выбрался из мешка, освободил троих детей, позвонил в полицию, а сам, не дожидаясь появления стражей порядка, отправился домой.


Санта мелькнувший в его предсмертных видениях распался в пыль и на его месте появились совершенно другие. Он увидел себя уже взрослым.

——————————————————————————

Над парком аттракционов повисла гнетущая тишина.


— Мы убили последние жертвы! Игра должна быть закончена! — нагло крикнула Сандей обращаясь непосредственно к Шолотлю.


Скелет поднялся на ноги.


Что случилось дальше, никто из присутствующих так и не понял, на одну секунду у всех потемнело в глазах, а когда они проморгались, над парком уже вовсю светило солнце. Небо было синее-синее и так легко стало дышать. Стена окружавшая лагерь пропала. Зачирикали птицы и словно опомнившись отовсюду заголосили брошенные сотовые телефоны оплакивая своих хозяев.


Выжившие после схватки с Фредди охотники плакали и почёсывали увечья.


— Он мне ухо отрезал...Вы не видели моё ухо?


— У-у.


— А вам похоже язык. Ну сволочь!


— Нее, только жубы.


— Разделаем падаль!!! Он меня хвоста лишил!!! — завопил кто-то, но тут же заткнулся. Словно ледяной ветер прошёлся по парку аттракционов.


Это заговорил сам Шолотль.


— Игра окончена. Жертвы принесены. Я благодарю вас, мои охотники за прекрасную игру. Теперь прошу вас всех успокоиться и отдать дань уважения вашим жертвам.


Охотники разом притихли. Они несмело подошли к телам Фредди и Джерри и обступили их.


— Фредди мёртв!


— Умер!


— Упокой господи его душу…


Кто-то по привычке даже перекрестился.


— Умер! — заверещал Рэнди Красный нос прыгая от радости по сцене словно зайчик — Капец! Счастье то какое! Нужно немедленно обо всём рассказать господину Хаммельсфорту!


— А ну разошлись, — грозно потребовала Сандей, — он моя добыча!


— Да мы разве претендуем? Твоя конечно! Спасибо тебе за Фредди! Низкий поклон! — оглядев всех откликнулся потрёпанный Самуил Гранди.


Он покосился на Джерри. Салли положила голову мёртвого мальчика себе на колени и тихонько рассказывала как она отрежет ему голову, пришьёт её плюшевому мишке и они всегда-всегда будут вместе. Брррр. Одна девчонка страшнее другой.


Шолотль тем временем повернулся к охотникам спиной и перед ним появилось чёрная крутящаяся воронка. Рэнди захлёбываясь от радости докладывал кому-то на сотовый телефон об успешном убийстве Фредди. У Сандей, которая внимательно за ним следила сверкнули глаза.


— Эй, клоун? А ну - гони сюда мобилу!Я хочу получить свои деньги от Сатанинского банка! — громко потребовала она.


— Сандей -детка. Это же взрослые разговоры. Я сам, решу за тебя все вопросы, — услужливо заулыбался клоун.


— Гони трубку!!! — повысила голос девочка протягивая руку и Рэнди не посмел её ослушаться.

Завладев телефоном Сандей моментально приступила к переговорам:


— Хаммельсфорт? Это Сандей. Да... Та самая...У меня товар, а у тебя деньги. Ты же хочешь получить его голову? Денежный перевод можно провести сразу… Какие, к чёрту три недели? Ты чего, проблем захотел? Я сейчас же сообщу своей семье, что Сатанинский банк подлые кидалы… И учти, если я грохнула Фредди то представь, что я с тобой сделаю? Ага. Записывай…


—————————————————————————————

Фредди увидел себя повзрослевшим, в строгом чёрном костюме и при галстуке, рядом с ним в чёрном кружевном платье сидела Сандей. Она была очень красивой и держала его за руку своими тонкими пальчиками в черной перчатке. Рядом с ними на белых стульях сидели незнакомые ему люди тоже одетые празднично. Фредди крутил головой. И тут зазвучал свадебный марш.


Фредди увидел Джерри в парадной форме машиниста поезда. Он стоял вытянувшись по струнке возле алтаря , а навстречу ему по дорожке усыпанной лепестками роз шла взрослая Салли в наряде невесты.


Она несла вместо букета свою проклятую куклу в таком же наряде.


— Забавная будет семья, не так-ли? — спросила у него Сандей.


— Что? — не понял он её слова.


— Я подарила им на свадьбу, от нас двоих, домик на побережье. Домик стилизован под игрушечный. Внутри тоже изумительная обстановка. Везде тарелочки на полках, розовые занавески, игрушки и детская железная дорога в подвале от лучших мастеров, — продолжала Сандей, словно не слыша его, — Салли оценит. Надеюсь, у них будет много своих детей.


— Я мог бы и сам оплатить подарок, — обиделся такому отношению Фредди.


— Ты? Не смеши меня! Ты работаешь в маленькой компании. Вся твоя жизнь, теперь, это перекладывание бумажек с места на место и ты слишком гордый, чтобы попросить повышение или помощи от моей семьи. — засмеялась Сандей.


— Впрочем, — добавила она, — я на тебя не сержусь. Всё равно, что хотела, я от тебя получила. Жениться я тебя не заставляю. У тебя денег, на содержание ребёнка, никогда нет, и не будет. Он возьмёт мою фамилию.

Фредди с ужасом посмотрел как она гладит себя по заметно округлившемуся животу.


— Я воспитаю его настоящим чудовищем. Не то что ты — потерявший зубы и хватку старый лев. Старый лев Фредди…

——————————————————————————

Булькнула SMS.Сандей хищно улыбнулась проверив зачисление счёта на своём смартфоне.


— Спасибо господин Хаммельсфорт. С вами приятно иметь дело. Теперь передаю телефон вашему клоуну.


Она вернула сотовый телефон вернувшись к мёртвому Фредди отогнала от него охотников. Шолотль покинул их, скрывшись в чёрной воронке, оставив после себя тонкий вьющийся дымок.

Рэнди на радостях объявил об организации праздничного торжества. Он обещал в скорости убрать останки жертв, заявить, что лагерь подвёргся нападению коварного смерча, убившего множество ребятишек, только всем нужно выступить свидетелями.


— Повезло тебе Сандей, — бурчал Самуил завистливо поглядывая на девочку, — хорошо денег загребла.


— А ты чего растерялся? Рэнди не объявил о том кто станет чемпионом Шолотля. Награду так никто из нас и не получил. Я за всю охоту убила только одного. Вон — мой принц валяется. Но вы то? Вы убили намного больше. Один из вас должен получить награду.


Сандей говорила это совершенно безразличным голосом, копаясь зачем-то в своей сумочке. Охотники услышав её слова, справедливо возмутились и пошли трясти клоуна.

Воспользовавшись образовавшейся суматохой она достала два новых полных шприца и один из них кинула Салли.


— Быстро. Коли своему прямо в сердце.


Салли кивнув судорожно принялась расстегивать на Джерри рубашку.

———————————————————————————

Гости встали со своих мест и аплодировали. Среди них Фредди увидел своих родителей. Мама улыбнувшись помахала ему рукой.


На алтаре проклятый отец Джефри торжественно объявлял Джерри и Салли мужем и женой. Потом Салли бросила назад свою куклу словно букет невесты и Сандей ловко поймав её продемонстрировала Фредди.


Он увидел как кукла повернула к нему свою голову и посмотрев на него искусственными глазами проскрипела:


— Поцелуй меня Фредди! Я люблю тебя… Фредди… Фредди..

———————————————————————————————

Его хлопали по щекам и звали по имени.


— ...Фредди проснись! Хватит спать, Фредди!


Он с усилием открыл глаза и увидел бесконечную синь неба.


— Я умер? — прошептал он.


— Нет, но можешь. Если сейчас не поднимешься на ноги, то я тебя лично прикончу, — пообещала склонившаяся над ним Сандей.


— У меня нет сил… — простонал он. Тело его не слушалось.


— Сейчас, они у тебя появятся, — мёртвым голосом сообщила Сандей и он получил ещё один болезненный укол от которого мир заиграл радужными красками.


Он повернул голову и увидел как рядом девочка с куклой пытается привести в чувство его друга. Джерри мычал и просил свою воображаемую Маму дать ему ещё пять минуточек.


— Ты убила меня, — дошло до Фредди самое очевидное.


— Да. это был единственный верный способ закончить игру. — отозвалась Сандей.


Новый укол разогнал кровь по его телу и придал бодрости. Фредди поднялся на ноги. Посмотрел на толпу охотников ругающихся с клоуном Рэнди и не обращающих на них никакого внимания.Потом его взгляд упал на валявшийся неподалёку дробовик. Он поднял его с земли, проверил патроны, нашёл за пазухой ещё и принялся неторопливо его заряжать. Закончив приводить в порядок оружие он негромко позвал:


— Зубастик! Рядом!


— Ррр-ням.


Откуда-то из-за угла, выкатился колючий шар и остановился замерев у его ног.


— Сандей, — сказал Фредди не глядя на девочку, — запомни на будущее. Если, не дай бог, мы с тобой поженимся, то ребёнок будет носить мою фамилию.


Таких удивлённых глаз у нее ещё никогда не было.

———————————————————————————————

Рэнди нервно оглядывался, надеясь на покинувшего его бога и покровителя, успокаивающе поднимал руки и говорил, говорил, пытаясь образумить недовольных охотников.


— Я убил десять человек.


— Я двенадцать и одного покусал. Это считается?


— Я Самуил Гранди…


— Где чемпион? должен был быть выбран чемпион!


— Обман! Обман! Рэнди-жулик! Вон - не зря у него нос красный!


— Фигу мы свидетелями тогда выступим. Скажем, что это ты всех убил. Хана твоей карьере!


— Господа! Господа! — взывал Рэнди, — у меня велась чёткая статистика. Больше всех убил, то есть принёс жертв, уважаемый вампир Страхуморис...Только я его здесь не вижу. Может быть, подождём немного? Он обязательно появится.


Но охотники ждать не желали. Возмущались. Кричали.Грозили кулаками. Демонстрировали, в качестве доказательств, отрезанные у жертв головы и обещали повторить.


— Но вампир же победил. Он чемпион. — сопротивлялся Рэнди.


— А если он мёртв? — задал вопрос кто-то из толпы.


— Мёртв? Я вас умоляю - вампира практически невозможно убить.


— А я убил — послышался тонкий голосок.


— Чё? Кто это сказал? — возмутился клоун.


— Я.


Охотники оглядывая друг-друга и перешептываясь расступились. Среди них храбро задрав голову стоял свежеубитый Джерри и дерзко смотрел прямо на клоуна. Он был безоружен.


— Нно...Ты же мёртв...Ты же жертва… — не поверил своим глазам Рэнди.


— Игра закончена клоун. Теперь это ты жертва. Оглянись!


Клоун замер увидев как выпучили глаза охотники и с каким страхом они смотрят на него. Нет, на него, а на кого-то кто стоял у него за спиной.


— Хи-хи-хи. Он что, там? — спросил взмокший от страха Рэнди обращаясь к охотникам. Они закивали словно кобры загипнотизированные факиром. — Нет Нет.Нет. Я не буду оборачиваться. Фредди мёртв. И нет такой силы, которая заставит меня…


— Зубастик -фас! — раздался позади него спокойный голос и клоун заверещал почувствовав как в его зад впились чьи-то острые зубы.


Охотники бросились в рассыпную. Бежать! Куда угодно. Хоть под землю -хоть в Африку, только подальше от этого ожившего на яву кошмара под названием Фредди.


Клоун носился по сцене крича от боли и пытаясь отодрать от своего зада вцепившегося в него мёртвой хваткой Зубастика. Сандей и Салли стояли рядышком и аплодировали. Фредди перехватив дробовик поудобнее терпеливо ждал, когда Рэнди подбежит ближе.


С другой стороны, на сцену взобрался Джерри. Вооружившись палкой он намеревался поучаствовать в избиении мерзавца.


Рэнди понял, что ему точно жить и упав на колени в панике воззвал к своему богу.

Гигантский скелет Шолотль вновь появился на сцене в клубах чёрного дыма.


— Владыка! Они обманули тебя! Игра не окончена! Покарай своею рукой дерзнувших на величие твоё! — кричал клоун будучи вне себя не то от боли, не но от страха.


Скелет оглядел детей и слов его повеяло ледяным холодом.


— Игра окончена. Она была проведена честно. Ты нарушил наши договорённости вызвав меня таким образом.


— Не окончена. Не окончена. Жертвы должны были умереть, а они ожили! — бился в истерике Рэнди припав к его костлявым ногам. — Они разбойники! Они должны быть наказаны! Ойййй.


Он пытался почесать болевшее место, но случайно почесал Зубастика.


— Свидетельствую. Нарушений не было. Они ожили после окончания игры.Вот только... — скелет посмотрел на Фредди помолчал и добавил:


— Я должен выбрать своего чемпиона. Дети, подойдите ко мне. Не бойтесь.


— Мы и так тебя не боимся, — дерзко крикнул в ответ ему Джерри.


Девочки подошли к самой сцене, чуть позже к ним спрыгнув присоединились Фредди и Джерри. Клоун затих возле ног древнего бога и только тихонько поскуливал.


— Ты — мой чемпион. — указав на Фредди костяным пальцем вынес своё решение Шолотль — В знак своего расположения, я дарую тебе одно желание: на выбор. Ты можешь пожелать чего угодно.


— Пожелай, много денег! — моментально затеребила его за рукав Сандей.


— Игрушек и друзей, — добавила Салли.


Фредди посмотрел на Джерри. Тот почему-то задумчиво молчал, потом выдавил из себя:


— Родителей, Фред. Ты же так этого хотел? Нормальных родителей, чтобы они перестали быть одержимыми.


— Спасибо, Джерри. — поблагодарил его мальчик — Ты настоящий друг. Спасибо. В другой раз я бы и не сомневался в таком выборе, но только, мы с тобой оба понимаем…


И он задрав голову, посмотрев прямо в пустые глазницы гигантского скелета потребовал:


— Я хочу, чтобы ты воскресил всех убитых детей и взрослых. Всех жертв, которых убили на твоём празднике смерти. И чтобы они ни о чем, случившемся здесь, не помнили. Вот, моё желание!

Скелет помолчал словно изучая его затем проговорил:


— Прекрасно. Это именно то желание, которое я так хотел от тебя услышать. Настоящее желание моего чемпиона. Боги видят всё - Фредди, прошлое, настоящее и будущее, но пусть то будущее, которое увидел ты, находясь в доме смерти, будет зависеть только от тебя. Не лишайся зубов, мой чемпион. Оставайся львом до самого конца. Да будет так! Я верну всех обратно и никто ни о чём не узнает. Кроме вас четверых — я вижу, теперь ваши судьбы навеки связаны.


— А я? — подал знать о себе клоун Рэнди.


Скелет опустил голову обратив на него своё внимание.


— А ты, мой верный слуга, за верную службу, отправляешься вместе со мной в Миктлан. Только колючка мне эта ни к чему.


— Я не хочу! То есть, я не достоин! Не надо! У меня аудитория, подписчики, фанаты, пожалейте....Мама!


Шолотль не слушая его воплей, ухватил сопротивляющегося клоуна за шиворот своими большими костистыми пальцами, щелчком сбил с него Зубастика и скрылся в дыму.


— Охренеть, — пробормотала глядя ему вслед Сандей, — можно было попросить о чём угодно.


Но её никто не услышал. Все смотрели на небо. К ним летело облако разноцветных бабочек. Бабочки садились на землю и на их месте начали появляться заспанные недоумевающие дети.


— О, сейчас начнётся суета, гвалт и шумиха, — недовольно поморщился Фредди.


— Может, к чёрту этот лагерь? Поехали по стране кататься -деньги слава Сатане, у нас теперь есть? — предложила черногубая девочка.


— Я всегда хотела побывать в Диснейленде, — подала голос Салли и с надеждой посмотрела на Джерри.


— А я, в Голливуде, — ответил он.


— Так решено, едем в Калифорнию?


Все посмотрели на Фредди. Тот только пожал плечами.


— Поехали. Сейчас, только Зубастика заберу.


Где-то далеко, сидя в железном сейфе, скрежетал зубами брошенный всеми Лепрекон.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Так же мои истории прочитать тут - https://vk.com/public194241644

Показать полностью
51

Чёрные перья

— Молодой человек, что вы мне суете? Не могу я это вам пробить, — полноватая женщина-кассир нервно поглядывала по сторонам. — Ни штрихкода, ни названия, ни автора. Перестаньте хулиганить.

— Она лежала у вас вон там, среди акционных книг, — терпеливо втолковывал ей молодой парень в пальто. — Я же не могу просто взять книгу и уйти?

На лице женщины появилось сомнение, все-таки просто так отпустить посетителя с неоплаченной книгой она тоже не могла. Но небольшой светло-коричневый томик был лишен каких бы то ни было опознавательных знаков, кроме небольшого оттиска на корешке — черного пера. Вся ситуация была сильно похожа на один из дурацких розыгрышей, которые теперь стало модно назвать “пранками”.

— Сами принесли, наверное, — буркнула она, пытаясь высмотреть среди немногочисленных покупателей второго шутника, снимающего все на телефон. — Она даже не открывается, что я с ней сделаю?

Ни старичок-завсегдатай, ни молодая девушка возле стеллажа с учебными пособиями, ни прилично одетый мужчина у полки с фантастикой на участников розыгрыша не походили, но это кассира не успокаивало.

— Ну… — парень неуверенно замялся и неохотно предложил, — может, ее на склад тогда? Разберетесь потом?

— Не надо мне ничего на склад! Еще чего, незнакомые вещи на склад носить! Забирайте и уносите, молодой человек, пока я охрану не вызвала, — кассир окончательно убедилась, что посетитель задумал что-то недоброе. — Знаю я эти ваши шуточки! Я ее на склад унесу, а она там чернилами все забрызгает! Или вообще загорится!

— Да вы что! — искренне возмутился парень, но женщина уже не хотела ничего слушать.

А он не очень-то хотел убеждать.

Провожаемый возмущенными возгласами кассира озадаченный посетитель вышел из книжного магазинчика. Промозглый осенний ветер скользнул под не застёгнутое пальто, но молодой человек не заметил этого, все его внимание поглотила книга.

Небольшой светло-коричневый томик был странно податливым, нежным на ощупь, но, тем не менее, явно кожаным. Мягкий переплет покрылся морщинами, закругленные уголки прогнулись внутрь, кант местами был помят, но не поврежден. Обрез был неровным, будто книгу делал кто-то не очень опытный, и тоже казался странно мягким на ощупь, словно страницы были сделаны из такой же кожи, но необычайно тонкой выделки. Парень давно уже привык причислять себя к странноватой когорте библиофилов, и многое знал о книгах, но ни разу не встречал упоминаний об использовании кожи для страниц. Разве что в совсем уж давние времена, но тогда книга вряд ли так хорошо сохранилась бы, да и не выглядела бы так аккуратно.

И она определенно отказывалась открываться. Не поддавалась ни осторожным попыткам разжать книжный блок в каком-либо месте, ни более уверенным нажатиям на мягкий кант. Сильно тянуть молодой человек опасался, не желая повредить тонкой выделки кожу.

Он бездумно зашагал домой, продолжая крутить в руках неожиданную находку и не замечая холодных пальцев осеннего ветра под одеждой. Бродя по книжным магазинам, лавкам и развалам своего города, парень, конечно, лелеял наивную надежду совершенно случайно наткнуться на что-то редкое и интересное. Например, найти книгу с любопытным автографом, какие-то необычное издание или просто старинный томик, который хозяева откопали в бабушкином сундуке и решили сбыть вместо того, чтобы просто выбросить. Но найти что-то подобное в обычном книжном магазине среди крикливых обложек книг с желтыми акционными ценниками он никак не ожидал. Чья-то забывчивость? Глупая шутка, как подумала женщина на кассе?

Дома парень первым делом полез на форумы библиофилов и другие сайты околокнижной тематики, где сидел по большей части в ридонли. Реакция была ожидаемой: все воспринимали осторожное описание и даже фотографии странной книги, как забавный или глупый розыгрыш. Было несколько советов по работе с древними кожаными страницами, но их дали, скорее, для проформы. Книга вовсе не выглядела такой уж древней.

Разочарованно закинув бесполезную находку в книжный шкаф, молодой человек несколько минут сидел перед монитором, собираясь с силами. Кроме любви к книгам, которую он не очень любил афишировать, чтобы не подвергаться насмешкам за старомодное и не особенно популярное хобби, у него была еще одно, еще более тайное увлечение.

Он сам писал книгу.

Точнее, он очень хотел ее написать. На компьютере даже хранилось несколько глав этой книги, и она обещала быть замечательной. Если бы не одно но: все написанные главы были созданы больше двух лет назад, и с тех пор текст не увеличился ни на строчку. Бесчисленное количество раз парень сидел вот так же перед монитором, собираясь с силами, чтобы потом, вздохнув и покачав головой, открыть браузер или запустить игру. А то и просто выключить компьютер.

Так же произошло и теперь. Разочарование в находке, которая поначалу казалась интригующей и таинственной, а оказалась скучной и бесполезной, портило настроение. В теле угнездилась слабость, стылая погода и свинцовое небо нагоняли тоску. А может быть, это все служило лишь оправданиями, а на самом деле он был просто еще одним из несметного количества бесталанных писак, и книжонка его была дрянной и никому не нужной. Но, в отличие от многих других, он это понимал, и продолжать это глупое занятие не хотел.

Помучившись несколько минут подобными сомнениями, молодой человек с раздражением ткнул в кнопку на системном блоке и ушел на кухню под негромкие звуки завершения работы компьютера. Ужин показался ему пресным и безвкусным, читать не хотелось, да и вообще делать что-либо тоже не было никакого желания. Рухнув на кровать, парень апатично смотрел на книжный шкаф, в котором ютилась небогатая коллекция купленных им книг. Большая часть из них казались сейчас не такими интересными как когда-то. А теперь там же лежала дурацкая кожаная подделка. Пожалуй, подумалось ему, стоит выбросить половину макулатуры из этого шкафа. Отнести куда-нибудь, или просто сложить стопкой возле мусорки, пусть кто хочет забирает. А кожаное недоразумение будет вишенкой на этом торте.

Сон пришел как облегчение, на время, освободив его от осенней хандры.

* * *

А во сне была книга.

Только теперь это была Книга, ведь каждый, кто хоть немного знаком с ними, знает, что есть книги и Книги. Ты открываешь книгу и читаешь ее, а потом закрываешь, иногда даже не дочитав, и забываешь навсегда. Но с Книгами все иначе, это они открывают тебя, они читают тебя вслух, и ты сам не понимаешь, откуда взялось в тебе то, что ты слышишь.

Эта Книга лежала на большом старомодном письменном столе, а рядом, словно часовые, возвышались по обеим сторонам кожаного переплета поблескивающие канделябры с толстыми желтоватыми свечами. Свечи горели ровным неярким пламенем, отбрасывая теплый овал света на кожу обложки и темное дерево книжного стола, бросали мягкие блики на корешки других книг (или Книг?), что стояли на полках вокруг.

Света было слишком мало, но молодому человеку вдруг показалось, что в темноте за этими полками стоят еще десятки, а может и сотни таких же, полок, шкафов и всевозможных стеллажей. Заполненные такими же корешками, или ожидающие, когда кто-то их заполнит.

Впрочем, эта мысль лишь мимолетно скользнула в его сознании, потому что все его внимание поглотила Книга. Он несмело зашагал к столу мимо еле заметных в сумраке корешков на полках вокруг. Все за пределами скудного света свечей тонуло во тьме, и парень даже не знал, где он: в огромной зале, пещере или просто в каком-то неведомом мире, где есть только письменный стол, Книга, горящие свечи и бесконечные полки с неведомыми томами.

Да это и не играло теперь никакой роли.

Подойдя ближе к столу, молодой человек обнаружил, что неподалеку от него, в сумраке у полок, стоит стул с высокой резной спинкой, а Книга — не единственный предмет на столе, как ему показалось поначалу. Чуть в стороне, вне яркого светового овала, стоял деревянный стаканчик с настоящими писчими перьями, только, почему-то, черного цвета, Рядом со стаканчиком поблескивал тонкий перочинный нож. Там же была небольшая керамическая чернильница немного необычной формы — воронкообразное углубление в верхней части было необычно широким, шире, чем сосуд под ним.

Впрочем, странной форма чернильницы могла бы показаться разве что стороннему наблюдателю, а сам сновидец воспринимает все необычное, как должное. Так и парень, с интересом осмотрев стоявшие на столе предметы, неторопливо пододвинул к нему стул и сел перед Книгой.

Он чувствовал необъяснимую правильность. Все было так, как и должно быть. Вот в этой Книге, этим самыми перьями, чернилами из этой чернильницы и будет написана его история. И она будет именно такой, как он хотел: немного печальной, немного забавной, зовущей и щемяще ласковой, но в то же время сильной и твердой. Парень ласково погладил кожаную обложку Книги, потянули мягкий кант.

Безрезультатно.

Наверное, он должен был испытывать разочарование, но в душе царило умиротворение. Пальцы снова ласково скользнули по нежной коже, погладили оттиск в форме черного пера на корешке. Ни названия, ни автора, ни других меток. Поверхность Книги была теплой, наверное, нагрелась от близости к свечам.

Молодой человек нахмурился. Ему вдруг пришло в голову, что у Книги должно быть название. Именно поэтому она не открывается, решил он. Как же может открыться Книга, у которой нет названия? Ведь без него нет никакой определенности, что у нее внутри.

Он потянул одно из перьев из деревянного стаканчика и задумчиво посмотрел на закругленный кончик. Перо не было должным образом очинено, а молодой человек понятия не имел, как это делать, поэтому просто аккуратно окунул кончик пера в отверстие в центре воронки. Когда он вынул его на свет, кончик оставался таким же незапятнанным, как и раньше.

Чернильница была пуста.

Он удивленно заглянул в черный зрачок отверстия, чаша вдруг взвихрилась смерчем тьмы, стаей угольно черных птиц, мрак поглотил стол, свечи и полки с книгами.

И не стало ничего.


Продолжение в комментариях.

Показать полностью
278

Детский дом. (рассказ по теме Апельсиновые корки)

Детский дом. (рассказ по теме Апельсиновые корки) Мистика, Крипота, Фантастика, Авторский рассказ, Робот, Длиннопост

Мой рассказ по теме на октябрь "Апельсиновые корки".

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Галя просыпалась первой, и некоторое время лежала в кровати, слушая как внизу, на кухне монотонно и ласково гудит Муля. Она была очень тихой и не умела говорить, только гудела на разные лады. Галя вздыхала, проверяла зелёный игрушечный будильник стоявший на тумбочке, и подкручивала механизм. Потом тихонько вставала с кровати, на цыпочках подбегала к окну, занавешенному шторами из плотной ткани. Выглядывала в окно. Солнце на небе светило красным. Долго смотреть нельзя - начинала болеть голова. Она поправляла шторы, так, чтобы свет не проникал в комнату, и шла приводить себя в порядок в ванную. Гале было 13 лет. Она, сколько себя помнила, всегда жила в этом доме. Ещё тут жили Панас, Эмма и Вятко. Тоже дети, только младше её. Она была самой взрослой. Муля не в счёт. Муля занималась хозяйством в доме - стирала, готовила, делала уборку. Галя занимала ванную самой первой, а потом шла будить остальных детей по очереди. Панас не любил умываться, его каждый раз приходилось заставлять. Когда она будила его он недовольно бурчал и прятался под одеялом. Если уговоры не помогали, она просто стягивала с него одеяло. Панас демонстрировал голую спину всю в дырках, чесался, возмущался и понуро шёл умываться. В ванной он пробудет недолго и Галя шла будить остальных. Эмма и Вятко брат с сестрой. Они спали вдвоем в одной комнате. Эмма старше своего брата на год. Ей 8 лет. Вятко самый младший ему всего 7. С ними было проще. Эмма стараясь подражать Гале на правах старшей сестры помогала своему брату и приглядывала за ним. Галя только стучала в дверь оповещая о наступлении утра. Эмма выводила заспанного брата и вела в ванную на ходу ругая Панаса, который наверняка повсюду налил воды.


Галя спускалась по лестнице на первый этаж в гостинную и оттуда шла на кухню где готовила еду Муля. Муля очень большая. Она носила чёрный монашеский саван с капюшоном и старалась прятать своё лицо. Среди детей считалось неприличным смотреть ей прямо в глаза, потому что она стеснялась. Отворачивалась и грустно гудела. Она встретила Галю коротко приветственно прогудев после чего махнула рукой в сторону стола. Столовые приборы были уже разложены и Панас сидел на своём месте нетерпеливо болтая босыми ногами. Галя велела ему надеть тапочки, но он в ответ только показал язык. Он младше её на год, но с тех пор как вернулся, ведёт себя очень независимо. Брат и сестра появлялись на кухне, когда Муля уже заканчивала подавать на стол. Дети завтракали и рассказывали друг-другу, что им приснилось ночью. Потом Муля разливала всем чай.


После завтрака на кухне звенел требовательный звонок и дети дружно шли на третий этаж учится. Третий этаж территория Чудилы.


У него четыре металлические ноги и дюжина щупалец. Чудила очень ловкий, но говорит, к сожалению, только лекции. Зато он умеет исполнять различную музыку. На третьем этаже большой зал где стоят парты в три ряда. Есть школьная доска. Там он рисует для детей задачи и демонстрирует наглядный материал. В углу стоит телескоп накрытый зелёной скатертью. Ночью через него можно смотреть на звёзды. Днем же, Чудила к нему никого не подпускает и больно бьёт электрическим током. Такое правило. Галя помнила как давным-давно мальчик Элька не послушался и посмотрел в телескоп прямо на солнце и что потом случилось. Чудила с тех пор всех наказывает ударами электрического тока за любое непослушание. Поэтому на его уроках всегда тихо. Панас перед малышнёй хорохорится и говорит, что ему электричество нипочём, но во время уроков ведёт себя смирно. Они занимают свои места, Галя с грустью оглядывает пустые парты и очередная лекция начинается.


Чудила расположившись на кафедре машет щупальцами и озвучивает очередную тему. Все понимают, что это не его голос. Это всего лишь запись, но Чудила тоже вносит свою лепту. Он рисует на школьной доске фигуры и требовательно гудит. Дети достают из парт тетрадки и записывают очередной урок. Каждый урок длится примерно 45 минут. После каждого урока перерыв.


Всего за день проходит 4 урока. Расписание Чудила выставляет на электронной гибкой бумаге и оповещает заранее. Хотя все четверо учатся вместе, для Гали и Панаса он выдаёт ещё отдельные более сложные задания, которые нужно выполнять в свободное время. Если они их не выполняют или выполняют плохо тоже может последовать наказание электрическим током. Но Чудила не злой. Когда Галя заболела и не могла ходить на уроки, он навещал её в комнате. Проверял температуру и делал уколы, после которых она быстро пошла на поправку. Чудила, больше всех за детей боится. Особенно после того как все сбежали из дома и Муля не смогла их найти. Он даже сам изготовил для них охранника. Пугало. Пугало очень страшный. Он похож на ветвистое дерево, только из железа, и у него круглая с антеннами голова. Днём он бродит по окрестностям и ищет детей, а ночью сторожит дом, чтобы с детьми не случилось ничего плохого.


Когда дети сбежали Галя болела. Поэтому они решили бежать без неё. Она оставалась в доме несколько дней одна, а когда выздоровела, то хотела бежать следом и разыскать остальных, но Муля ей не позволила. А потом Пугало вернул Панаса. Панас теперь и не думает убегать. Говорит, был дурак, показывает спину всю в дырках и считает, что уж лучше жить дома. Другим, говорит, повезло намного меньше.Галя пыталась его расспрашивать, но безрезультатно. Он только чернел лицом и говорил, что лучше ей этого не знать. Потом Пугало нашел Эмму и Вятко. Они долго прятались в своём доме и были сильно истощены. Походили на два скелетика. Муля очень долго их выхаживала. Даже Вятко, теперь понимает, что днём из дома выходить нельзя. Светит красное солнце. К обеду уроки заканчиваются и они вновь идут на кухню, где для них уже накрыт стол. Обедают, а потом расходятся по дому. Эмма ведёт брата играть в детскую. Панас либо присоединяется к ним, либо идёт в подвал играть со Скрытнем. Он с ним давно сдружился.


Скрытень хозяйничает в подвале. Там целый подземный лабиринт. Раньше там у мальчишек был штаб, потому что там много интересного. Скрытень разводит под землёй съедобных жуков, личинок и разных других гадов. У него там целая грибная ферма и множество растений. А ещё там мастерская и закрытое помещение из которого доносится лязг и шум. Со слов Панаса, там генераторы, подающие в дом электричество на всё оборудование. А ещё там холодильники, склад еды, система переработки насекомых в съедобный порошок и питательную массу.

Скрытень управляет всеми механизмами в подвале. Он единственный, кто умеет говорить своим голосом, но говорит за раз не больше одного слова. Гале он не нравится. У Скрытня длинное суставчатое тело с множеством рук и ног. Он выглядит противно и не покидает подвала. Только мальчишкам он интересен, но из них остался один Панас. Галя предпочитает общаться с Мулей. Она хоть и не человек, но с ней интересно. Галя помогает ей убираться в доме, учится готовить, а потом идёт делать уроки. Ещё можно сидеть в большом зале и глядеть в большое окно. Иногда это бывает интересно. Большое окно затемнено, специально. Еще можно выглядывать из других окон, но только когда солнце уходит.


На улице обычно пусто. Иногда только идёт дождь. Можно наблюдать за деревьями или как бродит возле дома Пугало. Когда ему нечего делать, он стаскивает к дому автомобили, копается в запчастях и приносит их к Чудиле, а тот решает нужная деталь или нет. Если деталь полезная, Чудила прячет её в мастерской или отдаёт Скрытню.


Когда Чудила свободен, он обычно тоже находится на улице, чинит большие блестящие панели, ставит новые, таскает различные провода. Галя иногда следит за его работой, но больше всего ей бы хотелось, чтобы другие ребята вернулись. На втором этаже восемь комнат. Теперь живут только в трёх. Раньше было очень весело, а сейчас пусто и тоскливо.


В этот день она после обеда находилась на первом этаже. Включила музыку и наблюдала как Чудила возится у дерева где раньше был домик на дереве. Чудила развешивал праздничные гирлянды. Девочка вспоминала, как раньше по ночам там собирались Клаус, Стэфан и она - Галя. Как самые старшие. Наблюдали окрестности в подзорную трубу и бинокль. Пили чай и ели печенье приготовленные Мулей, которая в домик не забиралась, а терпеливо охраняла их покой стоя внизу. Они веселились, представляя себя пиратами и разбойниками, мечтали, что солнце снова станет прежним и взрослые вернутся. Появятся животные и птицы. Клаус в их компании был самый умный и сильный.


Он рассказывал, что запомнил, куда уезжали их родители, когда солнце стало красного цвета. Рассказывал, как путешествовал со своим отцом по всей стране и что до бункера, где сейчас живут взрослые, можно добраться всего за несколько дней. Но перемещаться можно только ночью. Днём необходимо прятаться в надёжных укрытиях, куда не проникают лучи красного солнца. Он нашёл карты местности в библиотеке и пометил синими чернилами, самые, на его взгляд, лучшие места.


Стэфан возражал ему — он придерживался мнения, что нужно ждать строго отведённый срок, и только после этого приступать к действиям. Клаус на его слова только фыркал. Они давно выучили эту запись наизусть. Чудила включал её на кинопроекторе строго один раз в неделю, чтобы дети не забывали.


Там бородатый взрослый мужчина с усталым видом долго и скучно рассказывал о космосе и о солнце. О том, что их планета проходит через космическое облако состоящее из загадочных частиц. И приблизительное время прохождения составляет: 1522 дня. Пока солнце светит на планету сквозь это облако, у него такой цвет — красный. И что ни в коем случае нельзя попадать под прямой свет такого солнца. Этот свет убивает. От чего было принято решение по всей стране создать такие дома где могли бы жить дети и взрослые под присмотром роботов.

Клаус насмешливо требовал Стэфана показать ему другие такие дома. В округе было множество домов больших и маленьких. Только они были все пустые. Нигде больше людей не было, а если бы они были то уже давно дали бы о себе знать. Не веришь? Включи телевизор — там одни помехи.


Стэфан возмущался говорил, что Клаус плохо слушал лекцию на записи, что из-за облака испортились все передающие антенны и эти споры, порой, продолжались до глубокой ночи, пока обеспокоенная Муля не начинала требовательно и громко гудеть упрашивая детей спуститься и лечь в кровать.


Потом, среди детей начали ходить восторженные слухи о том, что Клаус по ночам уходит делать вылазки в соседние дома. Он возвращался под утро и отсыпался после уроков. Галя восхищалась сильным и смелым Клаусом, хотя рассудительный Стэфан ей нравился больше. Пацаны прятались после обеда в подвале Скрытня и устраивали совещания. Девочек туда пускали не всегда. А потом произошла беда с Элькой. Он так страшно кричал и плакал, когда посмотрел в телескоп. Бегал по классу и зажимал руками свой глаз. Все, кто постарше, пытались его поймать, но не смогли. Он вырывался из рук, а потом как-то сумел выскочить из дома. Хотя днём из дома нельзя выйти. Двери бронированные и открываются только для Чудилы или Мули. А Чудила, в это время был наверху. Все дети сбежались в зал и в страхе смотрели как Элька упал на траву перед домом и катался по земле. От него шёл дым. Чудила, спрыгнул откуда-то с крыши и начал поливать его из огнетушителя пеной, а после подозвал Мулю и они принесли Эльку обратно в дом. Гале, тогда стало плохо от того, что она увидела. Мальчишки постарше, под руководством Клауса завернули тело Эльки в целлофан и унесли в подвал. Потом сказали, что закопали его в подвале.


Через несколько недель Клаус предложил организовать поминки по погибшему мальчику и сообщил, что в подвале среди старых запасов продуктов нашли апельсиновое варенье в банках. Муля для всех детей приготовила вкуснейшие блинчики и они устроили поминальный пир. Все очень радовались варенью, потому что сладостей у них почти не было. Варенье было с маленькими кусочками апельсиновых корок, очень вкусное. Гале понравилось, но на следующий вечер она почувствовала себя плохо и у неё поднялась температура. А пока она болела и Чудила ухаживал за ней, Клаус организовал побег. Как они сбежали и Муля за этим не уследила - оставалось загадкой. Муля никогда не спит. С тех пор она не смотрит детям в глаза. Ей очень стыдно за то, что произошло, а Чудила создал Чучело и отправил искать ребятишек.


Сегодня Галя твёрдо решила посидеть в зале и почитать интересную книжку, под ласковую классическую музыку. Чучело не появлялся уже несколько дней. В зале на столе лежала стопка листов электронной бумаги с множеством рассказов, но она больше любила бумажные книги. Она притащила несколько таких из библиотеки и удобно устроившись на одном из диванов читала, время от времени посматривая за тем, что там происходит на улице. Чудила закончил вешать гирлянды и скрылся. Она слышала как он скрёбётся, забираясь по стене дома на крышу. Может быть, что-то случилось с Чучелом? Но Панас говорил, что Чучелу не страшно даже огнестрельное оружие. Он необычайно прочный и большой. Чудила сделал его таким большим, что он не может пройти в дверь и должен оставаться на улице. Галя, иногда видела, как Чудила чинит его. Приваривает новые железки и антенны, отчего Чучело становится ещё страшнее.

Галя выбрала книжку про красавицу-маркизу жившую в средние века и так увлеклась, что не заметила как подошла Муля. Она потопталась рядом с диваном, погудела, а потом принесла плед и заботливо накрыла девочку.


— Спасибо, Мулечка! — поблагодарила её Галя. Та смущённо отвернулась. Ушла на кухню, а через некоторое время вернулась с тарелкой печенья и стаканом молока. Галя не очень любила молоко, которое, Скрытень делал из тараканов. Но это же Муля. Как не взять?


Муля поставила молоко на столик и отошла. Галя для виду попробовала. Горькое. Лучше уж чаю. Улыбнулась Муле и та кивнув отвернулась, ушла к окну и замерла.

Галя вспомнила про сладкое апельсиновое варенье. Как жаль, что такого уже не осталось. Дети съели всё сладкое уже давным -давно. Скрытень снабжает Мулю сахаром и она готовит им печенье и пирожки, но варенье или конфеты….


Галя мечтательно вздохнула прочитав как героиня книги маркиза кушает воздушное пирожное и оно тает во рту словно сладкое облачко.


Муля грозно загудела и засуетилась возле окна. Галя в тревоге вскочила с дивана и подбежала к ней. Там за окном появился Чучело. Он нёс в железных лапах чёрный свёрток. Навстречу ему выбежал Чудило, быстро выхватил свёрток и побежал к дому. Минуты не прошло как Чудило уже был внутри осторожно положил свою ношу на пол в прихожей. На шум сбежались остальные дети. Панас зачем-то прибежал с железным прутом. Чудила осторожно развернул чёрную ткань и Галя вскрикнула. Внутри скорчившись лежал запёкшийся Клаус стиснув в руках коробочку.


— Сдох - скотина! — услышала Галя голос Панаса.


— Зачем ты так? Он же был нашим другом! — заплакала она.


— Да лучше бы этого гада муравьи сожрали. Хотя ладно. Мы сами его съедим, — злорадно ответил Панас.

Муля протестующе загудела увидев как Панас присел рядом с телом Клауса и с силой вырвал из его рук коробку. Оторвал вместе с пальцами. Почистил. Оглядел.


— Это КПК. Надо только зарядить. В подвале есть зарядка, — сообщил он

.

— Дайте нам по пальчику, — тихо попросила Эмма.


— Да вы что! С ума сошли? Нельзя есть людей! — возмутилась плачущая Галя.


— Их можно. Они сладкие. Мы, когда одни жили, находили погибших и ели. Они очень вкусные. Только надо успеть до насекомых. — объяснила Эмма.


— Держите, — Панас протянул каждому по оторванному пальцу.


Чудила пошевелил в воздухе своими щупальцами и неожиданно выхватил из рук мальчика КПК.


— Отдай! — возмутился Панас, но тот не слушал его. Изучил устройство, потом нашёл в своём теле нишу и вставил в неё.


— Блин! Теперь не узнаем, что там. — обиделся мальчик.


Чудила распрямился и замер. Внутри у него защёлкало.

Муля оттащила Клауса в зал и снова начала заворачивать в ткань.


— Не надо его выкидывать. Мы отнесём его в подвал — заявил Панас.


Муля покачала головой и грустно прогудела.


— Ага, не слушаешься? Приказываю! Отнеси то что осталось от Клауса в подвал, в наш штаб и оставь его там, — в голосе мальчика послышались злые нотки.


Муля покачнулась. Подняла свёрток и ушла.


— Это же Муля! Ты что творишь? — Галя вытерла слёзы и накинулась на него с кулаками.


— Не будь дурочкой! Он это заслужил! — Панас пытался защищаться прутом, но она была сильнее, вырвала оружие и дала пощёчину. Панас присел на корточки и захныкал:


— Ты одна тут дура… Всегда ею была… Не поняла ещё как так вышло, что Клаус детей мимо Мули провёл, а она ничего не сделала?


— Объясняй! — в гневе крикнула ему Галя потом повернулась к Эмме и Вятко — А вы… Прекратите есть пальцы, а то выпорю!


Они послушались её. Панас всхлипывал:


— Он увидел как Элька приказал Муле его выпустить на улицу…


А она тоже дура! Когда ей говорят слово “приказ”, - она слушается… Потом, когда Эльку принесли в подвал он первый понял, что тот… Засахарился и его можно есть… Мы все его ели!


— Даже Стэфан? — от этих слов у Гали опустились руки.


— И Стэфан твой!


Панас вытер нос и уже успокоившись продолжил:


— Нас застукал Скрытень и хотел переработать тело Эльки в компост. Только Клаус был хитрее. Он вызвался сам всё сделать, а нам велел достать банки. Там была давильная машина. Элька только снаружи как карамель, а внутри он жидкий. Мы выдавили из тела начинку, добавили сухих апельсиновых корок для запаха, а корочку оставшуюся сами съели. А вам досталось варенье. Вы все его ели и ты тоже!


— Ты врёшь!


— Не вру! — завёлся Панас — Попробуй его сама если не веришь? Он сладкий! А потом Клаус что-то тебе подсыпал…


— Как?


— Не знаю. Знаю, что подсыпал. Он не хотел, чтобы ты шла с нами.


А когда ты заболела, он сказал всем детям, что нужно уходить. Потому как может начаться эпидемия и Чудила залечит всех до смерти своими уколами. И только он один знает куда идти. В бункер взрослых. Идти всего три дня. Все поверили ему. Даже Стэфан. Он сказал ему, что ты лежишь почти мёртвая. Помнишь Чудила никого не пускал к тебе?


— А дальше?


— Дальше, мы собрали припасы. Клаус приказал Муле выпустить нас ночью, а самой идти нас искать в другой стороне. Мы и пошли за ним. Хотели увидеть взрослых. Он сказал нам, что у взрослых конфет и тортов просто завались. Что мы просто будем объедаться мороженым, а не жрать этих переработанных мух и червяков каждый день. Мы поверили ему, а он…


— Что он?


— Он оказался уродом! Он предал нас! Мы шли за ним три ночи. Днём прятались в брошенных больших зданиях. На нас нападали крысы. Их там целые полчища. А потом, он привёл нас в бывший торговый центр. Я не помню где это. Оставил нас и велел ждать его.


Панас помрачнел и замолчал.


— Рассказывай! — велела ему Галя — Рассказывай до конца!


— Нас нашли и схватили взрослые. Их было очень много. Они схватили всех нас и посадили под замок. И Клаус был среди них.


Он навёл их на нас. А потом… — тут Панас сглотнул слёзы.


— Они били вас?


— Нет. — помотал головой мальчик. — Хуже. Они выкидывали нас по одному на солнце и ели после того как мы там спекались. По одному. Они хотели сладкого. И Клаус нас ел. Он хотел, чтобы его считали взрослым.


— Это ужасно!


— Они смеялись над нами и кидали нам запёкшиеся куски. Они говорили нам страшные вещи. Говорили, что весь мир умер и что мы должны радоваться каждому прожитому дню поедая своих сладких товарищей. Они говорили, что это последний пир прошлой жизни. Потом остались только я и Стэфан.


— Они съели и Стэфана? — спросила Галя.


— Не. Не успели. Пришёл Чучело. Они выкинули нас на солнце, а Стэфан подобрал лист железа и накрыл нас обоих сверху. Солнце палило не так сильно и тогда они начали по нам стрелять. На шум пришёл Чучело и начал убивать их. Они ничего ему не могли сделать. Солнце, только немного обожгло мне спину и оставило дырки. Только вот Стэфан…Клаус боялся, что мы уйдём и стрелял по нам из оружия. Чучело успел защитить только меня, но Стэфана не успел. А потом этот гад убежал и ночью Чучело отвёл меня домой. Так, что нечего нам искать взрослых. Тут наше место.


—….Я верю в этих детей… Я верю, что у них всё получится, — раздался за их спинами знакомый голос. Дети с удивлением повернулись. Говорил оживший Чудила. Голос принадлежал учёному. Тому самому — рассказывающему лекцию о солнце и космическом облаке.


— ...Я не мог сделать для них большего… Государству они были не нужны...Мне так и сказали в министерстве...Не до сирот, сейчас… Я перевёз их в особняк губернатора, тот всё равно уже сбежал и всю последнюю неделю работал, чтобы они ни в чём не нуждались.

Я украл трёх старых военных роботов на брошенном складе и доработал их для выполнения функций учителей и нянек. Они будут заботиться о них... Немного укрепил дом. Свёз туда все окрестные припасы и научил робота-подземного инженера работать на ферме. Еды должно хватить. Самое главное, чтобы они не выходили из дома. Им нужно продержаться. Продержаться пока солнце снова не станет прежним. Я приехал к убежищу слишком поздно. Они избавились от лишних... Все кто попал под воздействие излучения и имеют покраснения на коже были признаны негодными… Я не верю...Они просто избавились от лишних ртов… Прощщщщ…


Повисло молчание. Запись прервалась. Чудила постоял немного раскачиваясь, вздрогнул и как ни в чём не бывало вышел на улицу.

Панас засмеялся:


— Ты поняла? Поняла, да? Клаус домой пошёл! К нам! Назад! Сволочь! Не приняли его в бункере!

Галя обессиленно опустилась на пол.


— И что же нам теперь делать? — спросила она.


— Можно сделать варенье из Клауса. Апельсиновые корки ещё остались. — предложил Панас.

Показать полностью
98

Барахland

Городок, в котором я живу, совсем маленький - всего на семнадцать с лишним тысяч человек, но в нём постоянно что-нибудь случается. Притом, как правило, нехорошее. Как-то так издавна повелось, что всевозможные маньяки, извращенцы и прочие социально опасные персонажи заводились не где-нибудь там в Ставрополе или Ростове, а именно у нас, в глухой провинции. Не удивительно ли? Из того, что происходило на моей памяти, могу назвать, например, бойню на Кольцевой 47 - отец семейства внезапно поехал крышей и зарезал свою спящую жену, тёщу и двоих детей, а после этого самоубился. Притом КАК самоубился - вспорол себе живот и яростно рвал наружу кишки, пока не истёк кровью. Ну или всего год назад - аллея на Фрунзе. Глухая ночь, парочка, оба в стельку пьяные. Видимо, решили уединиться в кустах. Наутро - два изуродованных трупа. Голова парня валялась в канаве в десяти метрах от тела, голову девушки так и не нашли. Убийца, кем бы он ни был, тоже не нашёлся. Один свидетель преклонного возраста, плохонький фоторобот. Уже год ищут по всему ЮФО, без толку.

Как вы уже поняли, в наших реалиях люди стараются лишний раз ночью по задворкам не шляться. Да и не только по задворкам, по улицам даже. После наступления темноты мало кого можно встретить гуляющими пешком, молодёжь особо храбрую, разве что. Днём все ходят по делам, с работы на работу, бабки сидят на лавочках, дети копошатся на площадках под строгим присмотром мамаш - и, в принципе, все живы, все довольны. Но только всегда была и сейчас есть одна категория людей, которым плевать на правила и которые постоянно сбегают из-под присмотра в самые НЕ подходящие для тусовок места - к заброшенным домам, в чащобу брошенного парка, на свалку. Подростки. К этой категории относится в том числе мой племянник Максим. Чрезмерное количество бродящих в организме гормонов вкупе с шилом в заднице делают его абсолютно неуправляемым четырнадцатилетним придурком, который уже незнамо какой по счёту раз просачивался на улицу "просто погулять" и исчезал на весь день. Часто он и вовсе по темноте домой возвращался. Сестра его наказывала, конечно, но это было бесполезно. Когда перестали выпускать из дома - стал сбегать с последнего урока до того, как его заберут. Я почти наверняка могу сказать, что он там с компанией таких же непутёвых тайком пил пиво или даже что-то покрепче. По возвращении от него вечно разило мятной жвачкой, будто он пытался скрыть подозрительный запах. Что поделать, свою голову не приставишь...

Насколько мне было известно, сбегал Макс чаще всего в одно и то же место, которое в его среде называли Барахолкой или Барахland'ом. Уж не знаю, отчего такое название прицепилось к несанкционированной свалке под окнами заброшенного вытрезвителя - может быть, крупный бытовой мусор, бывший на этой свалке в изобилии, на их сленге называли барахлом. Находилось это безобразное местечко в запустелом дворе в трёх кварталах от нашего дома, и для всех местных подростков там было словно мёдом намазано. Что же так их привлекало? А неясно. Если придерживаться версии про распитие алкоголя, видимо, изолированность Барахолки, её закрытость от посторонних глаз. Я как-то раз ходил туда, осматривал местность. Двери вытрезвителя - одноэтажного сарайчика, облицованного серым, потрескавшимся гипсокартоном - давно были выбиты. Внутри под обрывками глухих занавесок ещё стояло несколько коек, вокруг которых были разбросаны пачки из-под сухариков, чипсов и прочей вредной сухомятины. Интересно, как кто-то в этой затхлости и вони умудряется невозмутимо есть чипсы. Банки из-под газировки, пивные бутылки тоже были, но не сказать, что много. Нехорошее место, всё равно. Двор, как правило, пустует. Лишь изредка можно увидеть местных жителей-пенсионеров, неторопливо прогуливающихся до мусорки и обратно. Неусыпными стражами Барахland'а были и остаются лишь возвышаюшиеся над ним трубы котельной.

Была ещё одна вещь, из-за которой сестра сильно беспокоилась, когда этот дурень в очередной раз надолго пропадал. Как-то так сложилось, что Макс дружил с Коленькой. И, по факту, был его единственным другом. Коленька этот - старший сын местной шлюхи, пытавшейся в одиночку воспитывать пятерых детей от разных самцов, имён которых она, кажется, не то что не помнила - не знала никогда. Ключевое слово "пытавшейся". Ничего не скажу, её потомство всегда выглядело здоровым, сытым и было адекватно одето. Но только внимания она им не уделяла от слова совсем. Дети росли как трава. Я даже не уверен, ходили ли они в школу. Младшие, наверное не ходили, потому что две сестрёнки, лет шести и восьми, все будни напролёт торчали во дворе, пытаясь хоть чем-то себя занять, и заодно нахватывались всякого от не очень трезвого дворового контингента. Знаете, когда маленькая девочка, спотыкаясь и падая, вместо того, чтобы хныкать и звать маму, начинает своим тоненьким голосочком материться на чём свет стоит - не понимаешь, как реагировать. Грустно, конечно.

Ладно, что-то я ушёл не в ту степь. В общем, Коля этот был козлом отпущения. Не столько даже из-за своего происхождения, сколько из-за того, что воровал он. Притом воровал даже не деньги, а книги, всего-навсего. В основном обычные учебники - мать ему не покупала же. Дожидался, когда школота посбрасывает на траву портфели и побежит налегке дурачиться, и шарился в них. Любознательный был, любил читать. Ну и когда выяснилось, кто книги крадёт - не стало житья пареньку. Началась какая-то вакханалия, настоящая травля: каждый стремился нагадить Коленьке посильнее, как-нибудь унизить, подставить, порой и просто били его. Стаей собирались и избивали бедного пацана, который находил в себе силу воли, чтобы терпеть все издевательства. Он просто поднимался с колен, облизывал разбитые вкровь губы и уходил дальше по своим делам с ничем не омрачённым выражением лица. Максим пытался защищать друга, но заканчивалось тем, что увестые пинки дворовых задир доставались и ему тоже. Они с Колей всегда были в меньшинстве. Порой под моими же окнами кипели такие разборки, что я всерьёз волновался, как бы племянника там совсем не пришибли.

Хуже было, когда компания этих подростков уходила всей кучей в Барахland. Там они были одни, без намёка на присмотр, и бояться нужно было даже не одичавших собак или каких-нибудь маньяков-каннибалов, захотевших отведать молоденького мясца, а того, что сами малые перессорятся и в запале драки поубивают друг друга каким-нибудь металлоломом. Макс, по всей видимости, тоже в этих сходках участвовал. И Коля ходил туда же. Когда тусы случались в моём дворе и я мог наблюдать за тем, что происходит, он держался в стороночке, но в то же время не бежал без оглядки, завидя своих мучителей. Даже шансы в очередной раз нарваться его не останавливали - видимо, одиночество для него было страшнее любых издёвок. В какой-то мере я его даже понимаю. Выть волком совсем одному, зная, что где-то веселятся, танцуют под модные треки, спорят и проспаривают, пытаются подкатывать к девочкам. Да, девочки тоже ходили на эту свалку. Я знал, буквально тушёнкой чувствовал, что добром не кончится. Но ничего не предпринимал. Да, я в курсе, что я трусливая тряпка. Откосил от армии, пишу код на дому, в уютной тёплой квартирке за железными дверьми. Ничего не поделаешь.

Плохое случилось этой осенью, в сентябре. Барахland был в трёх кварталах от дома (кажется, я уже это говорил), но даже из моего окна всё было отлично слышно. Надрывный крик боли, рычание собаки, два девчачьих голоска визжали от ужаса, созерцая расправу. Даже треск рвущейся одежды доносился до форточки по влажным после ленивого осеннего дождя сумеркам. Я пытался делать вид, что это меня не касается. Смотрел в свой тусклый монитор с унылыми разноцветными строками, сдерживаясь, чтобы не косить взглядом в окно. Но тревога - такое простое и понятное человеческое чувство - неминуемо сгустилась внутри и липким чёрным комком подступила к горлу. Я перестал щёлкать клавишами и внимательно вслушивался в эти ужасные звуки, боясь услышать вопль племянника. В тот день он снова улизнул. К счастью, обошлось. Раздались звуки хлёстких ударов, собака заскулила. Кто-то из мальчишек зарычал от досады, другой выплюнул с чувством пару ругательств, но оба они быстро заткнулись. Больше я ничего не мог разобрать. Из-за того, что я так внимательно прислушивался к происходящему на улице, барабанные перепонки натянулись до предела, как и нервы, и потому внезапный стук в дверь заставил меня подскочить в кресле и пролить на ковёр остывший чай. За дверью топтался на месте, растянутый вширь кривой линзой глазка, Максим. Он выглядел напуганным.

Я небрежно отпёр двери и встретил его со словами, мол, какой же он говнюк мелкий, что шляется до темноты где ни попадя, но он, перебивая меня, едва ли не крикнул:

- Быстрее, вызови скорую! Кольку подрали!..

Он запыхался, голос у него дрожал. Мне показалось, он плачет. Следом за племянником в квартиру ввалился этот беспризорник. Рукава в лохмотья, кисть левой руки тоже в лохмотья... Правой рукой он зажимал левое ухо, и из-под ладони струилась кровь, залившая уже всю куртку по грудь.

- Только маме не рассказывай, она меня убьёт, она меня убьёт... - ныл Макс, путаясь у меня под ногами, пока я пытался оказать Коле хоть какую-то помощь. Пакет с замороженным фаршем, перекись, бинты. Кровь не останавливалась. Когда он убрал ладонь, мне сделалось плохо: ухо было почти полностью оторвано, висело на тонком лоскуте кожи.

- Ничего, не страшно. Я же не оглох, всё слышу. Больно только, - Коля, весь окровавленный, бледный, как смерть, легонько улыбнулся, и боже, как это было страшно... С этой его словно замороженной мимикой он походил не то на зомби, не то на призрака, носящего своё тело в том плачевном состоянии, в котором оно было на момент смерти.

Наконец приехала скорая, мальчишку повезли в травмпункт. Его требовалось сопровождать взрослому человеку, поэтому поехал со мной - зная его маман, можно было не ждать, что она удосужится уделить внимание раненному сынку. По дороге кое-что вскрылось: собака, напавшая на Колю... это была не бездомная собака. И она не просто так напала. Этой весной Сергею - главному местному задире, который больше других издевался над Коленькой - родители подарили щенка. Беспородного, но что-то в нём определённо было намешано от бультерьера: крепенький, морда как у свиньи, глазки-бусинки. Но не будь обманут милым внешним видом этого существа. Подавляющее большинство бултерьеров - тупые монстры, которых люди почему-то иногда содержат в качестве питомцев. Дарить такого щенка пацану, склонному к насилию, было в перспективе очень плохим решением. Хотя я не в праве кого-либо обвинять. Подозреваю, что родители даже не догадывались, что он вытворял, пока никто из взрослых не видит. И вот Серёга, оборзевший от безнаказанности и совершенно утративший понимание грани дозволенного, натравил теперь уже молодого дурного пса на беззащитного пацана. Ему повезло, что у остальных ребят здравый смысл всё же сохранился. Они оттащили собаку, а самому Серому, по всей видимости, набили рожу - после я его видел с синяком под глазом.

Из травмпункта Колю первым делом быстро потащили в хирургию пришивать оторванное ухо, пока оно было ещё пригодно. Потом загипсовали руку. На осмотре выяслилось ещё и то, что ключица у него была давно сломана и нормально не срослась, сформировав подобие дополнительного сустава. По словам врача, пареньку было больно даже просто шевелить рукой. Лечение этой застарелой проблемы уже не было срочным и не входило в программу "скорой помощи". Нужны были некоторые документы, страховой полис и направление из поликлиники, кажется, это так называется, не помню - сам, к счастью, на здоровье не жалуюсь из всех врачей посещаю разве что окулиста. И вот тут встала проблема: оказывается Коля не был определён ни в местную поликлинику, ни в какую-либо из райцентровских, и полиса у него тоже не было. Пробили по базе, и ничего. По нулям. Сомневаюсь, что он вообще когда-либо бывал на приёме у врача до того дня. Я объяснил медперсоналу, что никаким родственником ему не прихожусь, и попробовал в двух словах пояснить за ситуацию в его семье. От моего откровения у них глаза полезли на лоб. После некоторой возни полис пацану всё же великодушно заказали и отправили его перебинтованного домой, но...

Наверное, я зря это вот так просто вывалил всё врачам. Они, как назло, оказались людьми ответственными и "сочувствующими". Во всём дворе ведь никто за эти годы не решался настучать властям на неблагополучную семью. Никому не было до них дела, они жили словно за ширмой, в слепой зоне. А теперь... Не прошло и недели, как к шлюхе приехали из органов опеки. Чужой автомобиль надолго во дворе не задержался. Увезли всех пятерых. Мамаша сперва сопротивлялась, но потом поняла, что бесполезно, и растеряла весь энтузиазм. Стояла и опустевшими, потухшими глазами смотрела на то, как её плачущих и барахтающихся детей запихивали в машину. Коленька сопротивлялся сильнее всех. Кричал, что у него здесь дом, и друзья, и Тузик... У него, оказывается, тоже была собака. Приручил, прикормил бродячего кабысдоха какого-то. Стояла так несчастная мать ещё долго после того, как машина уехала, а потом поплелась в дом. Кажется, она была нетрезва. В иной ситуации я бы много не думал о том, что из этого получилось, но я тушёнкой чувствовал, что виноват в этом сырборе. Именно я - кто же ещё? С другой стороны, приют всё же лучше, чем такое вольное, беспризорное существование. Там, возможно, у них у всех появится шанс стать нормальными людьми.

Прошло ещё около месяца, возможно, чуть больше. Ночи неотвратимо становились холоднее, и трубы котельной наконец задымили, кипятя жидкую ржавчину в старых батареях. Именно в это противное, межпогодное время по двору прокатился слух, что Коленька сбежал из детского дома. Это звучало так, как будто он сбежал из тюрьмы: отчасти с пренебрежением, отчасти с опаской. Слух распространяли, как можно догадаться, подростки. От Макса я узнал, что Колю якобы видели в нашем районе в сумерках, и не где-нибудь там в подворотнях - именно на Барахолке. Его рука всё ещё была в гипсе. Я предостерёг племянника, чтобы он не пытался за ним гоняться. Зная его, можно было предположить, что он однозначно захочет повидаться с товарищем, но самому этому товарищу по-хорошему нельзя было ни с кем контактировать. Он был в бегах, он скрывался. Что-то снова заставило меня думать о нём. Тягучими вечерами я куковал у себя в комнате, слушал собачий вой за окном и гадал, как Коля выживает на воле. Как добывает пищу, где ночует. Может быть, шарит по мусорным бакам и делит с кошками подвалы. Хотя он изначально был приучен к беспризорной жизни... Но крыша над головой у него была, хоть и негостеприимная. Я долго и безрезультатно гадал, зачем же он сбежал, а потом забыл об этом.

Просто мне быдо очень жалко пацана. Бомжей у нас в городке практически нет, а те, что заводятся, ну... не выживают долго. Последнего серийного убийцу у нас выловили четыре года тому назад, и он специализировался именно на бездомных. Семь трупов на одного, подлавливал пьяных, или спящих... У него даже не было никаких мотивов, ему, блин, просто нравилось убивать людей. Это ещё полбеды. Если полиция хоть как-то справляется со своими обязанностями, то службы по контролю за безнадзорными животными у нас просто нет. Конкретно моему району повезло, потому что здесь не базируется ни одна стая, и по крайней мере днём можно спокойно и уверенно гулять по улицам. А по другую сторону от реки, бывает, прямо на оживлённом тротуаре нападают. Больше всего страдают дети и пожилые люди. Хотя как на этих псов посмотришь - десять раз подумаешь, а под силу ли с ними взрослому мужику справиться? Порой кажется, что нет. На городских улицах выживают сильнейшие, вот они и остались, исправно размножаются каждый год, крепкие псы, чем-то напоминающие овчарок. Даже "догхантеры", которые у нас появились, если память не изменяет, в 2014 году, не смогли их одолеть. Иногда я всерьёз думаю, что наш город проклят. И Фёдорович отчасти эту мою точку зрения разделяет.

Ах да, я же вам совсем забыл рассказать про Фёдоровича. Какое упущение! В общем, наверное, у каждого двора есть свой чудак-пенсионер, проповедующий разнообразные теории заговора, политику, суеверия и прочую дичь, порой прилюдно. И у нас вот был Геннадий Фёдорович. Он по обыкновению заседал на скамейке во дворе, страшно ругал Америку, но при этом, по моему личному наблюдению, любой водке предпочитал бурбон. Так вот, он был уверен, что город стоит на некоем разломе в земной коре, из которого сочится "негативная энергия". Отсюда, по его мнению, и общее неблагополучие, и преступность, и периодически сходящие с ума "слабые личности", и микроклимат гадкий, и монстры. Последний пункт вообще был его излюбленной темой. Его историями о разнообразных жутких тварях, якобы существующих бок о бок с нами, можно было заслушаться. И всё было бы ясно как день, если бы он говорил о каких-нибудь нормальных мифических существах вроде упырей-вурдалаков, оборотней, леших, йети и прочих таких, но нет же! Откуда он своих образин вытаскивал, я не знал: искал о них в интернете и ничего не находил. Про медуниц он рассказывал, которые расклёвывают черепа пасечникам, про симопсов, про кожаных котов каких-то, которые ползают по вентиляции и разносят по квартирам споры чёрной плесени... Грибком у нас многие дома страдали. Интересный дедок, да.

Собственно, я бы не знал об этой причуде соседа так подробно, если бы не довелось один раз с ним спорить на эту тему. Помню, как-то раз он сидел у себя на скамейке, а я вышел во двор размяться немного, а то засиделся в четырёх стенах. Услышал, что он что-то про симопсов снова ворчит, и из чистого любопытства начал у него спрашивать побольше.

- Эх, вот во что сейчас молодёжь верит, - говорит. - Рейки там, слендермены... херня пиндосская. Всё это басни. А у нас, известно дело, существуют, вполне себе существуют ЕЖики и БАЖики...

От этих слов у меня тогда перед глазами мгновенно раскрутился старый клип на песенку "Йожин с бажин". То ли болгарскую, то ли чешскую, не помню. Я не сдержался и хихикнул.

- А чо ты смеёшься? - Фёдорович, кажется обиделся. - Это вполне себе общепринятые аббревиатуры - естественные животные, типа кошечек, собачек и всего того, к чему мы привыкли, и биологически аномальные животные. Реликты, мутанты, а то и вовсе искусственно созданные. Вот, взять хотя бы тех же симопсов - слышал, два дня назад женщину на набережной загрызли? Насмерть... Твари проклятые, никакого житья от них нет. Горло разодрали, горррло! Запомни, юнец: когда нападает собака, она кусает за руки или за лицо, а когда нападает симопс - вцепляется сразу в глотку, чтобы ты не смог закричать...

На самом деле женщину, возвращавшуюся с базара с сумкой продуктов, загрызла стая собак.

Когда в начале ноября куда-то пропал пёс Серёги, первой моей мыслью, естественно, было "завалили догхантеры". Доигрался, довыпускал своего монстра на вольный выгул. Но тушки собачьей нигде не могли найти, тогда моя мысленная версия номер один сменилась на "загрызли бродячие псы". Я лично видел как эти зверюги натурально жрали кошку, выволокли её за задние ноги из-под машины и начали разрывать на части. Так почему бы не случится каннибализму? Никогда ведь не знаешь, чего от этих собак ждать. У Фёдоровича, как обычно, во всём были виноваты симопсы. Вместо того, чтобы по обыкновению тусить со всеми в Барахland'е, Сергей целыми днями нарезал круги по району, обшаривая каждый закоулок и надрывно выкрикивая имя своего недо-бультерьера:

- Абрэк! Абрэк!

Я подолгу сидел у себя за компом, потому что в то время меня наняли для работы над одной инди-игрой, и вынужден был выслушивать всё это, и, наверное, впервые мне стало жаль Серёжу. Всё-таки любил он эту псину. Наверное, у меня слишком много свободного места в мозгу, что я так часто задумываюсь о совершенно чужих мне людях.

- Абрэк! Абрэк!..

Так продолжалось с двух часов дня до темноты... не знаю, дней пять, может шесть. Потом крики стихли. Нет, Абрэк не нашёлся, ни живым, ни мёртвым. Сергей пропал.

Это событие оказалось мне неожиданно близко. Вряд ли вы можете представить, насколько становится не по себе, когда всю жизнь думаешь о том, что твою улицу беда минует, а потом раз! - и вот она, беда-то, прямо в доме напротив... Моя сестра живёт в этом доме. А я живу один. Родители давно перебрались в деревню, подальше ото всех этих ужасов. Мне и прежде бывало очень одиноко по вечерам, но тогда стало вовсе невыносимо. Не знаю, что на меня нашло, но я попросился к сестре пожить недельку. Она была не против. Так что всё происходящее я наблюдал даже с более близкого расстояния, чем мог бы из своей укромной норы. Полицейские опрашивали всех дворовых на тему того, где Серёжа обычно гулял, с кем общался, чем увлекался, и т.д., и т.п.. Конечно же, они быстро разузнали про Барахland. Прочесали там каждый сантиметр, осмотрели и чердак вытрезвителя, и полуразвалившийся сарай, и все окрестные гаражи прошерстили. Знаете, что они нашли? Браконьерскую чёрную икру. Но не мальчишку. Никаких признаков его присутствия. Искали они так вместе с волонтёрами, всем скопом четыре дня. Загрызли собаки? Даже если сожрали бы совсем, остались бы как минимум кровь и обрывки одежды. Проверены были и все канализационные люки по району, те, что шатались или были открыты, осмотрели и изнутри тоже - и снова ничего. На пятый день было решено расширить область поисков, а двое полицейских остались дежурить на Барахолке ночью. Начали спрашивать про подозрительные, незнакомые автомобили. Пошли слухи, что Серёгу похитили.

На вторую же ночь дежурства на свалке выловили Коленьку. Где он всё это время так успешно скрывался, отвечать он отказался. Я почти уверен, что перед тем, как возвратить беглеца в детский дом, его допрашивали со всей строгостью. Так уж получилось, что эту новость я узнал первым. Рассказал сестре и племяшу за чаем после припозднившегося завтрака, и знаете... Максим очень странно отреагировал. Новость для него, как для единственного друга этого оборванца, должна была быть грустной. Но то, что увидели мы с сестрой, грустью было никак не назвать. Это был страх. Едва я заикнулся про то, что его будут допрашивать как вероятного свидетеля, он замер, чрезмерно крепко сжав в пальцах чайную ложку. Макс думал о чём-то, и по мере хода мысли в его глазах нарастал ужас. Когда я спросил, что случилось, он просто сказал, что не хочет чай, и ушёл в свою комнату. Мы остались на кухне вдвоём. Это был повод для серьёзного разговора. Сестра рассказала мне, что в тот вечер, когда исчез Сергей, Максим возвратился домой поздно - тихим, бледным. Да и всю эту неделю он был сам не свой. Я, правда не заметил никакой разницы, но, в конце концов она его мать, ей должно быть виднее. У меня начали зарождаться ещё больше неспокойных мыслей. Неужели мой родной племянник в этом замешан? Коленька... Вот у кого-кого, а у него была более чем очевидная мотивация. Ненависть. Месть. Из-за него вся его привычная жизнь пошла под откос, терять было нечего.

Надолго моего терпения не хватило. Вечером того же дня, когда сестра уехала по делам, я без стука вошёл в комнату Макса и сел на табурет напротив его кровати. Он, оторвавшись от телефона, таращился на меня ошалевшим взглядом, но молчал.

- Выкладывай, - говорю.

Повисла тишина, продержавшаяся минуту-другую. Он не желал отвечать.

- Я ведь внятно сказал. Твоей матери нет дома, она ничего не услышит.

- А ты ей расскажешь. Ты копам расскажешь!

- Ты считаешь, я такой смелый?

Мальчика вскочил с места и рванул к двери. Я с трудом успел схватить его за рукав и усадил, брыкающегося, обратно на кровать.

- Ключ у сестры, - говорю. - Второй у меня. Если выпрыгнешь в окно, лечить тебя никто не будет.

- Его посадят! Ему уже есть четырнадцать!

- За содеянное нужно отвечать, - хладнокровно ответил я. - И он ответит. Его уже поймали, так что терять нечего. Тебя я знаю, ты дурак, конечно, круглый, но никак не убийца. А теперь выкладывай. Только тогда племянник наконец понял, что не отвертится.

- У Коли есть тварь. Ручная. Тузиком зовут. Он сначала пса серёжкиного ей скормил, а потом и его самого. Я не знал, честно...

Макс всхлипнул. Он приготовился плакать, чтобы вызвать у меня жалость. Старая, детская привычка.

- Мы вечером встретились, он мне сказал, что Серёже нужно отомстить. Сказал, что где-то на Барахолке есть глубокая яма, что мы его обманем и заставим туда спуститься, а потом лестницу унесём, и пускай он там до утра кукует. Сказал, что у него рука всё ещё болит, и что он один лестницу не дотащит. Я согласился ему помочь. Сержа мы быстро нашли: он ходил с фонариком, всё свою собаку звал. Увидел Колю, удивляется, мол, ю, чмо ходячее, чё припёрся, а тот ему говорит - знает, где его Абрэк. И за нами он пошёл без разговоров. Ну и привели мы его к яме. Честно, я и знать не знал, что там она есть. Сколько раз мимо ходил, не было! И вниз лестница уходит. Серёжа наклонился и посветил вниз фонариком - а там на дне ошейник валяется. Видимо, его пса ошейник. Он вниз едва ли не летел, снова кричал, звал Абрэка. Там внизу какой-то туннель, он пошёл по нему глубже, а мы с Колей вдвоём вытащили лестницу... Пока уносили её подальше, Серж понял, что произошло, и начал нам снизу орать, какие мы ублюдки. Знаешь, что Коля сделал? Он эту яму просто накрыл сверху листом фанеры. Наглухо. Сверху надвинул поддон, на него положил шифер, а сверху ещё и розовую тумбочку взгромоздил. Я ему говорю, типа, зачем ты так стараешься, всё равно утром ему лестницу вернём, вернём ведь? И тут снизу раздался ТАКОЙ вопль... После не было уже никаких криков, никаких звуков снизу... Клянусь, я не знал, что так всё закончится!..

Максим плакал. Я ему почти верил.

- И что это было? - спрашиваю.

- Да не знаю я, не видел, всё же закрыто было! Я там чуть в штаны не наложил. Коля сказал, что внизу живёт Тузик, а Серёга стал для него ужином...

Мне оставалось лишь вздохнуть. Я оставил племянника в покое и ушёл к себе в гостинную.

Я не привык верить в чудовищ. Но знаете, тогда я уже не вполне ясно понимал, во что мне верить. Я сложил ноутбук и лёг спать в надежде, что мой мозг за ночь систематизирует полученную информацию и приведёт меня к логическому решению, но вместо этого он просто не давал мне заснуть. Голова была перенасыщена вводными данными. Я думал о том, почему в нашем районе так мало бродячих собак. Почему так редко показываются на глаза бездомные кошки. Сколько у нас по ближайшим окрестностям было необъяснимых исчезновений детей и подростков? Даже не залезая в интернет, я вспомнил три случая. Особенно уцепился за последний. Уже не вспомню, как звали того паренька, но он был "диггером", то есть шарился по подвалам, бомбоубежищам и прочим подземным структурам. Вот он и не вернулся однажды с очередной своей вылазки. Может, его тоже сожрали? Из того, что я когда-либо слышал о подземных чудовищах, самое близкое - таинственный зверь из Кобякова городища в Ростове. Когда-то очень давно смотрел передачку об этом. Якобы в древних катакомбах живёт ящер, похожий на крокодила, только в шерсти и с большими клыками. Он якобы похищал у местных скот, а когда в сорок девятом году вниз на разведку пошли солдаты - нашли потом только растерзанные тела, кто-то, вроде как, даже пополам был перекушен. Никогда не верил в такую чушь.

На следующий день я всё же решил пойти за советом к "специалисту" в данной области. Найти Геннадия Фёдоровича было несложно, так что я спросил у него про существо, живущее под землёй, которое может съесть и собаку, и человека.

- Чего это ты вдруг в загадки решил со мной поиграть? - дед рассмеялся. - Знаю я, к чему ты клонишь. Да, есть такой зверь, живёт под землёй и человека умеет сожрать целиком, не оставив и косточки! Зайцеголовиком зовётся, по-мудрёному - Lepocephala pilosa. Реликтовый зверь, ещё со времён динозавров доживает. Может быть ты слышал, что в Крыму рыбаки встречают иногда диковинного морского змея: он весь бурой шерстью покрыт, а голова у него заячья. Наверное, он нашим обыкновенным, норным, ближайшим родственником приходится...

Эти слова меня ничуть не успокоили. Даже если я мог допустить, что мальчишку сожрала неведомая тварь, суть была не в этом. А в том, что я знал, кто виновен в случившемся, и ничего не делал, чтобы помочь правосудию. Да, вы снова можете ткнуть в меня, сказать, что я тряпка, что боюсь связываться с полицией. Да, это так. Но речь всё-таки шла о моём племяннике, а не о ком-то постороннем. Виноват он, хоть не ведал, что творит... Я много думал о том, в какой форме мне придётся давать показания. Письменно ли, или может быть за полиграф посадят. Боялся, что соврать не смогу. Не смог бы. Откуда бы я в таком случае знал о деталях произошедшего? В то же время я не мог оставить всё как есть. Совесть просто уничтожала меня изнутри.

Продолжение в комментариях

Показать полностью
152

Фредди 6.4 (Фредди мёртв)

Фредди 6.4 (Фредди мёртв) Крипота, Мистика, Хороший мальчик, Черный юмор, Стереотипы, Фанфик, Длиннопост, Авторский рассказ

Фредди 6.3

Фредди 6.2

Фредди - 6 часть -1



Джерри в ужасе отползал. Саймон приближался, почти нависая над ним. Фредди вытащил из кармана рогатку и прицелился, не обращая внимания на взвизги своего друга. Как только упырь открыл рот -он выстрелил. На Джерри посыпались обломки выбитых зубов.


— В первый раз такое вижу, — послышался чей-то голос.


Саймон замер, словно его выключили, а Джерри неожиданно почувствовал как его поднимают за шиворот. Фредди не растерявшись снова зарядил рогатку.


— Напрасно стараешься. Серебром меня не убить, — прошипел вампир. Он появился прямо из воздуха и теперь использовал Джерри в качестве живого щита. Джерри пытался кричать и дрыгал в воздухе ногами.


— Меня нельзя убить серебром, чесноком или распятием. Я не боюсь солнечного света. Только осины, но я не чувствую чтобы она при тебе была. — продолжал вампир.


— Я всё-таки попробую, — отозвался Фредди и выстрелив серебряным шариком угодил монстру в левый глаз. Вампир плотоядно улыбнулся. Серебро действительно не причинило ему вреда.


— Во тьме ночной

— При свете дня

— Вам не укрыться от меня…


— шипя процитировал он, бессовестно использовав плагиат другого стихотворения.


Фредди пошарил в карманах и извлёк пару баллистических ножей.


— Ну-с, я вынужден откланяться. Я должен принести Рэнди свою добычу, — произнёс вампир и расправил огромные перепончатые крылья.


— Э - нет. Твой противник я.


— С тобой уже покончено. Отправляйся на тот свет мальчик. — улыбнулся вампир и в этот момент Фредди почувствовал острую боль в правой ключице. Его глаза стали круглыми от удивления, он попытался повернуться, но тут силы оставили его. Существо подкравшееся к нему сзади показало множество тонких зубов похожих на белые иглы. Фредди схватился за место укуса, его повело и он упал на траву.


— Фредди!!! — закричал в ужасе Джерри.


— Делов-то: на один укус, — прошипела большая, с взрослого человека, ящерица стоявшая на задних ногах.


— Он умер? — уточнил вампир.


— Конечно. Мой яд убивает за одну секунду. Рэнди будет доволен.


— Гады! Твари! Мерзавцы! — Джерри пытался вырваться, но хватка вампира была каменной.


— Выпей уже его кровь! — посоветовала ящерица — Он слишком громко кричит.


— Как скажешь, — вампир обнажил свои клыки и тут Джерри зажмурившись пожелал, чтобы тот не смог причинить ему вреда.


Зубы вампира клацнули в миллиметре от его шеи.


— Не понял? — удивился вампир и попытался укусить снова. Мимо. Снова попытался и снова мимо.


— Ты чего с едой балуешься? — спросила ящерица.


— Я не специально! У меня не получается его укусить! — пожаловался вампир и продемонстрировал — Вот!


Он предпринял ещё одну бесплодную попытку, после чего злобно развернул мальчика к себе лицом и возмутился:


— Что в тебе такого?


— Шею с мылом помыл, — дерзко ответил ему Джерри — Джонсон и Джонсон. Убивает любую заразу.


— Ладно, пусть с ним клоун сам разбирается, — решил вампир и велел — Ящер - забирай свою жертву и пошли. Нас ждёт награда.


Ящер опустил свой взгляд на труп Фреда, но там было пусто.

— Он исчез, но как? — зашипел он.

Раздался выстрел.

—А вот так, — ответил Фред поднявшись с земли в метрах десяти от него держа в руках обрез, — Фуфловый у вас яд. Полная ерунда по сравнению со стряпней моей мамочки.


Ящер промолчал. Заряд картечи оторвал ему голову. Вампир увидев, что произошло с другим охотником, тревожно забил крыльями и подхватив свою жертву скрылся в ночном небе.


— Фредди...Паси…— донёсся с небес слабый крик.

——————————————————————————————

Сандей прогуливалась по опустевшему лагерю. Охотники веселились в парке Аттракционов, но её это мало заботило. Она побывала в комнате, предоставленной ей для проживания и среди личных вещей нашла старую кожаную сумку полную шприцов и разноцветных склянок. Она удостоверилась, что все в полном порядке и забрав сумку шла через лагерь мимо дома вожатых.

Дом вожатых был самым высоким в лагере. Тут был зал общих собраний и библиотека. Сейчас он пустовал. Окна были выбиты, а стены измазаны кровью жертв и краской. Охотники развлекались. Они даже забросали туалетной бумагой ближайшие деревья.


Когда над её головой пролетел вампир нёсший в когтях визжащего от страха Джерри она с удивлением подняла голову. Вампир пытался укусить мальчика, а тот отчаянно сопротивлялся.


— Джерри? А я думала он сдох? — пробормотала Сандей.


Вампир крутился в воздухе и всё никак не мог зацепить мелкого крикливого поросёнка. Он так увлёкся, что не заметил как влетел в окно третьего этажа. Сандей постояла задумчиво, а потом побежала по направлению к главному входу.

——————————————————————————————

Джерри очень сильно ударился спиной. Он пришёл в себя. С потолка сыпалась пыль и крошка. Где то рядом ругался и ползал вампир, крыло которого придавило упавшим книжным шкафом.

Джерри очень хотелось жить и он побежал. Единственная лестница, попавшая ему на глаза, вела наверх и он недолго раздумывал.

Он выскочил на крышу, огляделся и морщась от боли закрыл за собой железную дверь. Потом подпёр её детским стульчиком.


— Этот стул для Салли! — послышался недовольный голосок и по спине у мальчика поползли мурашки. Только не она! Он еле нашёл в себе силы повернуться и посмотреть. Да. Это была та самая девочка. На крыше дома вожатых она организовала себе детское чаепитие. Тут стоял круглый столик и стулья с плюшевыми игрушками. Девочка разливала чай из декоративного чайничка в маленькие чашки.


— И-извини — заикаясь произнёс Джерри.


— Я и не обижалась, — ответила девочка. — Ты очень вовремя пришёл Джерри. Салли соскучилась по тебе.


Она закончила разливать чай и показала мальчику свою страшную куклу.


— Здесь так одиноко. С нами никто не играет. Мы всё время одни.


— Ага, — Джерри подбежал к краю крыши и понял, что прыгать вниз не вариант.


— Джерри, садись к столу. Мы украли в столовой торт и сейчас съедим вместе. — пригласила его девочка.


— Ты не собираешься меня убивать? — с подозрением спросил он.


— Зачем? Салли убивает только тех кто ей не нравиться. — пожала она плечами — А ты ей нравишься. Хочешь конфет?


Джерри оглянулся на стол и в животе предательски заурчало.


“Хоть наемся перед смертью”, — подумал он и решившись уселся за стол не дожидаясь девочки, принялся уплетать сладости за обе щёки.


— Джерри, нужно предложить и остальным гостям — потребовала качая головой девочка.


— Спасибо...мммм... добрая Салли. Дай бог тебе... ням-ням, — отвечал с набитым ртом Джерри.


Девочка от таких слов смутилась и прикрывшись куклой подвинула к нему бутылку:


— Ну раз ты так голоден… Вот лимонад...Не ешь всухомятку…


Джерри рывком открутил крышку и чуть не захлебнулся от жадности и ударивших в нос пузырьков газа. После нескольких глотков на него напал приступ икоты.

В этот момент появился вампир. Хлопая крыльями он приземлился на крыше.


— Вот ты где, жертва!


— Ик! — признался Джерри.


— Я освежую тебя, а из кожи сделаю барабан!


— Ик-ик!


— Я оторву тебе  голову!


— Иииик!


Джерри бросился к двери выхода.


— Пришёл твой смертный час, поросёнок! — вампир поднялся в воздух и пафосно распростёр свои крылья.


Девочка, сидевшая до этого очень спокойно, махнула в сторону вампира своей куклой и того просто смело с крыши. Он улетел вниз бестолково размахивая своими крыльями.


— Джерри мой! — громко объявила она.

———————————————————————————————

Сандей нашла лестницу ведущую на второй этаж и тут, на её глазах, лестница рухнула, а её саму чуть не придавило.


“Дела, — подумала она, — И как теперь подняться наверх”?


———————————————————————————————

На верхнем этаже, куда забежал Джерри, разгорелась нешуточная драка. Вампир боролся с Салли. Девочка, при помощи своей куклы швыряла вампира об стены, уронила ему на голову люстр, запихала его в шкаф. Вампир был неистребим. Ничего на него не действовало. Раны причиненные ему, затягивались за секунду, оторванное крыло приросло обратно. Он всё наступал и наступал. Наконец улучив момент он поймал девочку за волосы и торжествующе поднял в воздух. От боли она заплакала и отпустила куклу.


— Жалкая мразь! — прогремел вампир — Ты пошла против своих! Хоть я и не должен убивать других охотников, но за твои проделки меня не осудят. Я убью тебя, а затем и этого наглого поросёнка. Смиритесь! Ваша смерть неотвратима!


— Твоя тоже! — послышался голос Джерри — Отпусти её кровосос летучий!


— Кто это там пищит? — ухмыльнулся вампир оглядываясь в поисках мальчика.


— Я! Джерри — убийца вампиров! Ученик самого Фредди! Пора тебе получить по заслугам. Осина по тебе, аж изрыдалась вся.


Пока вампир и Салли боролись между собой, он пожелал себе арбалет с осиновыми болтами. И умение стрелять без промаху.


Джерри нажал на спусковой крючок и вампир почувствовал неприятное жжение в области груди. Он вспомнил, что сам, недавно, признался в уязвимости к осиновому дереву, а тут вон оно. В груди торчит. Джерри начал заряжать второй болт и вампир бросился наутёк. Спасаясь, он вышиб последнюю деревянную раму окна и начал протискиваться в образовавшуюся дыру.


— Да щас! — мстительно проворчал Джерри и выстрелил ему в след почти не целясь. Попал пониже спины. Вампир громко воя вывалился наружу.


— Интересно, он подох? — спросил было он вслух , но тут на него с поцелуями налетела спасённая им девочка. Он еле успевал уворачиваться.


— Спасибо! Спасибо! Мой герой! Мой рыцарь! Мы с Салли, твоего поступка, никогда не забудем.

Это были первые поцелуи в жизни Джерри, когда его целовала не бабушка и не мама. С одной стороны он был очень горд, а с другой очень смущён. В самый ответственный момент их застукала Сандей.


— Ага. Вы оба живы. Я еле забралась сюда. — мёртвым голосом констатировала черногубая девочка. — Наверное это и к лучшему. Пора бы нам обсудить нашего общего друга Фредди. Пока ещё не слишком поздно.


Джерри нахмурился и направил на неё свой арбалет. Он даже не заметил, что тот не заряжен.

Со стороны парка аттракционов послышались громкие взрывы.


— Что происходит? — первый озвучил общее недоумение Джерри.


— Фредди, — черногубая подошла к дыре и посмотрела на зарево пожара, — он вышел на свой последний бой. Наша задача, сейчас, помочь, пока ещё ещё не слишком поздно, а то может получится так, что победителей вовсе не будет.

———————————————————————————————

Издали Фредди походил на вооруженную крепость. Он нёс на себе всё оружие, которое только у него осталось. Он был полон решимости закончить игру. Раз и навсегда. Перед лагерем он не стал искать ворота, а просто взорвал стену и ворвался внутрь.

Фредди стрелял в любого кто осмеливался заступить ему дорогу.

Перепуганные охотники столпились в центре парка под мнимой защитой самого Шолотля. Клоун Рэнди бесновался и требовал дать отпор маленькой машине смерти. Охотники боялись, а Фредди всё наступал.


— Дьявольская удача, — бормотал он, — посмотрим насколько ты дьявольская. Мне уже нечего терять. Все вы тут, сегодня, передо мной костьми ляжете. Алах -Акбар!!!


Охотники услышали его последние слова и испугались ещё сильнее. Фредди тащил на себе килограммы взрывчатки. Он собирался сыграть вничью и имел для этого все шансы. Охотники потеряв несколько самых отчаянных перегруппировались и бросились на него врукопашную. Верховодил не боявшийся огнестрельного оружия Самуил Гранди. Началась свалка. Фредди мелькал в куче, орудовал ножами, резал, колол, стрелял. Самуилу Гранди, которому показалось, что проклятый пацан в его руках, кто-то подбросил в штаны гранату.


— Самуил Гранди! В понедельник…


Бабах!!!


Взрывом охотников раскидало в разные стороны. На куче поверженных врагов стоял Фредди и хищно улыбался. Лицо его было в крови. Он смотрел прямо на клоуна Рэнди.

Жрец Шолотля, до этого не знавший страха, непроизвольно испортил воздух.


— Ты следующий! — мрачно объявил Фредди.


Клоун попятился оглядываясь на своего господина. Скелет Шолотль по прежнему сидел и не обращал на него своего внимания.


— Стой Фредди! Не трогай его! — послышался звонкий голос. Мальчик обернулся и облегченно вздохнул. К нему бежал живой Джерри, Сандей и ещё девочка с куклой.


— Почему? — спросил Фред, когда они поравнялись — Вот, сейчас, я его убью, а потом брошу вызов его богу.\


— Тебе не победить таким образом, — ответила за всех Сандей. — Мы должны соблюдать правила.


Она приблизилась к нему почти вплотную.


— Я плевал на его правила! — устало ответил он, — плевал на всех убийц и клоунов…


— Я понимаю, Фред. Смотри! Салли тебе покажет: на примере Джерри, — успокаивающе произнесла Сандей.


После этих слов Фредди увидел как девочка с куклой воткнула в шею его друга шприц с розовой жидкостью. Джерри упал, словно мешок с поролоном, лицом вниз.


Фредди хотел закричать от ярости, но не смог произнести и звука. Голос его пропал.


— Придётся тебе умереть, прости, — прошептала ему на ухо Сандей, — Просто бизнес. Ничего личного, Фредди.


Фредди зашатался. Сопротивляясь, он упал на колени. Сандей выдернула из его шеи опустевший шприц. Он так и не понял, как она успела его вонзить. Перед глазами залетали радужные круги, а потом наступила блаженная темнота. Фредди лёг на землю, очень тихо. Через несколько секунд его сердце перестало биться совсем. Он умер.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Так же мои истории прочитать тут - https://vk.com/public194241644
Показать полностью
177

Фредди 6.3

Фредди 6.3 Крипота, Мистика, Хороший мальчик, Черный юмор, Стереотипы, Фанфик, Длиннопост, Авторский рассказ

Фредди 6.2

Фредди - 6 часть -1


------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------


Джерри уже давно закончил закапывать ящик. Припопорошив ветками и мхом откинутую крышку, так чтобы она не бросалась в глаза, он спрятался в кустах и сидя на детском спальнике вздрагивал от каждого шороха. Хоть он и находился, сейчас, под защитой Зубастика и ловушек расставленных, но всё равно было страшно. А ещё, очень хотелось есть. Вон - Зубастику хорошо: ест всех. Ему бы, Джерри, так. Он оторвал пару листочков с ветки и попробовал пожевать. Тьфу! Слишком горькие и теперь, ещё, пить захотелось.


Тут, Джерри услышал чьи-то шаги и замер, стараясь себя не выдать. Они с Фредди, уже так обожглись один раз. Повели себя беспечно — на них набрёл вожатый и предложил вывести в безопасное место, обещая еду и горячий шоколад. Он был такой убедительный — дяденька в очках. Так беззащитно улыбался, рассказывая, что у него в лесу есть тайное укрытие, там у него спрятаны игрушки, еда и рация.Рассказывал, что оттуда можно будет попытаться вызвать помощь или хотя бы переждать опасность. Он называл себя Харви и добродушно протягивал к ним свои руки.


Джерри ему уже совсем поверил, мысль о горячем шоколаде была такой вкусной, но Фредди достал обрез. Джерри попытался остановить друга. При виде оружия, вожатый Харви бросился наутек, но попал в одну из ловушек. Как он кричал. Называл их бессердечными чудовищами, клялся, что всего-лишь хотел помочь. Фредди натравил на него Зубастика. Джерри плакал, ему в тот момент, казалось, что Фредди сам стал злодеем и убивает невинного человека. На его глазах, Зубастик вцепился в лицо вожатого Харви. Потом Фредди пошарил у него в карманах и показал Джерри несколько пар окровавленных детских трусиков.


— Вот с ним, ты хотел идти? Ручаюсь, эти дети ему тоже поверили. Ну ничего, Зубастик не оставит от него даже косточек. Жри Зубастик!


С того момента Джерри потерял всякую веру во взрослых.


Шаги были все ближе.


— Зубастик -Фас! — шёпотом приказал Джерри.

Чавканье в кустах неподалёку затихло, но ненадолго. Кажется, Зубастик не счёл приближающегося достойной добычей.


— Джерри, это я — послышался тихий голос и мальчик облегчённо выдохнув выглянул из кустов. Фредди зачем-то притащил горшок.


— Лучше бы еды — вздохнул Джерри, он увидел в горшке только золотые монеты.


— Печенье, ещё осталось, — утешил его Фред. Он выгреб горсть монет и высыпал их в ящик.


Потом, они сидели в кустах, разделив пополам последнюю пачку и бутылку воды.


— Плохо жить без еды, — вздыхал Джерри. — Может, сделаем вылазку в лагерь?


— Сначала дождёмся хозяина монет. Крепись Джерри! Представь, что ты американский солдат на задании.


— Ага. Наши солдаты таких тягот и лишений не несут. Я читал в одном журнале, что американский солдат должен питаться регулярно - не менее пяти раз в день. Голодный солдат сражается плохо и теряет свой боевой потенциал. Там даже пример приводился: однажды в Ираке вовремя не завезли свежих гамбургеров и целой роте, из-за случившегося стресса, потребовалась психологическая помощь.


— Тихо! — шикнул Фредди навострив уши. — Он идёт!


Джерри так испугался, что инстинктивно прикрыл ладонями рот.


— Золото! — донесся до них визгливый голос — Моё драгоценное золото! Выходи — сраный пацан и отдай его мне!


Лепрекон бежал через лес, ориентируясь по путеводным золотым монеткам, которые раскидывал для него Фред. Каждую монетку он поднимал с земли, бережно отряхивал и прятал в карманах своего зелёного камзола.


— Я вырву твои кишки и намотаю на локоть! — клялся он. Золотая нить Ариадны привела его к яме под небольшим холмом. Он заглянул туда и увидел внизу целую россыпь.


— Мерзавец! — пробормотал Лепрекон после чего произнёс в рифму:


— Сначала, золотом займусь,

— А после с Фредди разберусь…


Он спрыгнул вниз и кряхтя принялся собирать монеты.


— Ублюдок! Падла! Гадкий вор!

— Тебе озвучу приговор!


— доносилось из ямы. Увлекшийся Лепрекон не услышал как к нему подошли дети.


— Фредди не вор! Фредди в долг взял! — послышался сверху возмущённый голос Джерри и Лепрекон в удивлении поднял голову.


— Возвращаю твоё золото! — звонко крикнул Фред и высыпал на голову остолбеневшего монстра последние золотые монеты. Лепрекон от неожиданности растерялся, промедлил и в довесок пребольно получил по голове чугунным горшком.


— Давай Джерри!!!


Мальчики схватились вдвоём за край замаскированной крышки и захлопнули сейф. Фредди, навалившись сверху, быстро покрутил дисковый замок и Лепрекон оказался в ловушке.

Мальчики переглянулись с облегчением.

Через несколько мгновений Лепрекон пришёл в себя и разразился самыми грязными ругательствами,которые только знал. А знал он их очень много. Он только сейчас понял, что из железного сейфа ему не вылезти. Дети присели на корточки и с восхищением слушали.


— Ого! Сколько он слов незнакомых произнёс, а что такое Мордофиля?! — спросил Джерри.


— Наверное, что-то на еврейском. Может быть, заклинание. Только, пока он в ящике его власти над нами нет — пожал плечами Фред.


— Есть хочется — пожаловался Джерри.


— Да. Его можно долго слушать, но нам некогда — согласился мальчик.


— Эй Лепрекон! Мы тебя поймали и теперь ты нам должен три желания! — крикнул он так чтобы Лепрекон его точно услышал.


— Да пошли вы! — отозвался Лепрекон.


— Мы-то пойдём, а ты тут останешься и никто тебя не найдёт, пока ящик не сгниёт. А он будет гнить очень долго. — сообщил Фредди.


— Мне насрать! Я бессмертный — могу себе позволить! Паршивые дети! Чтоб вы сдохли!

Фредди помолчал потом поинтересовался:


— Лепрекон, а ты слышал про медного быка? Было такое развлечение в древности. Жертву запирали в туловище медной статуи и разводили под ней огонь. Когда бык разогревался до определённой температуры, жертва начинала кричать. Эхо разносилось внутри статуи и бык начинал реветь…


— Ты на что паскудник намекаешь? — перебил занервничавший Лепрекон.


— Ты просто ещё не оценил все возможности нашей ловушки. Под ней, внизу расположены нагревательные элементы. Мы будем тебя потихоньку нагревать, пока ты не заревёшь как тот бык, — объяснил Фредди.


— Упыри! Садисты! Налакаются колы, а потом над карликами издеваются! Это не гуманно! У вас вообще совести нет?!! Побойтесь бога!


— Три желания! — потребовал Фред.


— Два! — принялся торговаться Лепрекон.


— Четыре! — возразил Фред.


— Вот суки! Ладно три!


— Каждому! — возмутился Джерри.


— Идите на…


— Хорошо. Переговоры зашли в тупик. Джерри разогревай — смиренно вздохнул Фредди.


— Стойте! Не надо! Я согласен! — перепугался Лепрекон.


Фредди зловеще улыбнулся. Пленник повёлся на блеф. Никакого нагревательного устройства под сейфом не было. Теперь следовало приступить к выбиванию нужной информации.

——————————————————————————————

Самуил Гранди привёл свою шайку в центр парка аттракционов. Туда охотники приносили своих умерщвлённых жертв или их останки демонстрируя свою работу Шолотлю и его жрецу клоуну Рэнди.

Шолотль представлял собой человеческий скелет высотой - около десяти метров. Вместо одежды вокруг него вился густой тёмный туман. Шолотль сидел по-турецки и развлекал себя перебирая человеческие останки . Рэнди и его несколько прислужников, в костюмах пушистых зверей крутился подле него. Он благодарил охотников за жертвы и благословлял на удачную охоту. Шолотль молчал. За него говорил Рэнди.


Началась перепалка. Самуил требовал гарантий, что когда охота закончится, охотников не заставят драться между собой. Рэнди, косясь на своего повелителя, прикладывал руку к груди, напротив сердца и клялся, что договор не будет нарушен.


— Вы убьёте всех жертв и можете быть свободны. Стены мёртвых падут, а мой господин выберет своего чемпиона! — говорил он.


— А гарантии где? — возмущался Самуил, — гарантии:слово клоуна?


— Лучше — слово пацана! Зуб даю! Мамой клянусь! Вы бы вместо того, чтобы рассуждать объединились и уже прикончили гнусного Фредди.


Сандей, стоявшая в отдалении, мрачно улыбнулась, когда охотники услышав о Фредди завопили от ненависти.


— Он подлая тварь!


— Он убил Слендера!


— Он завалил моих друзей, а меня пнул под жопу так больно, что до сих пор болит!


— Он кинул в оборотня Джека какой-то порошок и Джек зачесался насмерть. Я видел — это было ужасно!


— Он непобедим! Не пойдём на Фредди! Фигу!


Шолотль недовольно пошевелился и Рэнди тут же отреагировал:


— А ну тихо! Вы убийцы или слюнявые фрики? Какие же из вас кровососы и упыри — посмотрите на себя! Совсем молодёжь обленилась! Работать не хотят, только всё в интернете сидеть и в танки играть! Боже, Америка — куда ты катишься? За Фредди назначена награда от Сатанинского банка! Вам, чего уже деньги не нужны? Деньги огромные! Это ли не честь, убить самого страшного врага Сатанинской церкви? А?


Охотники бурча затихли.


— Не хотите Фредди убивать - так и не надо! — продолжил Рэнди. — Я, признаться, на молодёжь и не надеялся. Я сам, подстраховался и уже отправил прикончить мелкого недоноска своих лучших охотников. А вы отдыхайте, добивайте дичь послабее, раз у вас на маленького мальчика зубки не выросли. Ешьте,пейте, гуляйте — Фредди мне доставят самые лучшие охотники.


Сандей, услышав эти слова, нахмурилась.

——————————————————————————-

— Ничего у вас не получится. — хихикал запертый Лепрекон. — Если убьёте всех охотников, заклинание бога никогда не рассеется и вы до конца своих дней останетесь туточки. Таковы правила установленные Шолотлем — жертвы должны все умереть.


— Но ты можешь нас воскресить, если мы пожелаем? — спросил у него Фредди.


— Не могу, хоть убейте. Тут на все воля Шолотля. В этих границах старого кладбища он властелин жизни и смерти.


— Врёшь рыжий! Джерри, давай разогреем его?


— Клянусь своим золотом! Я не могу преодолеть волю Шолотля, но вы можете пожелать что нибудь другое! — завопил Лепрекон.


— Например?


— Удачу! Я могу дать вам дьявольскую удачу! Я сам не знаю как она сработает, но она у меня лучшая в мире!


Джерри в раздражении пнул ком земли и набросился на друга с упрёками:


— Вот и ради этого мы столько вынесли? Ради удачи? Еды нет! Ходим грязные! Всего боимся. Тащили этот ящик - хрен знает откуда и толку-то? Линда погибла! Саймон пропал! Нам только и осталось, что вернуться в лагерь, заблеять словно овечки и просить лёгкой смерти!


— У нас есть по три желания и этого немало, — отозвался Фредди.


— Окей! Желания! Лепрекон — я хочу, чтобы тут появился спецназ США. Человек триста! Выполняй!


— Не могу. Стены мёртвых блокируют такую возможность. Я также не могу переправить вас на ружу, — отозвался Лепрекон.


— Видел! — у Джерри случилась истерика — Он ничего не может! Нам конец! Господи — моя мамочка! Я больше не увижу тебя и папу!


— Заткнись Джерри или я тебя ударю! — огрызнулся Фред.


— Да бей! Лучше ты меня сейчас убей, чем в лапы этих уродов! Ты видел как они над детьми издевались. Это немыслимо! Где же бог, когда он так нужен? Зачем мы ходим в церковь? Его же нет! Бога нет — Фредди, раз он позволяет случится подобному! — Джерри рыдал. У него разом пропали все силы. Он только хотел одного, чтобы этот кошмар наконец закончился.


При мысли о родителях у Фредди зачесались глаза. Он вытер их и побрёл к схрону где было спрятано оружие. Он устал от паникера и нытика Джерри и решил совершить очередную вылазку в лагерь за едой, чтобы его друг хоть немного успокоился.


— Фредди. Саймон пришёл. — услышал он позади себя и оглянулся. К Джерри подкрался толстяк Саймон Дженкинс. Он шёл неслышно и молчал. Одежда превратилась в лохмотья. Обуви не было. Глаза закатились. Тело было покрыто грязью и засохшей коростой. Саймон уже не очень походил на живого человека.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Так же мои истории прочитать тут - https://vk.com/public194241644

Показать полностью
1054

Немного мистики...

” А у нас тоже есть одна особенная история. Работаю в психиатрической больнице в одном из крупнейших городов нашей Родины. Всяких повидали мы –  “Пушкиных”, гениальных ученых, шпионов вообще не пересчитать сколько у нас гостило. Но один парень заставил понервничать даже зав.отделением.
Привезли парнишку уже под успокоительными. Худой как швабра, длинные волосы в хвост , татуировки в виде символов по всему телу. Вызвали бригаду соседи – устали вторую ночь слушать из его квартиры крики и звериный вой. Говорят, выл как волк. Наших бравых сотрудников  приехали, приличия ради позвонили в дверь, и что удивительно, юноша сам им добровольно открыл. Однокомнатную стандартную квартиру можно было бы сдавать в аренду для съемок фильмов ужасов – наглухо задернутые шторы,сшитые между собой, все стены исписаны и изрисованы мелким почерком так, что не видно обоев, кругом куклы, какие-то сухие цветы, в центре комнаты – подобие алтаря с горящими свечами и старинными фотографиями юной девушки.
Ребята наши поняли сразу, что приехали по адресу и предложили юноше начать собираться в отделение. Он не перечил, стал доставать из под алтаря какие-то документы и тетрадки. Пока он собирался, один из санитаров решил задуть свечи во избежание пожара. И тут согласный на всё юноша резко переменил настроение – с криками бросился отвоёвывать своё сокровенное. Пока успокаивали и скручивали, умолял свечи не тушить – ЕЙ НЕ ПОНРАВИТСЯ, ОНА ЛЮБИТ ТЕПЛО. На шуточки и вопросы – кому, ей-то, показывал на старинные фотографии. Не послушали его конечно же, свечи затушили, заставили квартиру закрыть и увезли поправлять здоровье.
В итоге оказалось, что давно состоит на учете , заболевание наследственное, слышит голоса. Кроме того, страдал собирательством, но выборочным – искал “антиквариат” на помойках и свалках.
И однажды, когда он что-то выискивал на очередной помойке, его позвал голос юной девы, направил и указал, где искать старинный фотоальбом с фотографиями. Нашел. Далее голос сказал ему – принеси меня туда, где тепло – и я тебе явлюсь. Принес домой. Она в ночи явилась, как обещала.  А дальше дева приходила к нему в ночи, руководила им, беседовала, коротала вечера, при этом всегда должны были гореть свечи. Стала его другом, если так можно сказать. Шептала ему выражения на латыни, а он как мог их записывал. На стены. По утру дева удалялась, а он вёл дневник (те самые тетрадки, которые юноша захватил с собой). Но от девы записи прятал, вдруг ей не понравится. Так и жили, пока дева не переменилась в характере и не стала просить его разжечь огонь, волшебный огонь посреди комнаты, чтобы ей было тепло. Он не очень проникся и сопротивлялся – она как волк выла и кричала. Потом соседи вызвали санитаров, и, собственно, всё, дружбу прервали.
Мало ли чего привидится психически больному человеку, скажете вы. Но самое странное – не это. Пока юноша проводил время в больнице и оправлялся, в его квартиру соседи вызвали бригаду снова. При этом возмущались и кричали – что вы не выполняете свою работу, заберите уже его, опять всю ночь выл, спать не давал. А забирать-то уже и некого… ”

https://atmosfear.ru/strashnye-istorii-pro-vrachej

166

Пенсия. часть -1

Пенсия. часть -1 Авторский рассказ, Мистика, Крипота, Деревня, Видео, Длиннопост

Высокий старинный двухэтажный особняк из красного кирпича, одной стороной своей выходил на сельский карьер и, казалось, нависал своей махиною над крутым обрывом, а другая сторона его, с фасадной части, захватывала приличный кусок сельской улицы, заставляя дорогу угодливо перед собой изгибаться. Да что там дорога. Все соседние дома, по той улице, строились исключительно ориентируясь на этот особняк. Стояли смирными рядками, словно крестьяне перед дородным барином, почтительно ломая шапки. До революции, этот особняк принадлежал купцу Ефремову. Хороший, крепкий был дом. Лучший в Липовке. Ничего его не брало, ни новая власть, не немецкая оккупация, только в 90-х, покачнулось было его былое могущество, но и тут сметливые сельчане быстро нашли выход из положения.


Ранним утром, возле особняка появились две пожилые женщины.У каждой в руках было по обьёмистой плетеной корзине накрытой сверху платком. Они, некоторое время постояли перед входом, заглядывая в окна первого этажа, потом перекрестившись, одна из них открыла незапертую входную дверь.


— Здравствуйте, я ваша соседка, Марья Антоновна! Вы, там, одеты?


Её голос и бесцеремонность изрядно смутила Николая Ивановича, ночевавшего в коридоре на скамье. Он, едва только успел спрятать в валенок найденную им накануне початую бутылку водки.


— Да. Здрасьте, я… Тут... — Николай Иванович спрыгнул со скамейки, опасаясь, что женщина явилась за бутылкой.


— Ой, мы к вам познакомиться. По соседски. Я и Лукерья Ильинична, — женщина перекрестившись ещё раз, зашла в дом. Позади маячила другая. Николаю Ивановичу было плохо видно. Свет от лампочки в коридоре был совсем тусклый.


— Стало быть, вы теперь, здеся, жить будете?


— Выходит так. Квартиру уступил, мне и предложили. В качестве компенсации, — простовато развёл руками Николай Иванович.


Квартиру предложил ему поменять один крупный предприниматель, выходец из этих мест. Николай жил один и потихоньку спивался. Трёхкомнатная квартира в Москве, единственное, что держало его на плаву не давая окончательно присоединится к разномастной и безликой армии бомжей. Он и подумать не мог, что предприниматель предложит ему такие роскошные хоромы. Прошлым вечером, едва только приехав, он в восхищении обошёл все комнаты старинного особняка и не найдя в себе силы лечь на панцирной кровати украшенной латунными набалдашниками устроил себе скромное лежбище в коридоре постелив для тепла старые фуфайки.


— Ой, ну и хорошо. Разве в городе жизнь? Вот у нас на селе настоящая жизнь. Верно Лукерья? — засмеялась Марья. — Да вы не стесняйтесь…Мы, уж за Ефремовскими палатами приглядывали. Все знаем, где что, в лучшем виде. И прибирались, и за электричество оплачивали.


— Э...Спасибо. Я, вам что-то должен? — Николай стыдливо подтянул семейные трусы.


— Ну, что вы. Мы же это не ради денег. Дом-то хороший, а Гришеньке, все тут жить недосуг. Вот и получается, что помогаем по соседски.


Она наконец обратила внимание, что новый хозяин не одет:


— Вы бы уж надели штаны-то...Как вас по батюшке? А мы вам вот гостинцев принесли, на первое время. В качестве знакомства. Магазин-то закрыт, где вы сейчас еду-то купите?


— Иванович...Николай… Только, у меня сейчас с деньгами…


— Да, что вы всё про деньги, — махнула рукой Антоновна. Она прошла мимо толкая перед собой тяжёлую корзину, — не всё деньгами меряется. Мы в кухне, сейчас, всё выложим. Заодно, покажем где что лежит.


Николай Иванович и глазом не успел моргнуть как они расположились на кухне по хозяйски выкладывая из корзин завёрнутые в плотную бумагу свёртки. Загремела посуда.


Ошалев от такого внимания, алкоголик в спешке начал натягивать на себя поношеные треники.

————————

Бывший участковый, капитан полиции Саныч, в тоже самое время постучался в окно жившего на отшибе Липовки одноногого бобыля Епифана.

Кинувшийся ему было под ноги, с храпом, дворовый пёс уже собирался укусить за штанину, но почуяв знакомый запах, забздел и только вежливо завилял хвостом.


— А-а. Трезор, — поприветствовал Саныч охранника, — а где хозяин? Чё, молчишь? Пузо мне, вместо лапы подставляешь?


Пёс, действительно, упав на землю, всем своим видом показывал, что он очень рад и вообще за власть. А если ему ещё и брюхо почешут, то он всё-всё и про хозяина расскажет. Санычу было некогда и он вновь требовательно постучал в окно.


Через минуту в окне появилось заспанное недовольное лицо хозяина.


— Саныч. Ты? Сейчас открою.


Епифан, скрипя износившимся протезом, проводил бывшего участкового в переднюю комнату.


— Чай будешь пить?


— Он приехал? — вопросом на вопрос отозвался Саныч.


— Да. В этот раз, в самый канун. Гриша, я смотрю, совсем уже оборзел. Раньше-то, за неделю. А тут, до последнего дня.


Саныч сел в передней на предложенный хозяином стул и терпеливо дожидался пока тот возился с чайником.


— Змеи, наверное, уже к жильцу пошли. Жрачки и самогонки принесут. Тут, главное, чтобы он весь день пьяный был. — доносился голос Епифана.


— Гришу видел?


— Видел — мразоту. Приехал вчера. Жильца выгрузил. Наказ, змеям дал. В городе он щас.Семёновна застучала. В городе сегодня ночует, а завтра в Москву.


— А в городе, у нас только одна достойная гостиница. Это Париж? — сам - себя вслух спросил Саныч.


— Ну, нашёл у кого спрашивать. Я в гостиницах, с 80-го года не жил. Только, когда от совхоза посылали в командировку. Правда давно это было…


Саныч поднялся со своего места:


— Спасибо Епифан. Не до чаю мне. Вечером зайду.


— Да куда ты? — выглянул из кухни хозяин, но гостя уже и след простыл, только скрипнула деревянная калитка.

——————————————————————————

Через час, Саныч уже был в городе. Он остановил свою старенькую зелёную семёрку возле гостиницы Париж, удостоверился, что серебристый джип Лексус, принадлежавший Грише, находится на парковке, после чего прогулялся на ресепшн — справиться о хозяине. Администратор гостиницы была его старой знакомой.


Поболтав с ней о том о сём, он узнал о нужном постояльце, в каком он номере и когда собирается уезжать. Теоретически, Гриша должен был отчалить только утром, но лучше перестраховаться.

Побывав в гостинице Саныч отправился навестить старого друга. Семёна Муху.


Муха, после отсидки, переехал жить к новой зазнобе и по старому адресу обнаружен не был, но Саныч не растерялся. Бабки, кормившие голубей, возле подъезда, в котором проживал Семён, были тщательно допрошены и выложили всю достоверную информацию. Двадцать минут и Саныч поехал в новом направлении.


Сказать, что Семён удивился такому визиту, было бы недостаточно — он не только удивился, но даже испугался. Хотя они и были добрыми друзьями, но это Саныч. Он же мент!

Семён, давно завязал с преступным прошлым, но неожиданный визит старого друга… Вот так запросто? Без предупреждения?


Саныч выловил его играющего с маленькой девочкой на детской площадке. Подошёл сзади и поинтересовался по простому:


— Твоя что-ли, Семён?


Семён оглянулся и вздрогнул от неожиданности.


— Саныч, тьфу! Ты бы хоть, звонил заранее.


— Да ты же номер сменил.


— Ну и сменил. С банками проблема. Денег, очень хотят.


Они замолчали переглядываясь. Девочка внимательно посмотрела на Саныча и требовательно спросила у Семёна:


— Папа, а кто этот дядя?


— Дядя Стёпа, полиционер, — произнёс задумчиво Муха, — пришёл с папой поговорить. Щас, я тебя к маме отведу, только. И поговорю с ним.


Он извинился и увёл ребёнка. Вернулся, через несколько минут и протянул сигареты.


— Да какой я уже полицейский. Всё. Пенсия. — сказал закурив Саныч, — можешь, уже не опасаться. Не по служебной надобности.


— Если ты выпить желаешь пригласить, то я в завязке, — предупредил Семён, — а дочка от гражданской жены. Дарья. Живём не бедствуем, с ипотекой соседствуем.


— Дело хочу предложить, в счёт старого долга — сообщил Саныч.


Семён закашлялся.


— Да. Дело. Не бойся, не мокруха. Похитить одного человека, только и всего, — продолжил Саныч словно бы и не заметив — колёса ещё нужны будут. Какое-нибудь говно, снятое с учёта, у тебя москвич -412, ещё живой?


— А с чего ты решил, что я согласен?


— Так у меня на тебя компромат, — пожал плечами Саныч, — а у тебя семья, дети, ипотека. Грешно от такого отказываться.


— Ага. 126 статья — это разве не грех?


— Блин, Сеня — послушай опытного человека, который всю жизнь работал на стороне закона! Я тебе, в прошлый раз помог и тебе всего три года дали. А если-бы, я был честный - ты бы получил сколько?


— Восемь…


— Десять не хочешь? Ладно, я пошутил. Не буду тебя шантажировать - если ты откажешься. Я теперь на пенсии. Очень хочу старый грех с души снять. И тебе бы не мешало — за твои делишки. За иконы ворованные.


— Опять ты про них! — с досадой произнёс Семён и уронив окурок начал яростно его затаптывать, — только жить начал! Только забывать начал!


— Мало у нас времени, Сеня. Через три часа, надо уже похитить человека и увезти его в Липовку.


— Да, блин, что за человек-то?


— Да ты его помнишь. Это Гриша.


При упоминании этого имени Семён оскалился в злобной ухмылке.

——————————————————————————

Григорий Ефремов получил удар по голове, ровно в полдень, когда отобедав в городском ресторане садился за руль своего автомобиля. Удар был нанесён сзади, поэтому он так ничего и не понял.

——————————————————————————————

Они погрузили обмякшее тело частного предпринимателя в багажник древнего москвича, народа всё равно на улице не было. Саныч сковал руки Григория наручниками, засунул ему в рот масляную ветошь и для верности заклеил плотным скотчем.


Семён сел за руль москвича, а Саныч сел сзади так как ремней безопасности на переднем не наблюдалось. Ему не хотелось привлекать к себе лишнее внимание работников ГИБДД.

Но на трассе, возле поворота на Липовку их остановили. Семён испуганно оглянулся на Саныча. Подошедший к ним сотрудник ДПС знаком попросил опустить стекло.


— Ваши документы — попросил он ленивым тоном обращаясь непосредственно к Семёну.


— А? Что? — растерялся Семён.


— Петруха -привет! Свояк это мой. Нет у нас документов на машину. Составляй протокол -вези нас на штраф-стоянку — подал голос со своего места Саныч.


— Саныч! Здорово пенсия! — сотрудник сунул нос в салон автомобиля — А чего ты не на своём Боливарчике?


— Да поросят в Липовку везём, Петь. Вонища от них. Вот я и попросил отвезти в багажнике, на чём не жалко. Не автобусом же их переть?


— Поросят? В конце августа? — удивился сотрудник.


— Ни и чего? Я сговорился с одним местным. Я ему поросят, а он мне мясом по результату. Всё равно мне на пенсии делать нечего. Так будешь нас штрафовать-то?


— Да иди ты в жопу Саныч! Если моя Лидка узнает, что я тебя оштрафовал — она меня из дома выгонит. Езжаете к чертовой бабушке.


Семён, белее мела, включил зажигание и осторожно повёл машину дальше.


— Если бы они в багажнике посмотрели, — выдавил он из себя, когда автомобиль уже свернул на Липовку.


— Сеня, это всё такие мелочи, по сравнению с тем, что я тебе сейчас расскажу, — хмыкнул Саныч — У тебя ведь, к Грише тоже свои счёты имеются?


— Всё-таки на мокруху ты меня подписать решил?


— Неа, скорее на странное стечение обстоятельств. Кто из твоей родни пропал в Липовке: в ночь с 28 на 29 августа?


Семён Муха помолчал, а потом ответил:


— Не из родни. Машка Лаврентьева. Зазноба моя первая. Сирота. Гриша этот, как-то был причастен к пропаже, да только никто в селе и не сознался. Ты ещё тогда и участковым там не был.


— Ага. Знаю где её дом был. Там, сейчас, переселенцы с юга живут.


— Я, тогда на соревнованиях по боксу был. Вернулся, а невесты и нет. Злые языки болтали, что она с Гришей гуляла. Погуляла и пропала. Вот, тогда-то я на жизнь и бога очень сильно взъелся. Начал иконы из церквей воровать. Всё равно бога нет — раз такое наяву происходит. А потом меня в тюрьму посадили. Да это ты и так знаешь.Участвовал. Иконы, с Липовской церкви, на цыган заезжих списал, чтобы срок мне убавить.


— Ну, вот тебе и повод. Чем тебе не повод? Пора должок вернуть, Грише-то?

———————————————————————————

— Петруха, а ты видел кто там с Санычем сидел? Рожа уж больно знакомая?


— Сказал, что свояк.


— Хера себе свояк. Петя — это же Сеня Муха был! Я его вспомнил: в одной секции занимались.


— Да ладно?!!


— Он самый. Куда, говоришь, они поехали? В Липовку?


— Саныч так сказал…


— Тот самый Муха, из-за которого Саныч всю жизнь в участковых маялся? Может он отомстить ему хочет? Он же, у нашего Саныча, ведро крови выпил.


— Поросят, сказал, повезли. Может они уже помирились? Дело-то давнее?


— Ага давнее. Саныч сроду никому ничего не прощал. А теперь он на пенсии. Отвезёт Муху в Липовку и там похоронит, за прошлые его заслуги перед обществом. Или свиньям скормит, чтобы улик не оставлять, я в фильме видел - так делают.


— Да ну тебя! Заканчивай на людей наговаривать. Мы с тобой тут никого не видели и не останавливали.


— Хорошо, но ты бы Санычу позвонил? Предупредил, на всякий случай, что ночью тут с области стоять будут. Они его не знают. На всякий случай…

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Полностью не убралось. Кому лень ждать то вот - https://vk.com/public194241644

Кроме того вышла озвучка Никто и никогда от Сергея Зимина прошу заценить.

Показать полностью 1
102

Странные события на Вишневой улице

С недавних пор я живу в небольшой квартире в одноэтажном доме на Вишневой улице. Это старый район города, частный сектор, населенный в основном людьми старшего поколения, ведущих тихий и размеренный образ жизни. Про себя я называл их “аборигенами”. Также тут довольно много алкашей, живущих в хибарах настолько древних, что они уже наполовину ушли под землю. Днем они выползают стрелять мелочь у супермаркета, а вечером собираются компаниями, чтобы разделить свою высокоградусную добычу. Большинство из них довольно тихие, хотя и встречаются исключения, о чем я осведомлен даже слишком хорошо, поскольку в открытое окно на первом этаже слышно абсолютно всё, что происходит в радиусе квартала.

В наших широтах спать с закрытым окном становится совершенно невозможно уже с середины апреля. Первые жаркие южные ночи завлекают в свои бархатные объятия всех местных люмпенов, которые организуют свои нехитрые кутежи с удвоенной силой и частотой, отыгрываясь за все зимние месяцы.

В целом, если не считать периодических ночных гулянок, район очень тихий и спокойный, поэтому открытые окна совсем не мешают спать. За те пару недель, что я здесь живу, я научился засыпать даже под шум проезжающих машин, шаги редких ночных прохожих, обрывки разговоров и невнятные пьяные крики на углу.

Иногда ночные звуки выбиваются из привычного спектра, который мой мозг научился отфильтровывать, и вырывают из полудремы на несколько секунд. Обычно это проезжающая девятка, качающая всю округу пацанским басом и оповещающая о своем прибытии оглушительным ревом прямотока; внезапное очень отчетливое слово, которое разговаривающий по телефону прохожий произнес точно напротив окна; пара лихих школьников с блютус-колонкой и одной банкой пива на двоих; и прочие шумные, но вполне житейские раздражители. Обратив на них секундное внимание, я продолжаю погружаться в сон, как ни в чем не бывало.

Однако некоторые звуки бывает сложно объяснить, особенно засыпающему мозгу. Например, однажды мимо окна пронесся источник музыки, играющей как будто задом наперед. Судя по скорости, это был велосипедист, однако я не слышал его приближения - музыка начала играть сразу под моим окном и затихла в небольшом отдалении через несколько секунд. “Пеннивайз катается”, - усмехнулся я про себя, списав резкое начало и завершение музыки на неисправность колонки, а демонический реверс - на эффект Доплера и фантазии засыпающего мозга.

В другой раз я услышал звук катящейся по тротуару автомобильной покрышки. Как будто кто-то нес ее, затем ради развлечения решил метнуть вперед. Она подпрыгнула несколько раз, затем прокатилась мимо моего окна и завалилась на бок с характерным циклическим звуком. Что примечательно, никаких шагов возможного владельца покрышки я не слышал, словно она сама по себе возникла из ниоткуда и покатилась. А когда на следующее утро вышел из дома, никакой покрышки на тротуаре, естественно, не было.

Подобные случаи прогоняют сон, заставляют меня приподняться на локте и некоторое время напряженно вслушиваться в происходящее за окном, раздумывая над тем, стоит ли изучение странного случая того, чтобы вставать с кровати. Обычно я принимаю решение в пользу кровати, а даже если встаю и подхожу к окну, не замечаю ничего необычного. К тому же, эти события никогда не повторяются. Точнее, не повторялись до недавних пор.

По сравнению с другими случаями, новый звук был не слишком странным. Просто велосипедист, который звонил в велосипедный звонок через равные промежутки времени - по моим подсчетам, ровно три секунды. В отличие от случая с “Пеннивайзом”, его звонок приближался издалека и исчезал в отдалении. Я решил, что это какая-нибудь сумасшедшая старушка выезжает на велопрогулку по ночам, сигналя одной ей видимым существам из мира фантазий.

Была и еще одна странность с этим звуком: громкость звонка нарастала не с постоянной скоростью. Период в три секунды оставался неизменным, но в какие-то моменты велосипедист будто начинал ехать в обратную сторону, причем не тратя времени на разворот. Например, раздавалось три звонка, первый был тише, второй громче - велосипедист приближался - а третий с той же громкостью, что и первый. За столь короткое время он вряд ли бы успел развернуться.

Велосипедист начинал свой заезд вскоре после полуночи на расстоянии примерно одного квартала от моего окна. Далее, такими рывками вперед-назад, минут через пять он достигал моего окна, после чего удалялся за такое же время. Иногда я засыпал раньше и не слышал его, если же случалось засидеться несколько ночей подряд, то замечал, что он появляется каждую вторую ночь.

Как вы понимаете, десять минут раздражающего звона не помогают заснуть. Обычно я просто жду, пока он затихнет, недовольно ворочаясь в кровати. Но в одну ночь, когда, по моим подсчетам, он должен был появиться, я решил подкараулить у окна и увидеть, наконец, таинственного велосипедиста.

Звон начался в обычное время. Я раздвинул шторы и сел на подоконник, дожидаясь появления велосипедиста. Он приближался привычными рывками, и сейчас, когда я сидел ближе к окну и не был в полудреме, это поведение казалось мне еще более странным. В моменты, когда велосипедист менял направление движения, приближающееся жужжание колес на мгновение обрывалось и тут же возобновлялось, уже затихая, как если бы он мгновенно тормозил и начинал крутить педали в обратном направлении.

То же самое случилось, когда велосипедист уже должен был, судя по громкости звонка, въехать в поле моего зрения. Он затормозил (я даже расслышал короткий скрип покрышки об асфальт) и двинулся обратно. Два звонка спустя он снова поехал вперед. И опять, прямо перед тем, как показаться из-за припаркованного грузовика, коротко скрипнул покрышками и поехал обратно.

“Как будто знает, что я его караулю, - подумал я, - интересно, сколько времени он будет туда-сюда кататься?”

Оказалось, недолго. За очередным тормозным скрипом не последовало жужжания колес. Звонок продолжал усердно отсчитывать по три секунды, стоя на месте. Судя по звуку - сразу за грузовиком.

Я высунулся в открытое окно, пытаясь заглянуть за грузовик, но резкий скрип велосипедных покрышек возвестил меня о том, что незнакомец отодвинулся назад. Стоило мне вернуться на прежнюю позицию, как он снова продвинулся вперед.

Меня захватило что-то вроде азарта естествоиспытателя, и тот факт, что велосипедист вряд ли может чувствовать поле моего зрения, чтобы всегда держаться на его краю, не вызвал во мне подозрений. Я повторил операцию с выглядыванием еще несколько раз, чтобы убедиться, что он всегда отодвигается, скрываясь за грузовиком.

Тогда я решил провести новый эксперимент. Встал с подоконника и отошел от окна, прижавшись спиной к стене. Велосипедист ожидаемо тронулся вперед. Через несколько секунд, когда он, по моим подсчетам, должен был оказаться прямо напротив окна, где скрыться было негде, я резко развернулся и уставился в окно.

Велосипедист как будто все время ждал меня и вовсе никуда не ехал. Он стоял прямо под уличным фонарем, оперевшись на одну ногу, и смотрел ровно вперед. Я не мог понять, как он успел так быстро остановиться и принять столь расслабленную позу. Его левая рука продолжала исправно отсчитывать ровно по три секунды на велосипедном звонке, словно повинуясь невидимому метроному.

Сам велосипедист был мужчиной предпенсионного возраста, плотного телосложения, одетым в брюки со стрелками, черные ботинки и плотный пиджак. На голове красовалась клетчатая кепка-восьмиклинка, лицо было покрыто щетиной с проседью, на носу - очки в толстой роговой оправе. Типичный “абориген”, порядочный, не из люмпенов.

Я смотрел на него в течение трех звонков.

- Не люблю, когда на меня смотрят, - произнес он, по-прежнему глядя вперед.

А в следующее мгновение его голова взорвалась с оглушительным грохотом.

Разметались в разные стороны обрывки щек, мелькнули зубы, вылетевшие где-то с другой стороны лица, глаза вылезли из орбит, череп раскрылся, будто кокос, обнажая алую мякоть. Все его тело вздрогнуло и осело, как кусок мяса, завернутый в кожу, перевалилось назад через сидение и увлекло за собой велосипед, свалившись на землю бесполезной грудой из мяса, костей и железа, сбрызнутой алым цветом.

Я наблюдал за этой картиной в полном ступоре. Внезапно вся нереальность, фантасмагоричность событий последних минут навалилась на меня, и я подумал, что это, должно быть, какая-то галлюцинация, наваждение, и никакого велосипедиста на самом деле нет, как нет и его трупа с разорванной головой. Но вполне натуралистичный вид мертвого тела, запутавшегося в велосипеде, убеждал меня в обратном.

Из ступора меня вывел дедушка, появившийся из-за угла. На нем были старые трико синего цвета с растянутыми коленками и домашние тапочки, торс оголен. В руке он держал охотничью “Сайгу”. Я узнал его, он, вероятно, жил где-то по соседству. Мы периодически здоровались на улице, хотя я не знал, как его зовут.

Дедушка посмотрел на труп, затем на меня.

- Они не любят, когда на них смотрят, - укоризненно прокряхтел он, обращаясь ко мне.

- Это вы стреляли? - тупо спросил я.

- Ага.

- Но зачем?

- Если ты его увидел, он уже от тебя не отстанет.

- Кто “он”?

- Абориген.

Я вздрогнул от знакомого слова. Не помню, чтобы называл местных жителей аборигенами иначе, как про себя.

- Что за абориген, и почему он от меня не отстанет?

- Аборигены - это те, кто тут по ночам иногда проказничает. Кто давно тут живет. В деревянных бараках, в покосившихся развалюхах. В домах, про которые ты подумаешь, что они давно заброшены, или там какая-нибудь умирающая старуха без внуков лежит не вставая. А на самом деле они тут еще до нас были. И после нас будут.

Тут мне стало понятно, что дед просто сумасшедший и застрелил велосипедиста, повинуясь прихоти своего старческого маразма. Возможно, подогретого чрезмерным употреблением алкоголя. По сравнению с этим, чудачества велосипедиста казались мне просто невинной шалостью. Мало ли, взбрело человеку в голову туда-сюда по улице ездить, он никому этим не мешал. Но дед и его ружье рассудили иначе.

- Ты на меня волком-то не смотри, - продолжал старик своим медленным скрипучим голосом, глядя мне в глаза, - я тебе услугу оказал. Знаешь, что было бы? Звонил бы он теперь каждую ночь. А потом под твоим окном бы только звонил. А потом не только под окном. И может не только бы звонил, кто знает.

Я вздрогнул. Жути дед нагоняет.

- Я полицию вызову, - заявил я.

- Не напрягайся, уже вызвали. Спокойной ночи.

Дед развернулся и удалился шаркающей походкой, оставив меня в ужасе и оцепенении.

Полиция действительно появилась через десять минут. Я решил, что лучше не дожидаться, пока ко мне постучат, оделся и сам вышел на улицу. Рассказал им, что видел велосипедиста, и как его ни с того, ни с сего застрелил соседский дед. Номера его квартиры я не знал, но часто видел его на улице, поэтому он должен жить где-то неподалеку. Убедившись, что ни при мне, ни у меня дома нет оружия, сотрудники отвезли меня в отделение для дачи показаний, а следователь пообещал найти похожего деда среди соседей.

Из отделения я вернулся только под утро и проспал до вечера.

На протяжении нескольких следующих дней ничего примечательного не происходило. Я сидел дома, отходя от пережитого; полиция, к счастью, меня не трогала. Может, нашли деда и тот во всем признался, а может мне еще предстоит пообщаться с ними.

На третью ночь, когда я ворочался в кровати и уже почти забылся тревожным сном, за окном послышался разговор. Судя по голосам, небольшая компания школьников решила остановиться и перекурить, не найдя для этого лучшего места, чем прямо под моим окном.

- Хэдшот ему отвесил. Аж юшка брызнула, - вдохновенно рассказывал парень лет пятнадцати, судя по ломающемуся голосу.

Кто-то сплюнул. Я перевернулся на бок, пытаясь укрыться от назойливых звуков подушкой.

- Это получается, его кто-то увидел, или за что его так? - женский голос, девочка-подросток.

- Увидел. Этот, который тут живет.

- Который нас слушает, что ли? - вклинился второй голос паренька, более чистый, видимо, помладше.

- Ну да, - усмехнулся первый.

- Привет, кстати, - игриво сказала девочка.

Все трое затихли.

- Привет, говорю! - хрипло рявкнул первый голос, как будто прямо у меня над ухом.

Я подскочил. За окном тихо шелестели деревья.

Случай со школьниками окончательно разрушил мой режим сна. Конечно, после убийства соседским дедом велосипедиста, я каждую ночь прислушивался к происходящему за окном, ловя любые странные звуки, но все же часам к трем мне удавалось заснуть. Теперь же измотанный мозг совершенно отказывался отключаться, продолжая работать на холостых оборотах, прокручивая снова и снова картины опасностей, таящихся за приоткрытым окном. Закрытое окно, хоть и защищало от ночных шорохов, но тоже не способствовало здоровому сну: уже через пятнадцать минут духота в комнате становилась невыносимой, и я, обливаясь потом, все же вставал, чтобы приоткрыть его.

Бессонница всему придает налет нереальности. И когда я, выйдя днем за продуктами, увидел деда-стрелка мирно поливающим клумбу из шланга, эта обыденная сцена показалась мне чем-то психоделическим.

- Добрый день, - осторожно поприветствовал я.

- Здорово, здорово, сосед! - проскрипел дед, не отрываясь от своего занятия.

Я помедлил, тщательно выбирая подходящие слова.

- Как прошло с полицией в ту ночь?

Дед опустил шланг, из которого продолжала течь вода. Он так и не повернулся ко мне.

- Да никак, никак. Никто ко мне не заходил.

- Как же? Следователь сказал, что они соберут показания всех соседей…

- Показания, показания… Ко мне-то, поди, так просто не зайдешь, - он довольно хмыкнул и снова направил шланг на клумбу.

- А вы же в шестой квартире живете? - ткнул я наугад.

- В шестой, в шестой, - пробубнил он и снова опустил шланг.

Что-то было не так.

Я отступил, наблюдая за дедом.

Через несколько секунд он поднял шланг. Затем снова опустил.

У меня закружилась голова.

- Хорошего дня, - попрощался я.

- И тебе, и тебе.

Я развернулся и пошел в сторону магазина, слушая затихающее журчание воды у меня за спиной. Звук менялся, когда дед поднимал и опускал шланг.

Интервал между этими действиями составлял ровно девять секунд.

И, разумеется, шестой квартиры в нашем доме не было.

В ту ночь я решил не мучать себя попытками заснуть. Вечером устроился в кресле с огромной кружкой чая и листал книжку, старательно погружаясь в вымышленный мир, чтобы хоть немного отвлечься безумия вокруг. Удавалось неплохо: воспаленный бессонницей и странными событиями мозг живо рисовал все описанное на страницах, и я вскоре потерял счет времени.

Мой медитативный досуг был прерван стуком в окно. Я вздрогнул и поднял взгляд на шторы.

Повторный стук подтвердил, что мне не показалось.

Я подошел к окну и раздвинул шторы. С улицы на меня смотрел соседский дед. Он обнажил желтоватые зубы в улыбке.

- Здорово, сосед! - жизнерадостно проскрипел он.

- Доброй ночи, - осторожно ответил я.

- Открой окошко.

Я обычно ставлю окно на проветривание, и почти никогда не открываю его полностью. А в свете последних событий, делать это мне совершенно не хотелось.

- Что случилось?

- Угости сигареткой.

- Какой сигареткой, ночь на дворе! - раздраженно ответил я.

- То-то и оно, магазины закрыты, а курить хочется! - парировал дед.

Я уставился на его улыбающуюся дряблую физиономию, пытаясь понять, что здесь на самом деле происходит. Я бы сказал, что вся сцена казалась мне сном, но в последнее время разница между сном и явью стала слишком незначительной.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

- Ты же понимаешь, что мне не нужно приглашение, чтобы войти, правда?

Я кинулся к окну и захлопнул его. Дед не шелохнулся, продолжая улыбаться.

Я вышел из комнаты, достал мобильный и набрал номер экстренной службы. Рассказал оператору, что ко мне домой ломится сосед, которого подозревают в недавнем убийстве. Пусть это было не совсем правдой, но сейчас я бы предпочел провести ночь в отделении, давая объяснения раздраженному полицейскому, в окружении здравомыслящих людей и яркого света, чем дома с безумным дедом за окном.

Оператор утомленным голосом сообщил, что наряд выехал. Я вернулся в комнату.

Окно было открыто, дед стоял внутри, привалившись к стене. В его руках поблескивала знакомая “Сайга”.

- У тебя уютно, - сказал он будничным тоном, словно возобновляя прерванный диалог.

- Как ты сюда залез? - я медленно попятился от него.

- Я никуда не залезал, улица - место общественное.

- Дед, ты в моей квартире!

- Это как посмотреть. Где твоя квартира начинается-то? Думаешь, пришел сюда, дверь железную поставил, стеклопакет модный - и все, отделился? Обособился? Э, нет, парень, тут так не работает. Тут хозяева другие. Старые хозяева. Те, кто еще дома эти строил сотни лет назад.

- Какие хозяева, какие сотни лет, ты что несешь?

- Аборигены, стало быть, - невозмутимо ответил дед, - кто испокон веков здесь. Они тут хозяева. А ты так, птичка залетная.

Я начинал улавливать логику сумасшедшего деда. И надеялся, что мне удастся заболтать его до тех пор, пока не прибудет полиция.

- И ты, значит, абориген?

- И я, стало быть.

- Ты же застрелил одного, как ты говоришь, аборигена, пару дней назад!

- Так он правила нарушил. Нельзя попадаться на глаза во время моциона. Иначе придется или свидетеля своим сделать, или избавиться от него. А то, глядишь, все прознают о нашем распорядке, житья не дадут!

Особенно мне не понравилось слово “избавиться”.

- Что за моцион?

- Так это на чем весь уклад жизни и строится. Выгулять пса вечером, прокатиться на велосипеде, чаю на веранде выпить. Главное, все по распорядку делать, по расписанию. Чётко. Как в армии, раз-два! - дед оживился, взял свою “Сайгу” на плечо и шутливо козырнул.

Тут я вспомнил, как дед поливал клумбу днем.

- Чего побледнел-то? Да, и мой моцион ты видел. Вот я и пришел наше дельце наше утрясти. Поговорить по-соседски.

- Что тебе от меня нужно?

- Надо тебе решить, остепенишься ты, будешь с нами жить по-свойски, как спокон веков да до скончания времен заведено, или же продолжишь как птичка порхать с места на место, не зная своей земли, не зная корней?

- И если я не захочу с вами жить?

- Так сказал же уже, что будет, - нахмурился дед.

За окном послышался шум подъезжающего автомобиля. За шторами замелькало синим и красным.

Дед направил ружье на меня.

- Решай, мужик.

Весь вихрь недавних событий раскрутился в голове в полную силу. Я стоял, загипнотизированный дулом ружья, физически не способный что-либо осознать, и уж тем более решить.

Из оцепенения меня вывел тяжелый стук в дверь.

- Я остаюсь, - сказал я, словно в трансе.

Дед опустил ружье и хохотнул.

- Вот и правильно, сосед, вот и правильно!

Стук повторился.

- Кажется, у тебя незваные гости. Знаешь, что хорошие хозяева делают с незваными гостями?

Я кивнул и протянул руку, чтобы взять ружье.

Автор  Nikserg (Мракопедия)

Показать полностью
136

Цикл "Гришка". Лесавка увела

Ссылка на прошлые части:

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель (окончание)


Есть в народе примета одна: как бабье лето в силу войдёт, держать надо ухо востро – какие паутинки по воздуху несёт. Короткие да тонкие, будет осень как осень, со своими заботами да радостями. Ну а коли длинные, толстые, да блестящие, что за каждую ветку цепляются, значит леший с лешихою свадьбу задумали, дочерей своих замуж отдавать хотят. Вот и ткутся наряды кисейные, да фата свадебная, а и горе тому, кто кортеж тот свадебный встретит, или, гостем на свадьбу попадёт. Ведь, окрутит нечисть, да так, что дай бог, ноги унести. Водой болотной опоит, которая мозги, не хуже самогона затуманит, на закуску грибочков подсунет, само, что ни на есть несъедобных, а то и дочку свою сосватает, когда для потехи, а когда и со злым умыслом.

Впрочем, как старики говорят: «По любви жениться – женой всю жизнь гордиться, а без любви жену взять, счастья в жизни не видать». А какая жизнь с нечистью, опоить любовью может, а вот счастья навряд ли принесёт. Ей мирская жизнь не по нутру, а так, утеха для души бесовской, рано или поздно, чёрное родство к себе позовёт. Человек мается потом всю жизнь, а и жизни той останется – хвостик с маковкой.


***


Жили на краю посёлка Сашка да Пашка – два брата - погодки. Мамке их давно пора бабкой стать да внучат нянчить, а они не торопятся. Обоим уже за тридцать, а всё никак судьбой своей не обзавелись. Вроде, из себя мужики видные, работящие, на стопку не падкие. Жили, правда, всегда по старинке. Мальцами ещё были, пацаны на велосипедах катаются, да в чужие огороды за подсолнухами ныряют, а они всё с отцом по хозяйству. Подросли когда, молодёжь по углам обжимается, а они то с мамкой за грибами да ягодами, то с отцом на охоту. Охоту любили очень, отец много всякого знал, на советы не скупился. Ну а как возраст уже подошёл, сверстники семьями обзавелись уже, многие поразъехались, а братья так и остались – молчунами да одиночками. Мать, бывало, ругала их: «Не найдёте невест от бога, так черти вам сыщут». А им что, где найдёшь этих невест, когда дома хозяйство большое, мать-старушка, да возраст не яблоневый цвет.


***


Дом домом, а решили они как-то развеяться, по лесу побродить с ружьишком отцовским, не столь ради охоты, сколь ради тишины и красот лесных.

Знакомые красоты давно уже кончились, вокруг места чужие, сюда они и с отцом ранее не хаживали. Будто сам леший завёл.

Место, куда забрели сегодня братья, давило на них мрачным ощущением присутствия чего-то чужого, непонятного и враждебного. Бурелом на каждом шагу: поваленные деревья с вывороченными корнями, похожие на зелёные щупальца диковенного зверя, так щедро они мхом обросли. Мешанина из веток, опутанных высокой травой, огромные пни с торчащими острыми осколками развороченной древесины.

- Эка занесло, ни зверя, ни птицы, - в сердцах выдохнул Павел, зацепившись за корягу.

В ответ Сашка только что-то буркнул себе под нос, оглядываясь в поисках тропки, которая выведет их из этого бурелома. Внезапно слух уловил позвякивание, очень на звук колокольчика похожее. Да и звук такой ясный, явно близко совсем. Но ещё большее удивление вызвали весёлые нотки гармони, да лошадиный топот, слаженный и чёткий, будто тройка лошадей по дороге мчится. Это в таких-то местах, где и тропки не видно среди зарослей, да поваленный сухостой на каждом шагу! Тут и самого смелого оторопь возьмёт. А весёлый шум всё ближе и ближе, вот и речь человеческая слышится. Кто-то песню поёт под звуки гармони, да не просто песню, а частушки с приколами. А в ответ смех, да такой задорный, сам бы выскочил и запел, или, хотя бы подивился на весельчаков, что в тайгу гулять заехали.

Пашка-то помоложе, любопытство посильней страха гложет. Стал он шею вытягивать, чтоб на то веселье хоть глазком взглянуть. А Сашке, не столь любопытно, сколь боязно, да рассудок подсказывает, что нечисто здесь. Неоткуда людям с гармонью в таких дебрях взяться, места дикие, необжитые, дымком от костра не несёт, шашлыком не пахнет, да и темнеет уже, само то, к огоньку поближе, да потише вести, а не шастать с песнями-плясками, не пугать лесных обитателей. Он брата дёргает, мол, давай схоронимся, не к добру весь этот шум посреди лесных чащоб. У самого предчувствие нехорошее, в ушах от звуков весёлых шумит, голова тяжестью наливается, слабость по телу пошла и противная дрожь в конечностях. А вот с Павлом всё наоборот, будто подменили: глаза заблестели, приосанился парень, заулыбался, напевать себе стал под нос и полез из бурелома, прям навстречу людскому говору. Ну а Сане что делать, он за братом двинулся, не бросать же его в незнакомой компании. Готов он был сто раз поклясться, что не было ранее полянки на этом месте, они с братом продирались здесь недавно. Вон две сосны, сцепившиеся вместе корявыми сучьями, вон дерево, с корнем вывернутое, а вот зарослей густых нет, трава низкая, мягкая, настоящий островок для отдыха. На краю полянки лошади, лентами да цветами украшены, сбруя новая, чудная, такую только на картинках у богатырских коней видели. А мелкие бубенчики прямо в гриву вплетены, чудно! Ни повозки, ни телеги какой. Посреди поляны скатерть на траве, а на ней! Павел слюну сглотнул: грибочки солёные, мясцо жареное в пряной подливке, рыба да дичь, соленья всякие, каравай с хрустящей корочкой, пирогов видимо-невидимо, ну и огромные бутыли с высокими горлышками, уж понятно с чем. Молодёжь тут рядом шумит да приплясывает. Ну а те, что постарше, во главе стола сидят, да речи ведут. Вроде, и ничего сверхъестественного, а странности в глаза кидаются: стол от снеди ломится, от кушаний пар идёт, а костра-то нет, на чём стряпали? Здесь и парни, и девушки, а транспорта и близко не видать, на чём сюда ехали? Да и одёжка какая-то не такая, на старинный манер, что ли, сарафаны с каймой да рубахи с воротниками узорчатыми. У девок венки из цветов, а волосья не прибраны, да и парни не стрижены, отрастили лохмы до плеч. Но ещё больше поражало то, что обувки на них никакой, это в лесу-то.

Появление двух охотников на поляне не вызвало у весёлой компании ни удивления, ни особых хлопот, будто изначала они званными гостями были. Как и положено подошли братья сначала к старшим, поприветствовали, о здоровье справились. Дедок, что во главе стола сидел, головой махнул, предлагая присесть, отдохнуть да голод уталить. Тут же девка чернявенькая и чарки поднесла. Пашка залпом выпил, за снедью полез, а сам с чернявой глаз не сводит. Сашка только губы помочил да хлебом простым закусил.

- Чего так? – усмехнулся дедок, - али не по вкусу? Коли гостем пришёл, так не обижай. У моего семейства нынче радость большая – дочку замуж отдаём.

Сашка про себя думает: «Впору внучку провожать, а он дочку, вот тебе и дедок».

- А то! – будто по мыслям прошёлся старик, - у меня ещё три на выданье. Глядишь, может, и ты зятем станешь.

Говорит, а сам буравит парня недобрым взглядом. Сашке и так не по себе, а тут от взгляда мороз по коже.

- А чего костёр не зажжёте, прохладно, не май месяц. Огонь уют и тепло принесёт да чаю горячего. Скоро совсем стемнеет, ничего видать не будет. Я и веток сухих сейчас быстренько соображу.

Хотел Сашка встать, да зад, словно в землю врос. Пашка уже с чернявенькой в пляс пустился, его брат сроду таким не видал, а на Сашку и не глядит вовсе.

«Когда набраться успел», - думает брат, а сам всё встать пытается.

- Геть! Вам бы всё костры жечь! Не боись. Тьма глаз не выколет, и зад не отморозишь, а чайку горячего тебе и так поднесут, - с нескрываемой злобой сказал дед и присвистнул по-молодецки.

Тут же поляна озарилась мягким ровным светом, льющимся из-под каждой травинки, будто сотни светлячков зажгли свои фонарики. А вот и вожделенную кружку с горячим чаем подносит молодуха. Венок из листьев и ягод украшает головку, а улыбка так и проникает в сердце, заставляя трепыхаться, как лесная птаха в клетке. Дурманящий аромат травяного чая приятно защекотал ноздри, и Сашка отхлебнул добрую порцию, обжигая губы и расплываясь в блаженной улыбке. Его неудержимо клонило в сон, как-то сами по себе отступили на задний план Пашка, весёлая гулянка в самом сердце чащобы, мучительное тревожное чувство, и вот уже сознание отключается, заваливая Сашку на бок, носом чуть ли не в чашку с квашенной капустой.


В себя он пришёл от тревоги, которое зачастую вырывает человека из крепкого сна, заставляя напрягаться каждый мускул от необъяснимого предчувствия нависшей опасности. Приоткрыв глаза, Сашка увидел, что веселье продолжается, но смахивает оно уже не на праздник души, а на чудовищную оргию нечисти, собравшейся в одном месте. Гостей поприбавилось, но вот теперь увидел парень совсем другой облик, от которого кровь стынет в жилах. Безобразные тела, больше напоминающие полусгнившие колоды с крючковатыми руками-ветками бегали по поляне, словно играя в какую-то дьявольскую игру. На колодах умостились карлики, обросшие зелёной слизью, и громко улюлюкали, подгоняя свой транспорт яростными ударами прутьев, зажатых в маленькие кулачки. Женщины с рыбьими хвостами извивались по примятой траве, создавая хоровод из голых торсов и блестящих серебристых хвостов. В середине этого хоровода скача и подбрыкивая волосатыми ногами резвились существа со звериными мордами, сверкая рубиновыми глазами и скалясь на «гостей» омерзительными ухмылками. Бешеная скачка только набирала обороты, по воздуху носились тени, напоминающие киселеобразную массу, и поливали всех дождём, состоящим из слизняков и пиявок. Огромный столб, как показалось сначала Сашке, зашевелился, затрясся в громовом смехе и изрыгнул из открывшегося чрева водопад мутной зелёной жижи, вперемешку с мелкими рыбёшками и болотными гадами. А в самой середине поляны стоял Пашка и обнимал сучковатую корягу, нашёптывая образине, по-видимому, ласковые слова, такое умиленное было выражение его лица, обрамлённое венком из дурман-травы.

Сашка попытался отползти подальше, но на его плечо легла тяжёлая рука, издающая острый запах раздавленных груздей и прелых листьев.

- Куда, соколик, собрался? Молодых вон, подарками одаривают, а ты что?

- Нет у меня ничего, - зло прошептал Сашка, - знали бы, стороной вашу свадьбу обошли.

Старичок засмеялся и показал на Пашку.

- Куда привело, туда привело, ему, вон, нравится.

Сашка с мучительной тоской посмотрел на брата, вьющегося вокруг нечисти, осознавая, что влипли они, по самое не хочу. Снова нахлынула страшная слабость, превращая тело в бездушное дерево, лишая возможности соображать и шевелиться. «А мамка как же? Все глаза уже, наверно, проглядела, она же хворая, мамка-то наша!» - только и успел подумать Сашка, погружаясь в кошмарное забытьё.


***


Очнулись братья, когда солнце высоко поднялось над верхушками деревьев, громко заявляя о ясном тёплом дне. Лесные птахи деловито порхали, насмешливо поглядывая бусинками глаз на Пашку, который скорчился у корня поваленного дерева. Ни поляны, ни травы-муравы, как был бурелом, так остался. Голова у Сашки трещала так, как будто пил он всю ночь и не по маленькой. Пашке было и того хуже, кишки выворачивало наизнанку. Чёрная земля, пережёванная трава и другое дерьмо изливалось из желудка назад, окропляя лесную твердь. Ни рюкзаков, ни старенького отцовского ружьишка, да и упоминаний о ночном пиршестве не было. Вот только на сухой ветке рядом с Пашкой висел веночек из увядшей  травы, когда-то украшавший макушку парня. Сейчас он напоминал пучок пожухлых стебельков, насаженных кем-то на острый сучок.

- Ты как? – обратился старший к Пашке, превозмогая тошноту, – ну ты и нажрался вчера.

- На себя посмотри, у самого нос дерьмом оброс, - бросил в ответ тот и согнулся в новом приступе рвоты.


Выбирались из чащобы долго, сил на разговоры не было, часто останавливались, чтобы передохнуть и испить водицы из лесного ручья. Ночь казалась теперь наваждением, принесённым дурным гнилостным воздухом, не могли ж они и впрямь лешего встретить, да гостями на свадьбе гулять. Когда начались знакомые просеки, выдохнули с облегчением: «Вот они места родные, выбрались таки!»


Никому о том случае не рассказывали, чего людей смешить. Если Сашка окунулся в домашние заботы с головой, стараясь не вспоминать, свидетелем какой куролеси был, то младший, Пашка, приуныл, будто тяготило его что. Нет, нет, да и погрузится в думки свои, глядя на лесные просторы, раскинувшиеся за селом. А вот по весне, вообще чертовщина твориться стала. Встанут рано утром, а весь двор мхом усыпан, словно кто нарочно накидал, под крыльцом лягушки квакать стали, у ворот лукошко с жёлтыми листьями да поганками стало частенько появляться. А потом каждую ночь на забор веночек стали вывешивать, да не из цветов, что бабы вплетают, а из травы простой ла молоденьких веточек. Мать увидела, за сердце схватилась: «На кого из вас лесавка глаз положила? Говорила, от бога жену не найдёте, так нечистый сосватает!»

Пашка хотел рассказать, да брат отговорил, люди взрослые, старого человека пугать не надобно, сами разберёмся. А с чем разбираться? С травой да лягушками? Пашка мрачнел с каждым днём, говорил брату, что чернявенькая зовёт его, знаки подаёт, обещал де да клятву давал, что венцом скреплена. Говорил, что жизни без неё нет, белый свет не мил. Сашка слушал и сомневался, всё ли у брата с головой в порядке. А вот как граница весны с летом обозначилась, пропал Пашка. На двор вышел вечером, а назад не воротился. Искали, конечно, по окрестностям, да и вглубь забирались, власти розыск вели, да и народ в стороне не остался. Только поиски эти ни к чему не привели. Сгинул меньшой, оставив престарелую мать да брата своего, а баловать престали. Мох во дворе, венки на заборе больше не появлялись, да не знал никто про них, кроме Сашки да матери.


***


Года три прошло. Старший брат женился, ребятёнка завёл на радость себе да матери. Та о внуках мечтала, вот и сбылась мечта на старости лет. О Пашке вспоминали, всё надеялись, что знак подаст или сам вернётся. Мёртвым его не видели, значит живой, с той надеждой и жили. Саня родных мест покидать не собирался, работал, хозяйство держал, дочку растил. На работе с пареньком одним сдружился, Гришкой звали. Паренёк молодой, а начитанный, про него слава по посёлку шла, что дар ему с рождения дан. Никто толком объяснить не мог, что за дар такой, но в одном соглашались: может парень болезни лечить и дома от худого очищать, не хуже попов. Сам Гришка отмахивался да посмеивался, что преувеличивают люди много. А Саню мысли точат о брате пропавшем, с тем и подошёл как-то к Гришке. Всё, как есть, на духу рассказал. И про встречу среди бурелома, и про поляну, и про пляски нечистые, про старика да угощение, да ещё, как потом с братом чуть живые выбирались. Не забыл про чертовщину сказать, коя дом мучала, пока брат в неизвестность не сгинул.


Что леший в лесу хозяин, этим никого не удивишь Любит попугать, с дороги отвести, в чащу непроходимую человека засунуть, может и помочь, коли нужду в этом большую увидит. А вот братья, видать, на самую свадьбу нагрянули, когда нечисть лесная да болотная тешится. Сашка угощением побрезговал, вот дурман от него стороной прошёл, зацепив самую малость. Пашка себе волю дал, мало того угощался от всей души, так ещё в лесавкины объятия попал, обещания в любви давал, да позволил венком их скрепить.

"Ка бы сразу знать, вовремя кинуться, отвести беду можно было, а сейчас поздно. Черень так просто своё не отдаст, времени много прошло. Даже если получится вернуть, то не Пашка это будет уже, оболочка одна бездушная, по рукам и ногам клятвой связанная, про родных своих забывшая. Нужно такое, живущим мирскими заботами? Сказать это в глаза, надежды последней родных лишить, а надежда большую роль в жизни играет."

Гришка долго смотрел на Сашку, тщательно подбирая слова, чтобы не разбудить чувство вины, за то, что брата лесавка увела, не лишить надежды, которая в сердце жила.


«Знаешь, Саня, что я думаю? Сидит твой брат сейчас где-нибудь живой-здоровый, жизнью умудрённый. Переживает, мучается, что вот так, впопыхах на поиски счастья ушёл. Родные места, всё равно назад потянут, потому как, сколько человек на чужбине не ходит, а в родительский дом возвращается. Настоящее счастье в родном доме зарождается, и живёт там, и ждёт, и будет ждать. Время нужно, чтобы человек это понял, время».


(Продолжение следует)

Показать полностью
105

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель (окончание)

Затянутое тёмной пеленой от догорающих селений, солнце опустилось за кромку горизонта. Кочевники зажгли костры и выставили караулы, не давая даже мыши проскользнуть, не то, что человеку. Пленных, разделённых на небольшие группы не кормили, не давали пить, зато щедро охаживали плетьми, если во тьме раздавались плачь или стенания. Притихли измученные дети, матери забылись в тяжёлой полудрёме, сейчас над станом проносились непривычные звуки чужой речи да храп лошадей. Яромила зябко поёжилась от свежести ночного ветерка, спину и плечи жгло, как будто в раны, оставленные нагайками, насыпали соли. Она понимала, почему Урган оказался в немилости, понимала, какое оскорбление нанесла себялюбивому половцу, она не стонала от боли, не строила надежд, не шептала слова молитвы. Затёкшее тело ныло, но душа не покорилась. Яромила знала, какая участь ожидает её в плену и представляла, как мёртвой хваткой вцепится в горло басурманину, будет грызть, рвать ненавистную плоть, но никогда не покорится и не будет рабыней.

«Эх, ягодка, зачем в горло, лиходея не порешишь, а себя загубишь», - раздался тихий шёпот совсем рядом.

Яромила удивлённо вскинула глаза, всматриваясь в лицо склонившейся над ней женщины. Сгустившийся мрак мешал рассмотреть, но по говору и обращению девушка поняла, что рядом с ней. не молоденькая сверстница. «У нашей сестры есть кое-что и получше стрел калёных, знать только надо, когда и как пользоваться,» - продолжал шептать голос. – Сила твоя не в глазах голубых, да не в руках точёных, испокон веков сила женщины в волос её вплетена, что оберегом считается. Оберег этот силу детям даёт, да мужнину жизнь сохраняет, коли знает хозяйка, кому доверила судьбу свою. А в тяжёлую годину послужить может лучше острого ножа, будет крепче верёвки да проворнее птицы».

Шёпот этот, действовал на Яромилу убаюкивая, как материнская песня в детстве, отгоняя напряжение и ужас пережитого, обволакивая молодое тело сном и покоем.


Утро огласило половецкий стан криками и проклятиями. Безжалостные пинки подымали пленников с земли, нагайки рассекали воздух и опускались на измученных людей, заставляя их стонать и извиваться. Кончак сам осматривал каждого пленного мужчину, подбирая тому дело или заставляя демонстрировать своё умение в схватке с лучшими воинами. Иногда он довольно кивал головой и тогда пленника уводили, давая исполниться милости хана. Иногда он сдвигал брови и делал едва заметный жест рукой, и тогда половецкая сабля опускалась на голову несчастного, окропляя землю кровью неугодных. На стенания женщин никто не обращал внимания, их судьба была уже предрешена великим. Кончак не забыл своего обещания. Когда солнце поднялось над станом, к группе женщин, теснившихся друг к дружке, подошли два воина, довольно прихлопывая рукоятками плетей по голенищам. Яромила несколько раз осматривала своих соседок, пытаясь понять, кто говорил с ней этой ночью, но все женщины были на одно лицо – грязные, измученные, с печальными безжизненными глазами. Сильные пальцы сомкнулись на плече девушки и швырнули её под ноги хану, который как гора возвышался среди своих воинов. Кончак долго и внимательно смотрел на Яромилу.


- Дайте ей лук, - прогремел его голос. – И ты сын, покажи, как воевал.

Такого обращения Ургун, почтительно стоявший за спиной отца, не ожидал. Не пристало ему вступать в поединок с женщиной на глазах у своих и колодников. По обычаю, соперников ставили напротив друг друга шагов на пятнадцать, а по команде каждый должен был стрелять. В этом искусстве половцам равных не было, как кочевому народу, познавшему с детства седло и лук. Сейчас сюда подвели двух пленников, выбранных великим ханом в качестве мишени. С быстротой молнии Урган натянул тетиву и пустил стрелу, почти не целясь. Она вошла в грудь несчастному, пронзив насквозь старое немощное тело. Над станом повисла тишина, все взгляды теперь были устремлены на хрупкую девушку, сжимавшую лук в своих руках. На губах многих играла усмешка, а узкие глаза похотливо ощупывали каждый изгиб девичьего стана. Длинная коса растрепалась, ловя отблески солнечных лучей и играя золотом при порывах лёгкого ветерка. Яромила взглянула в глаза живой мишени. На минуту перед ней возник образ отца, так по-отечески, умоляюще и ласково смотрели на неё глаза незнакомого старого человека, не представляющего никакой ценности для этих чужаков. Тяжёлый лук полетел к ногам Кончака.

- Мой народ старцев почитает, на их мудрости род держится. Лучше колодницей быть, чем стрелу в старика пустить!


Гул одобрения пронёсся над рядами собравшихся воинов. Только Кончак мрачно смотрел на Яромилу, сжав толстые губы: «Будь на её месте мужчина, он, не раздумывая бы, отсёк ему голову за такие дерзкие речи и неудавшийся поединок. Но эта девчонка заслуживает должного уважения. Такие, как она колодницами никогда не будут, их не поставишь на колени, не укротишь нагайками, не сломишь силу духа, подаренную их богами».

- Даже здесь она превзошла тебя, - угрюмо сказал Кончак, поворачиваясь к сыну. – Её стрела попала в цель куда быстрее и точнее, чем твоя.

Ургун, понимая, что опять навлёк на себя гнев отца, побагровев от досады, опустил голову и молча ждал последнего слова великого хана.

То ли выпитый накануне кумыс, то ли гневные слова девушки, проникнувшие в самое сердце Кончака, сыграли свою роль, но его решение стало неожиданным для многих, неожиданным, но твёрдым и беспрекословным.

- Такие женщины рожают сильных воинов и плохих рабов. Лучше биться с достойным воином, чем владеть никудышным рабом. Пусть уходит, и пусть не один волос не упадёт с её головы. Такова моя воля!


Ни один мускул не дрогнул на лице Ургуна, когда он шёл по лагерю позади измученной девушки, которая еле перебирала босыми ногами от усталости и жажды. Такого позора он не ожидал, но и ослушаться воли отца, не смел. Когда лагерь остался позади, а вокруг поднялась высокая не вытоптанная трава, лютая злоба, которая грызла его изнутри прорвалась и вылилась, как гноящаяся рана. Схватив девушку за косу, он обмотал её несколько раз вокруг запястья и резанул ножом, отрезая девичью честь и красоту под самый корень.

«Кому ты нужна теперь, живая, гордая, но опозоренная, - с этими словами Ургун толкнул девушку, и повернувшись пошёл назад. – Окрестные деревни уничтожены, ей, вряд ли добраться до жилья, всё может быть, а голод или зверь дикий своё дело сделают. Он, Ургун, сын великого Кончака, мог бы и не так поговорить с непокорной, но воля отца – закон».

Долго лежала Яромила в высокой траве, провожая глазами белые курчавые облачка, плывущие в небесной синеве. Нет, не жалко ей было отрезанной косы, не пугал её и путь по незнакомым местам. Слишком громко стоял в ушах плач детей и слишком громко свистели калёные стрелы, пронзающие тела её народа. В сознании всплыли слова, которые ночью шептал незнакомый, но родной, по-матерински любящий голос.

Закопаю гребень на чёрном утёсе,

На широком плёсе,

Где жёлтый песок

Оживит волосок.

Гребнем больше не пройду,

Косу не переплету,

Для меня была краса,

Стала смертью для тебя.


***

Ургун шумно опрокинул в себя перебродивший кумыс и довольно облизал лоснящиеся от мяса губы. Слуга, не успевший вовремя долить пенящийся напиток в подставленную чашу, испуганно вздрогнул, когда Ургун с громким окликом потянулся за нагайкой. Захмелевшие глазки забегали, а глотка изрыгала проклятия и ругательства неверному, оказавшемуся столь невнимательному к своему господину. После минутного замешательства, колодник выскользнул за полог прокопчённого и пропахшего жиром жилища, чтобы принести господину очередной бурдюк с кумысом. Ургун набивал рот мясом, то и дело оглядываясь на лежащую рядом плеть, готовый в любой момент излить свою злость на любого, кто окажется рядом с ним. Внезапно, что-то просвистело и с силой ударило по спине, разорвав просоленную рубаху и оставляя на смуглой коже длинный кровавый след. Ургун поперхнулся, закашлялся и обернулся назад, выкидывая вперёд руку. Тут же невидимая сила полоснула по лицу, рассекая губу и бровь. Теперь удары сыпались на него со всех сторон, как будто десятки невидимых рук хлестали плетьми, не давая Ургуну роздыха. Катающийся по мягким шкурам, застилавшим пол, он сначала попытался схватить, невидимого врага, но яростные удары только обжигали ладони, оставляя на них кровянистые волдыри. Не пристало воину его происхождения звать на помощь, но страх перед невидимкой, настолько проник в его сердце, что горло само по себе испустило хриплый вопль, в котором смешались боль, ужас и мольба о помощи. Секунды, и вот уже волосяной кляп проник в глотку и заскользил вниз живым комком, разрывая нутро и сдавливая горло изнутри неумолимой железной хваткой.

Охрана, выставленная снаружи, слышала шум и непонятные звуки, но никто не захотел попробовать плети или сабли господина, находящегося в ярости от немилости его отца. Колодник, вернувшийся в шатёр, уронил бурдюк тут же, у порога, увидев исполосованное иссиня-багровое лицо хозяина, из раскрытого рта которого, выползала большая жёлтая змея. Грязно-красная мгла медленно опускалась на стан, захватывая каждый пядь степи и окутывая всё непроглядной зловещей дымкой.


Лекарь долго и сосредоточенно осматривал лежащее тело Ургуна, прищёлкивая языком и ловко орудуя грязными пальцами. Из горла был извлечён большой кусок мяса, опутанный склизкими волосяными пучками. «Подавился», - пробормотал он, обращаясь к собравшимся, и задумчиво стал осматривать многочисленные раны, оставленные невидимой нагайкой. Рассечённая кожа обнажала глубокие рубцы, покрытые запёкшейся кровью. Казалось, что на теле половца не осталось ни одного живого места, с такой силой прошлась сыромятная плеть.

«Не иначе, колдовство, мой хан», - дрожащим голосом лепетал лекарь, боясь взглянуть в глаза Кончаку. Скоро над станом половцев пронеслась весть, что сын великого хана пал жертвой колдовства, по-видимому, той самой молоденькой ведьмы, которой Кончак даровал жизнь и свободу. Во все стороны были отправлены лучшие воины, которые вернулись ни с чем, сетуя на ночную темень и страшный заговор, наложенный на лошадей, отказывающихся повиноваться своим всадникам. К утру следующего дня стоянка опустела. Признав свершившееся дурным предзнаменованием, Кончак уводил своих людей в глубь родных степей, увозя награбленное и оставляя гнить на чужой земле лучших воинов из личной охраны Ургуна. Воинов, которые позволили принять его сыну такую глупую позорную смерть, недостойную наследника великого хана.


***

- Вот с тех времён наш род своё начало и берёт, шумно выдохнула старушка, грустно посмотрев на Гришку. – А что коса, Яромила и без неё свою судьбу нашла, любовь, она штука такая! Что, мужик, не человек что ли, не поймёт, в какое время жизнь свою живёт и с кем судьбу свою связывает.

- Получается, что та самая коса, которую половец до корню отсёк, да от которой смерть принял, сейчас здесь своё место нашла. Так как же она назад-то попала?

- А вот этого я не ведаю. Испокон веков волосу женскому сила дана. Для кого просто красота, а для кого и оберег. Яромила слова заговорённые знала, только вот до меня они не дошли, а коса эта оберегом всегда у нас считалась, потому и хранилась, от матери к дочери передавалась. Знаю, что потеряешь её, беды она может наделать, а особо, если обидят душу женскую. Для тебя это, может, всё шутки да байки, а для меня, сынок, ответственность да тяжёлый груз. После меня дочка с внучкой его нести будут, лишь бы найти окаянную. И чего это внук-то мой так на неё осерчал?

К дверям салона подошла девушка и хмуро посмотрела на стоявших у дверей, доставая из сумочки ключи. Старушка оживилась, опять полезла в карман за измятыми бумажками, залепетала что-то, сбивчиво прося продать вещицу, которую по незнанию принёс внучок-дурья башка. Девушка непонимающе таращилась на старушку, явно погружённая в свои думы. Ещё бы, хозяина в собственной постели удушили, всех девчонок с работы по сто раз опрашивали, что дальше будет, неизвестно, а тут старушка со своей косой. Может, и правда, реликвия семейная, провались она пропадом, вещица красивая, а жути нагоняет.

Девушка зашла за прилавок и, покопавшись в коробке, вытащила злополучную косу, при виде которой у старушки глаза заблестели и начали испускать неподдельную радость. «Она, она, голубушка», - заулыбалась старушка, протягивая деньги. – Хватит, доченька?» «Доченька» разочарованно посмотрела на мятые бумажки: «А, почём купила, потом и продаю»

.

Старушка бережно вынесла свою пропажу и с гордостью показала Гришке. «Надо же, время только на пользу пошло, вон как переливается, как живая», - восхищённо подумал тот, касаясь золистых волос. В какой-то момент ему показалось, что коса зашевелилась, пытаясь обвить его протянутые пальцы, но старушка уже укладывала её в пакет, появившийся из того же кармана старого плаща.

Гришка долго смотрел старушке вслед, дивясь очередному жизненному уроку, но видел уже не семенящую мелкими шажками старую женщину, а гордую высокую девушку с голубыми дерзкими глазами, сжимающую в руках тяжёлый лук.


(Продолжение следует)


Ссылка на прошлую часть: Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

Показать полностью
153

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

«Ариадна», - гласила яркая вывеска над одним из самых посещаемых салонов красоты. Шумный город кипел, наваливался на людей своими радостями, проблемами и нуждами. Проблемы проблемами, а вот красота всегда требовала жертв. И жертвы приезжали, приходили и просто забегали. Уютная атмосфера, прекрасные мастера своего дела, широкий круг клиентуры, всё способствовало поднятию имиджа этого заведения. Стрижка, укладка, маникюр, вау! Всё для самой прекрасной половины человечества! Был здесь ещё не менее примечательный уголок, предлагавший милым дамам широкий ассортимент накладных локонов, париков и всякой другой бутафории, делавшие принцесс королевами. Как говорится, на всякий вкус и кошелёк. А вот и товар, в общем, особым спросом который и не пользовался, но в силу своего происхождения, имел довольно разные ярлычки ценников. Косы чёрные, рыжие, русые, косы цвета платины ждали своих покупательниц. Сделанные из тонкого нейлона и других искусственных волокон, разной длины и толщины, они были умело размещены на самом видном месте этого царства красоты. Но в этом царстве была и истинная королева – натуральная, безжалостно покрывающая все карты напыщенного лоска. Золотистая коса, цвета спелой пшеницы, несомненно, когда-то украшавшая настоящую женскую головку, не знающая щипцов для завивки, красок, масок и бальзамов для волос. Постороннему показалось бы, что срезана она была только что с деревенской краснощёкой девахи, вскормленной свежим воздухом, солнцем и молоком, так бросалась в глаза она своей свежестью, здоровым блеском и довольно внушительной длинной. Сейчас, такой на современных барышнях не увидишь. История её появления тоже была не совсем обычной.


Дело в том, что принёс косу молодой парень, пряча лицо под капюшоном серой толстовки. Проскользнув через стеклянную дверь, он развязно вытащил из рюкзачка это сокровище и помахал им перед носом девушки, стоявшей за стойкой. «Ввот, принёс, может, купите, уступлю ппо дешёвке», - заикаясь, пробормотал он, не глядя на девушку. Та, сначала, неодобрительно покосилась на пришедшего, потом оценивающим взглядом окинула предлагаемый товар. «Чёрт возьми, хороша», - подумала она, отметив толщину и блеск. – Чуть-чуть поработать, и можно весьма неплохо продать, натуральные волосы всегда были в цене. Нет, не пустить на наращивание, оставить, вот так, как есть, во всяком случае, пока».

О цене договорились быстро. На вопрос о том, откуда такая красота, парень что-то невнятно промямлил, типа сестра модную стрижку сделала, отрезав надоевший хвост под корень, а потом сгрёб трясущимися руками деньги и исчез за дверью, в хаосе бьющей через край жизни. «Ага, сестра отрезала, жди», - усмехнулась девушка, желая незамедлительно показать приобретение всем мастерицам, создающим шедевры в этом уютном уголке.


Золотистая коса вызвала удивление и восхищение многих, кто находился сегодня в салоне. Отливающие здоровым блеском волосы заструились между пальцев, знающих в этом деле толк. «Шикарная вещь»! – воскликнула одна из клиенток, с завистью оглядывая косу и мысленно сравнивая её со своими жиденькими локонами, повидавшими, казалось всё на своём веку. Нина, так звали девушку, которая сейчас провела удачную сделку, отошла в свой уголок и положила косу на ворох локонов, торчавших из огромной коробки. Занимаясь привычными делами, она поминутно оглядывалась, удивляясь, что же так влечёт её к этому олицетворению женской красоты. Сначала её показалось, что золотистый оттенок растворился в разноцветной массе локонов, и коса уже стала светло-русой, потом этот цвет потемнел, налился чернотой, и вот уже на Нину смотрит этакая гадина, которая пытается медленно сползти с края коробки. Девушка помотала головой, пытаясь избавится от наваждения. Нет, всё как было, никаких изменений и перемещений не наблюдалось.


***


Рабочий день подходил к концу, принося всем неумолимое желание оказаться дома, под сенью родной крыши с чашкой горячего чая или бокалом полусухого в руках. Поток клиентов иссяк, превратившись в одиночные фигуры, забегавших в салон что-то подправить, подстричь, или просто поболтать со знакомыми, разнося мелкие, ничего не значащие сплетни. Появление этого полного лысоватого человека, заставило товарок засуетится, забегать, изображая на смазливых личиках милые приветливые улыбки. Пал Палыч, так звали хозяина, не баловал это место своим посещением, но будучи на веселе, позволял некоторые вольности по отношении к работающим здесь девушкам. Мог и крепко выматерить, заметив забившийся под кресло клочок волос или малюсенькое пятнышко на поверхности зеркала, мог и приобнять, чмокнув любую девушку слюнявыми губами. Настроение сегодня у него было приподнятое, отчасти от солидной дозы алкоголя, отчасти от аппетитных закусок и приятного времяпрепровождения, скорее всего, с очередной пассией. Маленькие мышиные глазки забегали по большому залу, по лицам девушек, ожидающих поворота событий неизвестно в какую сторону, а потом губы мужчины растянулись в слащавой улыбке, и он, пробормотав что-то нечленораздельное, звонко шлёпнул Нину, оказавшуюся рядом, по круглой, обтянутой джинсами заднице. Тут же забыв о своей «милой» проделке, он грузно опустился в кресло, издавшее противный скрип под тяжестью холёного тела и разразился хвалебной речью в честь жриц храма красоты, созданного его заботливыми руками и умной головой. «Опять нажрался, боров проклятый», - подумала Нина, отступая за свою стойку, морщась от отвращения. В её ушах до сих пор стоял звонкий шлепок, а задница возмущённо горела от удара толстой пятерни. Такое развязное обращение Нине не нравилось, но, зная, какое переменчивое настроение у хозяина, который мог в любое время указать на дверь со словами: «Ножки в помощь», она решила промолчать, загоняя обиду в глубь нежной женской души. Нервно передвинув коробки из одного угла в другой, девушка остановила свой взгляд на косе, лежавшей на самом верху коробки, провела рукой по заплетённым прядям. «Коса, девичья краса! Вот обмотать бы такой косой толстую красную шею этому борову, пусть бы посмеялся», - подумала она, представив синий вывалившийся язык и красную одутловатую харю с выпученными глазами. Представленное не испугало, не вызвало чувство омерзения, а наоборот, даже настроение подняло. Оказавшись за стеклянной дверью, Нина с упоением вдохнула вечерний воздух свободы и направилась к остановке, совершенно забыв о переживаниях и нахальстве подвыпившего Пал Палыча.


***

Пал Палыч шумно глынькал воду прямо из крана, заливая разбушевавшийся пожар в глотке. Вспоминая, какого шороха он навёл в личном заведении, мужчина с довольной миной погладил обвисшее брюхо и завалился на широкую кровать, наполняя комнату громким храпом и запахом дорогого одеколона, в перемешку с потом и алкогольными парами.

Золотистая змейка бесшумно проскользнула по пушистому ковру, поднялась по ножке кровати и медленно продолжила свой путь, прячась в складках тёплого одеяла. Вот она осторожно коснулась пухлой руки спящего и проскользнула под подушку, оказавшись через минуту на оголённом плече, настойчиво пробираясь к шее, прикрытой складками мясистого подбородка. Скоро змейка, как вязанный шарф крепко обхватила в несколько рядов шею мужчины и начала затягиваться безжалостными петлями, преграждая путь воздуху, сжимая кровоток и ломая гортань. Пал Палыч спросонья царапал грудь, стараясь схватить злополучную удавку, ослабить петлю и вдохнуть глоток воздуха, который требовали его трепещущие лёгкие. Волосяным арканом, накинутым чьей-то сильной рукой, петля медленно, но верно сжимала горло, проникая концом в судорожно открытый рот, забивая его изнутри кляпом оживших золотистых волосинок. Тело мужчины напряглось, босые ноги беспорядочно заскользили по простыне в поисках опоры, глаза вылезли из орбит, позвоночник выгнулся дугой, приподнимая грузное тело, а потом это тело тяжело рухнуло, и только дёргающиеся пальцы ещё несколько секунд выбивали дробь, постепенно теряющуюся в складках мягкого одеяла.


***


Не о дочери мечтал Варун, сын должен род продолжать, опорой да защитником быть, сын должен лес под посевы выжигать, землю обрабатывать да бросать в неё семя благодатное. А тут шестая дочь на старости лет! Времена неспокойные. Хоть род его и небедный, а чего с девок взять, вырастет, вылетит из гнезда, да будет спину гнуть на свою семью, вдали от отца с матерью. А тут ещё половцы! Всё чаще и чаще стонала земля, от топота орды, даже в их глушь всё чаще и чаще доходили вести о выжженных и разграбленных деревнях, что на южной стороне. Даже женщины и дети учились владеть оружием, а бабье ли дело лук со стрелами в руки брать, ей хлебы печь, да детей рожать! Вот и старшая Яромила, туда же, то нож играючи в самую цель вгонит, то стрелу выпустит, что мужику на зависть – меткий глазок у дурёхи. Старый Варун вздохнул, нападут половцы, не отобьёмся, вот и стоит ли подати князю платить, если в нужный момент вряд ли поспеет, да и встанет ли на защиту глухой деревушки, затерявшейся в лесах. А вот половецкий хан хитёр, небольшие отряды везде рассылает наткнётся вот такой отряд на поселение, стариков побьют, закрома разграбят, избы пожгут, а молодых в полон возьмут, а про девок и говорить нечего. Снасильничают, а кого смерть не приберёт, свяжут косами друг к дружке и погонят в степи свои. А такой товар можно было продать, обменять или оставить в личное пользование. Охрана была сильною, следили день и ночь, чтобы «товар» руки на себя не наложил. Мрачные раздумья прервал звонкий смех Яромилы, ярким лучиком промелькнувшим мимо отца. Вот она, душенька, любимица. Замуж бы её скорей, с родителями жениха уж давно сговорено, пусть бы в любви да в счастии пожила. А может, бог сжалится, отведёт беду чёрную, Если бы знал Варун, что беда чёрная уже недалече, не сидел бы, не думал думу мрачную, а собрал бы род свой и двинул на север, в глухие леса, где любая тропка - защитница.


Войско Кончака шло по намеченному маршруту, уничтожая на своём пути большие селения, пополняя запасы награбленного добра да бесконечные вереницы пленных. Воины Кончака довольно улыбались и говорили что-то на своём незнакомом наречии, подгоняя нагайками отставших женщин в рваных рубахах, прижимающих к себе детей. На стоянках их разделяли, не обращая внимания на крики и плач, щедро полосуя нагайками по плечам и спинам жертв, оставляя крупные кровоточащие рубцы. Сам Кончак, давно уже отправил несколько десятков отрядов по окрестностям, приказав привезти как можно больше добычи, во славу предкам и процветания его народа. Несколько отрядов вернулись, присоединившись к основному войску, хвастаясь награбленным и доблестью своих самых сильных воинов. Кончак ждал Ургуна, своего младшего сына, первый раз участвующего в набеге на эти богатые земли. Давно он должен бы уже вернуться, но ни посланные лазутчики, ни время ожидания не принесли хороших вестей. Небольшой, вдвое уменьшившийся и изрядно потрёпанный отряд, вернулся с наступлением сумерек следующего дня. С презрительной ухмылкой Кончак окинул взглядом скудный обоз с награбленным и небольшую кучку людей, тесно жавшихся друг к другу.

- И ради этого ты оставил гнить на чужбине моих лучших воинов? – обратился он к Ургуну, понуро опустившему голову.

- Отец, я знаю, добыча ничтожна, но есть то, что понравиться тебе и усладит твоё взор и тело. Она владеет луком не хуже наших воинов. Многих из них она отправила к предкам своими нежными руками, которые посылали стрелы так же метко, как и твои воины.

С этими словами он выдернул из кучки пленных тоненькую девушку, щёку которой пересекал кровоточащий рубец.

- Хочешь сказать, что эта женщина одержала верх над самыми прославленными воинами? И ты предлагаешь её мне, в качестве услады, подпортив лицо плетью, - гневно закричал Кончак.

Глядя сейчас на эту девушку, никто бы не сказал, что эти хрупкие руки могли натягивать тетиву и пускать стрелы точно в цель, поражая врага. Её разум не помутился при виде сгоревшего отчего дома и порубленных саблями родных, исполосованные плечи не согнулись от ударов нагаек, а голубые глаза смотрели яростно и враждебно, испепеляя хана взглядом, наполненным ненавистью.

Ещё раз взглянув на добычу сына Кончак расхохотался.

-Красивые женщины всегда в цене, а если эта ещё и владеет оружием, то её цена возрастает вдвое. Я посмотрю, что она умеет завтра, а сейчас, прочь!

Подавленный Ургун поспешил скрыться подальше с глаз разъярённого отца, напоследок дав распоряжение своему воину, показывая на хрупкую девичью фигурку.


***


Утро выдалось серым и мрачным. Облака заполонили небо, скрывая отблески солнца и обдавая прохожих редкими капельками дождя. Мрачное настроение читалось на хмурых лицах людей спешащих по своим неотложным делам. Старушка – божий одуванчик, кутаясь в старый потёртый плащ, стояла у стеклянной двери и с опаской и недоверием всматривалась в лица прохожих.

В город Гришка приехал рано, дела по работе, ну и в магазин зайти надо, подарок прикупить по случаю день рождения одной премилой знакомой. А тут… Растерянная, совершенно потерявшаяся, и испуганная фигурка пожилого человека, натолкнула его на мысль, что помощь нужна, простая человеческая помощь.

- Третий день хожу, закрыту и закрыту, а спросить, когда откроют не у кого. Ты, сынок, случаем, не знаешь, когда откроют? – скороговоркой защебетала старушка, когда Гришка подошёл поближе.

Парень мысленно улыбнулся, недоумевая, зачем старушке салон красоты, в который она так стремилась попасть. Но та продолжала щебетать, распознав в Гришке родную душу.

- Внучок мой, дурья голова, третьего дня сюда вещицу одну снёс. Всё бы ничего, да вещь эта у нас из поколения в поколение по женской линии передавалась. Понимаешь, сынок, беда будет, если её назад не вернуть. Вот и хочу назад выкупить. А деньги есть, куда без них, - старушка порылась в кармане плаща и показала несколько смятых бумажек, скорее всего, сэкономленных с и так небольшой пенсии.


(Продолжение следует)

Показать полностью
140

Кто-то вломился в наш дом

Это кошмар для каждой семьи.

У нас с женой был выходной, и мы решили взять нашего сына и сходить на ужин всей семьёй. Но когда мы вернулись домой, мы почувствовали, что что-то не так. Чем ближе мы подходили, тем сильнее меня охватывал страх. Когда наш дом показался в поле зрения, я увидел, что входная дверь была широко распахнута. Кто-то вломился в наше жилище.

Я велел своей семье подождать снаружи, на случай, если незваный гость все еще внутри. Они подчинились, и я медленно и бесшумно прошел через весь дом. Когда я вошел в гостиную, то увидел сломанную мебель, вещи были разбросаны, просто полный хаос. Неужели этот человек что-то ищет? Были ли у него злые намерения? Почему именно наш дом? Почему именно мы?

Затем я прошел на кухню. Холодильник был опустошен. Тарелки и еда были разбросаны по всей комнате. Что за человек вломился в наш дом? Бездомный, которому просто нужна еда? Если так, то почему он устроил беспорядок в гостиной? Вот тогда-то я и услышал его. В спальне послышались шаги. Злоумышленник все еще находился в нашем доме. Я на мгновение почувствовал облегчение из-за того, что попросил жену и сына подождать снаружи. До сих пор мне были неведомы мотивы этого человека. Но мне предстояло встретиться лицом к лицу с тем, кто проник в наш дом. И я буду требовать ответов.

Я медленно-медленно пошел в спальню. Я подошел к двери и сосредоточился на полоске света, пробивающейся сквозь щель. Я увидел слабые тени, танцующие на свету. Я поднял руку, приложил ее к двери и глубоко вздохнул, готовясь к тому, что может оказаться по ту сторону. Я толкнул дверь и властно шагнул через порог. Я не мог поверить своим глазам. Я даже потер их ладонями, думая, что мне это только кажется. Там, в постели моего сына, лежала молодая девушка с вьющимися светлыми волосами.

Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами. Должно быть, она была в ужасе. Я был на несколько футов выше и по меньшей мере на сто фунтов тяжелее ее. Должно быть, в глазах этой маленькой девочки я был настоящим монстром. Но ей следовало подумать об этом, прежде чем врываться в мой дом. Я позвал жену и сына, чтобы рассказать, что я нашел.

«Это человек, папа?»

«Да, медвежонок, ты прав. Это наш ужин.»


Автор: u/Perfect__Nightmare

194

Цикл "Гришка". Душа неупокоенная (продолжение)

Когда чёрные струйки стали просачиваться под дверью, наполняя горницу удушливым дымом, Фёкла метнулась к маленькому засаленному оконцу. Застучала, зацарапала, захлёбываясь в бесполезных попытках что-то объяснить собравшемуся люду. Дым, подхваченный сухим ветром, клубился и опрокидывался на собравшихся густыми волнами, скрывая их озлобленные лица. Крепкие брёвна трещали, заглушая отчаянные вопли. Задыхаясь, Фёкла упала на пол, закрыла лицо от опаляющего жара и поползла, готовясь принять неизбежное. Среди всякого хлама, разбросанного по полу, рука нащупала железное кольцо, намертво приделанное заботливым хозяином к крышке, закрывающей вход в подполье. Прилагая неимоверные усилия, женщина приподняла её и скатилась вниз, в спасительную темноту, обдавшую не огнём, а запахом земли и сырости.


***

Село Медвежино встретило Гришку криками петухов, да мычанием скотины. Признаться, большего он ожидал. Всё-таки, тоже районный центр, до города рукой подать, места вон какие, а тут запустение какое-то, крайние дома неухоженные, дворы заросшие, на улице – ни души. А нет, появилась душа – мальчишка в стоптанных шлёпанцах неторопливо проследовал куда-то, болтая в воздухе пустым пакетом.

- Мальчик, эй, хлопец, - окликнул было Гришка.

-Чего надо? – раздался недружелюбный голос, и из-за забора показалось лицо немолодой женщины в белом платке. Гришка аж оторопел от неожиданности.

- Да мне бы узнать, как до Поспелово добраться.

- Нет, ты поглянь, и этот туда же. Чем же вас это проклятое место приманывает? От Поспелово с прошлого века даже холмиков не осталось, а вы всё лезете и лезете. Иди-ка, ты парень своей дорогой от греха подальше!

- Цыц, анафема, раскудахталась! Чего человека прогоняешь? Заходи, человек, гостем будешь, - у раскрытой калитки стоял седой старичок, пытаясь улыбнуться обезображенными губами.

Старичок оказался дедом Романом, местным пенсионером, проживающим с дочкой и внуком. Скоро перед Гришкой оказалась тарелка наваристых щей да штоф собственноручно изготовленной дедом наливки. Как не отказывался Гришка, а уважить пришлось, и в первый, и в третий раз. Ух, хороша!

- Ты вот, Гриша, мне разъясни, ради чего ты это к нам приехал и какой у тебя интерес, хороший, али плохой? Знаешь, сколько сюда приезжало за последние-то годы. И телевидение, и молодёжь, и люди учёные. А ничего не нашли, так и уезжали восвояси ни с чем.

- А вот что-то и нашли, фотографии тому доказательство.

Захмелевший Гришка долго рассказывал деду о фотографиях, о горящей всю ночь, а потом исчезающей избе, ну и о скудных фактах, выуженных на просторах интернета.

- Ишь, фотографии он видел. Да у нас в селе дома, как старые газеты каждый год горят. Жертв, правда, не было, а чего горят, шут их разберёшь. И всё ночью, ночью. Медвежино, между прочим, первое место в районе по пожарам занимает, люди боятся, уезжают, эх.

Старик как-то сник, погрустнел, а потом потянулся за наливкой, наполняя рюмки себе да Гришке.

- Много вы приезжие знаете! У нас тут каждая собака про Поспелово ведает, а спроси – ни за что не скажет. А дом тот, и правда, появляется, сам видел, и не только видел, а и внутри побывал.

С этими словами дед расстегнул пуговицу на рубахе и показал Гришке шрам от ожога, опоясывающий грудь.

- Ногам тоже досталось, ну а на лице, сам видишь.

Выпитая наливка разлилась по лицу деда красными пятнами, окрасив правую щёку в синевато-багровый цвет. Стянутая застарелым ожогом кожа, приподняла край верхней губы, накидывая маску вечной ухмылки, а правое полузакрытое веко прибавило к этой маске попытку подмигивания. Багровое ухо, вернее, то, что от него осталось, свернулось безобразным комочком, выставив вверх острый кончик. Гришка подумал, что встреть он деда в тёмную пору, задал бы стрекача, и это в лучшем случае.

- Поспелово это в километрах пятнадцати отсюда, если посчитать, прям у реки когда-то стояло. Сейчас ни за что не угадаешь, что там когда-то деревня была: место ровное, как на ладони, кругом трава по пояс – косить, не перекосить. Я тогда помоложе был, так вот всё удивлялся – какого лешего столько добра пропадает: ни пашут, ни сеют, ни косят. У наших мужиков делянки для покоса похуже, а туда никого калачом не заманишь. Вот и решили мы с одним знакомым по деляночке там отхватить. Всё честь по чести, собрались, выпить взяли, закусить, ну и рано поутру туда отправились. Скажу я тебе, Гриша, покос там знатный, мы весь день там работали, а под вечер на краю костерок развели, разложились, выпили на радостях, решили – переночуем, а с утра опять за работу. Я уже заснул, когда меня знакомый толкать стал: «Смотри, Ромка, что за хрень, или я один это вижу»! Я спросонья сразу ничего не увидел, а потом волосы на голове зашевелились: шагах в двадцати от нас изба стоит, на старинный манер срублена, такие наши прадеды ещё ставили. Мы с приятелем друг друга подталкиваем, а подойти боязно. Потом осмелели, вокруг даже обошли. Место не тронуто, трава к стенам подступает, а изба настоящая, только дверь снаружи деревянным околышем подпёрта. Я этот околыш в сторону, и внутрь, благо, фонарь с собой, а приятель снаружи остался. Всё орал: «Чего там, да чего там?» Ну а чего там, печка огромная, лавки у стен да стол, на столе чугунок да крынки, грязища кругом. А потом я её-то и увидел.

- Кого её?

- Бабу. Куча тряпья на полу бабой оказалась. Я и рассмотреть её толком не успел, кругом как полыхнуло. Мне показалось, что всё разом загорелось, и стены, и стол, и лавки. Я к двери, а она снаружи подпёрта. Я ору, одежда на мне уже тлеет, кожа пузырями пошла, а тут сверху сыпаться стало, опалило, как цыплёнка. Я на карачки упал, и думаю, сейчас балки рухнут, изжарит до самых кишок, завалит и каюк мне. А потом чую, тянет меня за ногу кто-то, да силёнок, видать, не хватает. Я и давай руками, ногами помогать, пополз потихоньку, Дым горло обжигает, пальцы на головёшки натыкаются, вот так и кольцо нашёл от погребицы. Я как внутрь вполз, да по ступенькам скатился, так сразу и выключился.

Руки у деда задрожали, правая щека задёргалась, искажая и так обезображенное лицо. Он опустил голову и шумно выдохнул.

- В себя пришёл уже на больничной койке. Знакомый мой, потом уже рассказал, что дом полыхал да трещал так, что никто бы там не выжил. Долго горел, и пропал, а на том месте не то, чтобы зола, даже трава как стояла, так стоять осталась. А я на траве этой, шкура моя во многих местах слезла, обнажая красное мясо, ко мне и подойти было страшно. Так что знаю я, какие руки у смерти, раскалённые, вот какие.

- Ну, в больнице ведь спрашивали о том, что случилось.

- Известное дело, спрашивали. Ты думаешь, знакомый мой не рассказал? Кто поверит? Перепились мужики, костёр разгорелся, пока спали, вот и подсмалило. Выкарабкивался долго, ответы долго искал, и вот слухай, какое дело узнал. Деревня та не от лесного пожара сгорела. Вроде как, её одна баба ненормальная сожгла. В отместку те, кто в пожаре выжил, в её избе же закрыли и подпалили. Изба пыхнула, и нет её, а стоны и крики, местные ещё долго слышали, и всё из-под земли. Баба та вроде ведьмой была, а кто после того рядом селиться будет, кого горе, кого злость, а кого, может, и совесть замучила. Не стал народ заново деревню подымать, разъехались, расселились по соседним деревням, а большая часть у нас, в Медвежино осела. Праправнуки их до сих пор здесь живут. Изба ведьмы той каждое лето по ночам появляется и горит, а к утру исчезает в сполохах зари. Кто это слышал, кто видел, кто приврал, только, никто не знает, в какую ночь она появится, и что всё это значит.

- Километров в пятнадцати отсюда, говорите, Поспелово стояло? Дорогу покажите? Появится, не появится, на месте разберусь, за этим и приехал.

- Да ты что, Гриш, взаправду туда собрался, место-то проклято!

Долго дед Роман отговаривал Гришку, выпытывая, какой интерес у того к этому делу. А какой у Гришки интерес, он же в лоб ему не зарядит, что видит всякое, и может немалое. Про подполье слова в душу ему запали, может, дело всё в нём. Золой от пожарища запорошило, землёй с годами засыпало, травой поросло, скрыв, скорее не тайну, а деяния рук человеческих. Покопаться бы, поискать!

- А и чёрт с ним, с тобой пойду, поди, второй раз-то огнём пугать не будут, - резко сказал дед, хлопнув по столу ладонью.

Теперь пришлось отоваривать деда, хотя места незнакомые, чужие, одному Гришке и заплутать недолго. Выдвигаться решили рано поутру, дед ради такого случая даже решил выгнать из гаража свой москвичонок, как он сказал: «Старая рухлядь, но надёжная». С вечера загрузили в эту симпатичную рухлядь две лопаты, как настоял Гришка, канистру с водой, чтоб до реки не спускаться и двинули, как и договаривались на рассвете. Бодрая, не смотря на свой возраст, машина быстро доставила их почти до места.

- Главная дорога щас прямо пойдёт, а нам направо. Овраг минуем, а там и Поспелово, вернее угодья травяные нетронутые, а от деревни только слухи остались. Берём лопаты что ли? – дед Роман вопросительно посмотрел на Гришку.

- Сам возьму, - ответил парень, нагружаясь тем, что засунул в багажник заботливый дед.

Минут через двадцать они уже прошли овраг и остановились на краю огромного луга, щедро усыпанного цветочным ковром.

- Пришли. Мы тогда здесь и косили.

- А изба где появилась?

- Шут её знает, трава кругом, может здесь, а может, там.

Гришка почесал в затылке. Перерыть пол луга в планы не входило, а начинать с чего-то надо. Пока он осматривался по краю луга, исследуя местность, дед сидел в высокой траве, притихший и напряжённый, вспоминая ту страшную ночь, оставившую на его теле глубокие страшные рубцы.

Метрах в десяти от их маленького лагеря, наткнулся Гришка на довольно странный участок: вроде и трава такая же, а всё не так. Кругом разнотравье, а здесь лопухи да повилика, кругом всё жужжит да стрекочет, а здесь даже цветочка не видать. Чахлые листья лопухов к солнцу тянутся, а жизни в них нет, то ли повилика высасывает, то ли место само нехорошее. «А, была не была», - сказал сам себе Гришка, возвращаясь за лопатой. Скоро срубленные лопухи полетели в стороны, обнажая пласт серой твердыни. Копать было трудно, не хотела земля приоткрывать завесы, пуская незваных гостей. Часа через два работы лопата звякнула, ударившись о железо. Из земли показалось толстое ржавое кольцо, прикреплённое к почерневшей деревянной крышке.

Солнечные лучи проникли сквозь раззявленный лаз, освещая небольшую низкую клеть, заваленную сгнившими рассыпавшимися кадушками и глиняными горшками. Вот он, голбец русский, сделанный на совесть для хранения запасов. Толстые брёвна, опоясывающие стены, хоть почернели и прогнили, но каким-то чудом сдерживали натиск оседавшей годами земли, не давая засыпать злосчастную клетушку. Опасаясь быть заваленным ненадёжным сводом, Гришка осторожно спустился на дно подполья. Застоявшийся дух гнилья и сырости шибанул в нос, обдавая его могильным тленом. За обвалившимся закромом он увидел человеческий остов в истлевших лохмотьях. Неестественно вывернутые рёбра ощетинились, будто желая пронзить любого, кто спустится в эту гробницу. Череп, изъеденный временем, застыл с широко разведённой челюстью, как будто до сих пор испускал последний предсмертный крик. «Какая страшная смерть! Неужели этот человек заслужил такого конца», - поёжился Гришка. Сейчас его внимание привлёк яркий, почти не тронутый разложением лоскут, который сжимали мёртвые пальцы. Наклонившись, Гришка попытался бережно вытащить этот лоскут. Только одно прикосновение! Перед глазами всё поплыло, погружаясь в чёрный ядовитый дым и Гришка, как будто сам оказался там, на окраине давно исчезнувшей деревни.


***

Фёкла стояла за стеной корчмы и жадно прислушивалась к происходящему внутри. Ей было всё равно, кто и откуда эти люди. Она увидела и узнала! Кошель, который она когда-то дала своему сыну, сейчас был в руках этого незнакомого обросшего мужика с пропитой рожей. Разве для него она вышивала его ночами, разве думала она о том, что вещь эта окажется в чужих руках ценой жизни сына. «Убивец»! – пронеслось в воспалённом сознании. Ей захотелось задушить его собственными руками, увидеть предсмертные муки, заглянуть в остекленевшие глаза. Фёкла сжалась в комок, когда знакомая фигура выползла из дверей корчмы, и пошатываясь направилась в её сторону. А потом она увидела кровь, которая ручьями стекала с оборванца, и тут же превращалась в пепел, она видела смерть: скорую, мучительную и страшную. Поправляя узел на драных штанах, мужик вполз в корчму, оставляя Фёклу наедине со своими мыслями.

На деревню опустилась ночь, погружая избы в непроглядный мрак. Мужики расползались из корчмы, ища приют под любым забором или телегой. Трое пришлых вывалились на грязный двор, еле находя силы доползти до бревенчатой стены. Скоро пьяное бормотание перешло в сиплый храп, лежащих на земле вповалку мужиков. Фёкла видела, как из корчмы выскользнула ещё одна тень и боязливо оглядываясь, подкралась к спящим. Она услышала приглушённую возню, стон и булькающие хрипы. Тень промелькнула мимо неё и вернулась, неся в руках охапку сена. Пока огонёк только теплился, пожирая сухие травинки, убивец отшвырнул в сторону то, что для Фёклы было сейчас дороже всего. Пустой кошель упал в нескольких шагах от неё и бесполезной тряпкой зарылся в пожухлой траве. На минуту языки пламени осветили лицо убивца, и Фёкла узнала одного из местных пропойцев, готового продать душу за кружку медовухи.

А огонь уже гудел, переползая на крышу конюшни, слизывая сухое дерево и скрывая человеческий грех.


***

- Гриш, ну чё там, в погребце-то, - раздался голос деда Романа, прогоняя дым и возвращая парня из забытья. Теперь Гришка знал, он видел пожар, слышал крики, он стоял рядом с несчастной, когда грубые мужские руки втолкнули её в избу и подожгли, желая мести за содеянное чужой рукой. Он выдел, как под крики «Ведьма», она вползала в погребец, прижимая к груди грязный кошель и задыхаясь от дыма, видел, как падали горящие брёвна, превращая это место в проклятое пепелище.

Кости таяли, оседали, превращаясь в кучку золы на земляном полу. Затрещал свод, столько лет хранивший боль и последний крик невинной души. Гришка с благоговейным чувством положил кошель на пол и осторожно полез наверх, щурясь от яркого солнца.

- Ну что, я думал, ты совсем там пропал. Чего не отзывался?

- Боялся. Думал, закричу, а потолок как рухнет, как бы вы меня откапывали?

- И то верно. Ну а что, что там?

- Крынки глиняные да кадушки гнилые. Чему ещё в подполье быть, картошки точно нет.

Земля под ногами потихоньку оседала, проваливаясь в яму. Пройдут дожди, примнёт земельку, нанесёт семена, и через год-другой на этом месте будет такой же ковёр из луговых трав и цветов.

- Гриш, я так и не понял, что ж с избой-то.

- А бывает такое, зоны аномальные. С нами-то ничего не случилось, может, больше и не будет ничего.

- Аа, - разочарованно протянул дед Роман.

У самого оврага Гришка остановился и оглянулся.

Вот она, душа-то, столько лет томилась, горела, не прощения ждала, а правды. Всё рассказала, дала увидеть своими глазами. Не глазами ведьмы, а глазами зря загубленного человека, глазами изболевшейся матери. «Прощай, Поспелово! Вот, теперь душа невинная найдёт покой, - думал Гришка, - А зло людское? Зло это горе породило да отчаяние, а теперь всё травой поросло. Не мне судить о поступках людских, а пусть сами люди судят по совести».


(Продолжение следует)

Показать полностью
292

Цикл "Гришка". Душа неупокоенная

Полоумную Фёклу вся деревня Поспелово помнила ещё с тех времён, когда она была молодой, красивой, чернобровой, статной. Да и была она тогда в своём уме. Выйдет, бывало, во двор, окинет взглядом хозяйство большое, улыбнётся чему-то, одной ей понятному и примется за работу. В руках у неё всё спорилось. С утра скотина накормлена, печь топится, стол от яств ломится. В огороде да поле – первая работница, готова без устали каждой травинке да колосу кланяться, а усталости не знать. На деревне певунья первая, голос чистый, звонкий, завораживающий силой своей, заставляющий ноги в пляс пускаться, а то и слезам по щекам катиться. И мужик ей под стать: работящий, покладистый, да и силой бог не обидел.


Поспелово - деревня большая, богатая, у кого пчельник свой, у кого амбары полнёхоньки, народ, вишь, от работы не бегал, землю свою любил, так землица тем же и одаривала. Недалеко от деревни тракт проезжий проходил, по нему мужики вёрст за тридцать в город излишки возили на продажу: мёд, холсты, муку, зерно, ну и то, что леса окрестные давали: дичь, грибы да ягоды. Местный люд ближние окрестности вдоль да поперёк знал, а вглубь не совался. Из таёжных глубин не только зверь может выползти, а и человек с душою тёмною. Заимок золотых там много было, золотишко-то всегда людей влекло. Появится такой вот златолюбец, вылезет на свет божий из самого сердца таёжного, за пазухой песок золотой, а сам завшивевший да струпьями изъеденный. И всё туда – в корчму, что на окраине деревни стояла. Ну а что, дело прибыльное, не столько местных, сколько проезжающих, брага хмельная рекой течёт в кружки, а монета звонкая да золотишко – в карман хозяина. Пропьются вот такие пришлые, спустят всё, а потом в пыли катаются, потому как были голью неимущею при золотом запасе, так такими и остались.


У Фёклы с мужем сынок подрос, по первому снегу свадьбу решили играть, уже и девку сосватали – Любушку с соседней улицы. Больно по сердцу она пришлась и сыну, и хозяину с хозяйкой. Девушка собой видная, скромная, мастерица по вышивке. А тут мужики в город собрались, подводы добром нагрузили, вместе-то сподручнее. Фёкла с мужем тоже постарались. Сын их, Василий с отцом, матерью в город не раз ездил, смекалку да хватку в деле торговом не раз показывал. Решили они на этот раз сына одного с мужиками отправить, парень взрослый, скоро своим домом заживёт, вот пусть и хозяйничает. Фёкла ему кошель вышитый преподнесла, мол, сюда копейку и положишь, на начало своего хозяйства. Долго подучала, советовала, крестила на дорогу, даже всплакнула, пока муж не прикрикнул, чтоб оставила свои бабьи любезности. «Ты ж смотри, не продешеви, сынок, от знакомых не отстань, с худыми людьми в разговоры не вступай. Бог тебя храни!» - в который раз шептала Фёкла, провожая взглядом пыльное облако, тянувшееся за тремя скрипучими подводами.


Второй день всё из рук валилось. Кое-как коров подоила, на выпас отправила, сама до околицы стадо проводила, чтобы лишний раз на дорогу глянуть, не едут ли, распродавшись, назад мужики. Целый день до изгороди бегала, лишь послышится тягучий скрип или лошадиный топот. Уже темнеть начало, когда соседка раскрыла ворота настежь, пропуская запыленную подводу с вернувшимся хозяином. Фёкла так и обмерла.

- Лукич, а Василий где? – надрывно закричала она, хватаясь за соседский частокол.

Удивлённый сосед долго смотрел на Фёклу, словно не понимая, о чём это она.

- Дак, он ещё вчера ввечеру уехал, распродался хорошо, нас не стал ждать. Эх, молодец парень, где присказкой, где шуткой, а люди вокруг вьются, покупатель быстро нашёлся. Продал Василий товар, да домой. Сказал, что сам доберётся, вроде как, гостинцев ещё купил.


Последние слова Фёкла уже не слышала. Грудь сжало нехорошее предчувствие, она затряслась от подступивших рыданий, заметалась по улице, зарычала, как раненый зверь, а потом упала на колени, воздевая в руки в сгущавшуюся темень с безумным криком: «Сынок!»

Телегу, забросанную ветками, деревенские мужики нашли на следующий день в верстах трёх от деревни. Тело Василия скинули рядом, в неглубокий овражек, не потрудившись закидать землёй или листьями, понадеявшись, видимо, что дикий зверь скроет страшные следы. Убивец бил ножом в спину, а потом кромсал уже бездыханное тело, одурманенный запахом крови. Забрал лошадь, кошель, подаренный матерью, даже крест нательный, и тот сорвал, ничем негодяй не побрезговал.

Если деревенские перешёптывались да вытирали подступавшие слёзы, искренне жалея молодую загубленную жизнь, да отца с матерью, то в двух дворах стоял плач да стенания, разносившиеся по притихшим улицам. В одном дворе билась в слезах девка с растрёпанной косой, оплакивая любимого, а в другом мать царапала себе лицо и кусала до крови распухшие губы, прощаясь с единственным сыном и проклиная убивца.


С той поры Фёкла умом и тронулась. Часами могла сидеть на крыльце, теребя нечёсаные свалявшиеся волосы и шепча что-то себе под нос. Муж запил, а приходя домой в тяжёлом хмельном угаре, потчевал жену тяжёлыми кулаками, да угощал пинками хрупкое женское тело. Фёкла не плакала, не пыталась закрыться, не убегала, с покорностью принимала побои мужа, отчуждённо оставаясь со своими думами. Горе съело её, лишило рассудка, превратив чернобровую красавицу в подобие человека с развевающимися седыми космами и безжизненными глазами. В рваной юбке и кофте, через прорехи которых выглядывало грязное задубелое тело, она ходила по деревне, наводя страх на её обитателей. Было чего страшиться.


Подойдёт она к старухам, греющим старые кости на лавочке и начнёт: «Чего, Матрёна, солнышку радуешься? Радуйся, смерть тебе ещё пять дней даёт, а потом богу душу отдашь. Радуйся, все радуйтесь!» Старухи крестятся, глаза отводят, а та самая Матрёна и, правда, к исходу пятого дня помрёт. Или, смотрит Фёкла на ребятишек, скачущих весело по улице и опять: «Ишь, раскричалися. Играйте. играйте, да на речку не ходите. Того ушастого водяницы давно приметили». А тот ушастый возьми и утопни прям на глазах честного люда. А как мужик у Фёклы помер, так она стала исчезать куда-то, бывало, неделями её в деревне не видели. Появлялась вся изодранная да исцарапанная. Мужики говорили, что по тайге она шастает, будто ищет чего. Деревенские, конечно, жалели душу заблудшую, но больше боялись, больно много правды она предсказывала.


***

Это лето выдалось жарким, засушливым. Мало того неурожай, так ещё то тут, то там вспыхивал одинокий стожок, а сухой ветер всё чаще и чаще стал приносить запах гари из дальних лесов. Лесные пожары не редкость, только притихли люди. Подступит огонь близко к жилью – беды не миновать. Зверьё погонит из чащоб, житницы уничтожит, спалит дотла деревню.

Корчма была полна народу, всё больше проезжающие да пришлые, опрокидывали в пересохшие глотки кружки медовухи, довольно прищёлкивая развязавшимися языками.


- Огневик в этом году лютует, пропадём, - неслись голоса из разных концов тесной избы.

- А по мне, так пусть всё выгорит, моё добро всегда при мне, - сплёвывая на грязный пол, шамкал беззубым ртом грязный мужик, пропахший потом и копотью.

Компания таких же оборванцев разместилась у самого входа, источая вонь от давно немытых тел вперемешку с винными парами. Пьяные маленькие глазки одного, бегающие по сторонам из-под опалённых бровей, то и дело опускались вниз, проверяя, на месте ли это добро, а рука довольно похлопывала по груди, словно там таилась небывалая россыпь золотого песка.


- Чего уставились, злыдни, всех куплю, - мужик стучал кулаком по столу, пытаясь достать из-за пазухи набитый замусоленный кошель.

Дверь корчмы отворилась и на пороге сквозь пелену сизого дыма появилась Фёкла, водя безумными глазами по присутствующим. На минуту её взгляд остановился на мужичонке, хвастливо потрясающим своим добром, потом раздался дикий хохот и еле слышное бормотание. Корчмарь торопливо перекрестился, как только дверь за обезумевшей бабой захлопнулась.

-Чиво это она? Мужика что ли своего ищет? – обратился к нему один из оборванцев, потрясённый видом, откуда не весть взявшейся Фёклы.

- А, сына у неё в прошлом годе порешили, с тех пор умом тронулась. Ходит по деревне, беду накликает.

Скоро грязная изба наполнилась гулом пьяных голосов, издаваемых мужиками, совершенно забывших о полоумной.

***

Язычок пламени тихо прокатился по застрехе, словно прощупывая себе дорогу, попробовал смолистые брёвна, а потом перешёл в яростный гул, всё больше и больше набирая силу. Никто не ждал, откуда беда придёт. А она вон, не из леса, со стороны корчмы подкралась. Разбушевавшееся пламя в одночасье охватило крайние дома, слизывая на своём пути и ветхие полугнилые постройки и крепкие просмоленные срубы, и скотину, и сундуки с добром. Выкидывало снопы искр, разносящиеся по уцелевшим домам, поджигая заготовленное сено, амбары, выедая глаза едким дымом, обжигая нутро, и сжигая заживо стар и млад, оказавшийся в огненной ловушке горящих изб. Люди выкидывали на улицу всё, что попадалось под руку, матери спасали младенцев, мужики срывали засовы на горящих хлевах, кидаясь в пекло за обезумевшей скотиной. Обуглившиеся обломки сыпались на скрючившиеся человеческие тела, придавливая их, преграждая путь к выходу из ада пожарища.

Только один человек  не толкал детей к спасительной реке, не спешил спасать нажитое добро, не бегал, не кричал  и не закрывался от горячего вихря. Фёкла стояла недалеко от сгоревшей корчмы, прижимая к груди что-то, и безучастным взглядом смотрела на пожарище.


К утру от деревни осталось пепелище, выставившее напоказ закопчённые остовы уцелевших печей. Скрючившиеся тела немощных стариков, забытых во всеобщей сумятице, с упрёком пялились на домочадцев провалом чёрных спёкшихся глазниц. Обуглившиеся туши скотины слились в единую массу и напоминали издали огромные муравейники, источающие смрад горелого мяса. Люди ползали по дымящемуся пепелищу, зовя по имени пропавших мужей, детей, отцов и матерей. Израненные, покрытые ожогами и копотью, многие из них с ненавистью смотрели  на крайнюю  избу, не тронутую огнём.


«Ведьма, ведьма! Сколько народу пожгла, а свою избу, небось, пожалела!» - неслось со всех сторон. В Фёклу летели камни, горячие головёшки, комья сухой земли. «Сжечь её так же, сжечь!» - визжали бабы, а мужики исподлобья смотрели на Фёклу, с опаской окружая несчастную тесным кольцом. Струйка крови, оставленная чьим-то тяжёлым кулаком, потекла по подбородку и исчезла в складках рваной кофты. Её втолкнули в избу, подперев дверь снаружи, завозились, зашумели ещё больше и отступили, давая занявшемуся огню завершить своё дело.


***

Нравились Гришке блоги про всякие там заброшки и аномальные зоны. А умело преподнесённая информация только разжигала любопытство и желание самому во всём разобраться. Вот уже битый час он рыскал по просторам Ютуба, но всё время возвращался к одному, очень интересному и захватывающему видеоролику, в котором некий Миша Р. рассказывал о странном доме, появляющемся на закате, будто из воздуха, а потом начинавшем гореть на протяжении всей ночи. К утру якобы, горящий дом таким же странным образом исчезал, не оставляя никаких следов. Ролик содержал множество фотографий, сделанных в дневное и ночное время. На одних – неопределённая местность, сплошь покрытая разнотравьем, на других видны очертания старой крестьянской избы, сложенной из добротных брёвен. На третьих запечатлён огненный факел, пожирающий непонятное строение. Очередной фейк для привлечения подписчиков, или действительно, что-то необычное, аномальное?

«… была полностью уничтожена лесным пожаром. В огне погибла треть жителей. Заново не отстраивалась. … покинута и заброшена». Далее говорилось о переселении людей в соседние деревни и о лесных пожарах, всё!

« Да, немного сведений, даже зацепиться не за что», - думал Гришка, листая файлы, выплывающие на его запросы. Ничего нового, сухие факты, говорящие о разрушительной силе бушующих лесных пожаров. Неудивительно, деревня Поспелово существовала больше ста лет тому назад. В который раз, прокручивая ролик, слушая Мишу Р. и вглядываясь в фотографии, Гришка всё больше убеждался, что никакой это не обман. У него на это чутьё. Вот ему показалось, что на фотографии избы он видит в окне чьё-то лицо, а может это просто размытое пятно, дефект.

Проехать какие-нибудь двести километров ради чего, и стоит это того? «Стоит!» - подсказал тот же внутренний голос, хотя Гришка и так уже знал – поедет, куда он денется.


(Продолжение следует)

Показать полностью
176

Цикл "Гришка". Жертвы древнего зла

А знак такой будет: как одолень-трава цвет наберёт, да на старой иве, что ветки свои в воде купает, вороньё усядется, а в лунные ночи из серебряной глади плач будет слышаться, значит, время пришло, да хозяйка жертву требует. Жертва та – кровь молодецкая. Не дадут подобру – сама возьмёт, да накажет ещё за ослушание. То овода напустит, что скотину в топь загонит, то засуху да мор нашлёт, то воду испортит, а то и детей малых да неразумных диковинными свистульками заманит в место страшное да гиблое. Над пьянчугами потешится сначала, а потом туда же их – на дно омута, и концов не найти. Да, бывало, так разойдётся нежить, что спасу нет никакого, а тут и знак явится. Люди тёмные, в приметы да знаки верили, против воли богов да старейшин не шли, отдавали, что велено.


***

Место это почитай лет тридцать загадкой уже было. Аккуратный, будто очерченный пятачок твёрдой земли у самой кромки обмелевшего заросшего озерца. Озерцом сейчас этот мутный пруд, покрытый ряской, вряд ли назовёшь. Так вот, земля на этом пятачке, будто выжжена: ни кустика, ни деревца, ни травинки. На краю поляны стояла огромная высохшая ива. Одна старая толстая ветвь давно обломилась и упала одним концом в пруд , выпустив на поверхность несколько тонких веточек, напоминающих скрюченные пальцы. Пушистый мох покрыл полусгнившее дерево, образуя зелёную дорожку на чёрном фоне, уходящую прямёхонько в воду. И зверь, и птица обходили и облетали это место стороной. Странно было то, что поляна эта никогда не покрывалась растительностью. Чёрная жирная земля давно должна была дать жизнь молодой поросли, окружавшей это место, но пятачок так и оставался чёрным, пустым и безжизненным не один десяток лет. За ним тянулся полосой небольшой сосновый бор, переходящий в топкое бескрайнее болото. Грибники да ягодники сюда забредали редко. Пугала близость опасных топей, да и сама поляна никак не вписывалась в окружающий лесной пейзаж. Посмевшего ступить на мрачный пятачок, незамедлительно охватывала волна поглощающего страха и желание броситься в мутную отталкивающую воду затянутого пруда. Не искупаться, освежив натруженное тело, а именно броситься, уйти с головой на самое дно, разрывая ковёр из ряски. Находились очевидцы, которые утверждали, что видели нечто, напоминающее женщину с распущенными волосами, сидевшую на ветке ивы, покрытой мхом. Но она так быстро соскальзывала вниз, не издавая всплеска, и наводила ужас на случайных соглядатаев, являя их взору чешуйчатые кольца змеиного тела. Говорили ещё, что видели ночью голубые огоньки, точно по кругу окружающие поляну, слышали томные вздохи и тихий плач, да жуткий вой со стороны близлежащих болот.


***

Костерок весело потрескивал под походным котелком, в котором уже закипала вода. «Головёшку туда кинь, чай с дымком будет», - окрикнул приятеля крепкий паренёк, ловко насаживая на шампуры кусочки промаринованного мяса.

Шумная весёлая компания, поначалу и не думала останавливаться так далеко. Хотели там, куда ездили все отдыхающие любители природы и свежего воздуха. Это Ленка, высокая брюнетка с короткой стрижкой и весёлыми блестящими глазами всех с толку сбила: «Поехали да поехали, на аномальную зону посмотрим. Там, дескать, трава не растёт, да зверь не ходит». Это ей подруга говорила, а сама-то, небось, и не была здесь ни разу. Тряпочный телефон, наслушаются быличек всяких. Ещё бы толком объяснила, где эту аномальную зону искать. Машину оставили, продирались сквозь кусты битых часа два с тяжёлыми рюкзаками. Поисцарапались, устали, как собаки, вот и решили плюнуть на всё и остановиться здесь, на широкой просеке.

Красотища! Птицы поют, ручеёк журчит ласково и успокаивающе, в молодой листве играют солнечные блики, а воздух! Лагерь разбили быстро, пока девчонки собирали сушняк для костра, Серёга с Витьком набрали воды, благо ручей был недалеко. Наливая живительную влагу в котелок, увидел Сергей, как в блестящих струйках промелькнуло что-то чёрное, тонкое, длинное, как шёлковая нить. Подцепив её пальцами, паренёк долго и обстоятельно разглядывал находку. «Тфу, волосина что ли! Откуда ей быть здесь? Ладно, там травинки, листья, муравьи да жучки, но это», - поморщился он, стряхивая пакость в траву.

Что может быть лучше единения с природой! Нежные листочки молодых берёзок чуть заметно подрагивали под дуновением ветерка, верхушки сосен напоминали причудливые фигуры, замершие в разных позах, а плывущие облака навевали сладкую дремоту и приятные воспоминания.

Темнеет в лесу рано. Оставаться на ночлег в незнакомом месте, не очень-то хотелось, а до дороги путь неблизкий. Скоро компания засобиралась в обратный путь, негодуя на то, что из-за Ленки потеряли столько времени, а обещанной аномалки так и не нашли. Серёга двинулся к ручью, чтобы набрать воды, ведь съеденный шашлычок скоро потребует мокрого, жиденького и холодненького. Отойдя на несколько метров за густой кустарник, он в недоумении остановился: вот русло ручья, но вода больше не струилась и не звенела завораживающими переливами. Кое-где на дне поблёскивали малюсенькие лужицы, да мокрая трава напоминала о недавнем присутствии лесного ручья, пропавшего куда-то в одночасье. Сергей растерянно оглянулся. Пустое русло тянулось тёмной ленточкой и исчезало за приземистым ельником. «Чего это. Может подмытый камень обвалился, или коряга какая отвернули ручей в другую сторону». Сергей ещё раз оглянулся на суетящихся ребят и пошёл вверх по руслу, надеясь разгадать загадку пропавшей воды. Минут через пятнадцать земля под ногами утратила привычную твёрдость, всё чаще и чаще стали попадаться неглубокие ямки, наполненные мутной зелёной влагой. Сергей хотел уже повернуть назад, когда кусты расступились, и в приближающихся вечерних сумерках, перед ним предстала небольшая круглая, как монетка поляна, сплошь усыпанная незнакомыми цветами. На краю поляны высилась огромная ива, нижние ветки которой, покрытые длинными листочками печально склонились к водной глади небольшого заросшего пруда. Верхние ветки, сухие и безжизненные были густо облеплены вороньём, неподвижно и молча, следившим за появившимся из леса пареньком. Это вороньё и закат, окрасивший поляну в багровые тона, придавали открывшемуся пейзажу такие мрачные и зловещие оттенки, что Сергей невольно попятился, забыв об исчезнувшем ручье.


Раздался тихий всплеск, и из воды показалась женская головка, обрамлённая длинными чёрными, как смоль волосами, спадающими мокрыми прядями по обнажённым плечам и спине женщины. Большие чаши грудей томно колыхались от каждого плавного движения, выходящей их воды красавицы. Капли воды заиграли россыпью алмазов на молочной белизне кожи, а призывный печальный взгляд гипнотизировал парня, обещая растворить его без остатка в глубине этих чертовски красивых глаз. Сладкая нега разлилась по телу. Какое ему дело до Ленки и друзей, оставшихся на лесной просеке, если рядом богиня, дарующая неземное счастье. Это счастье влекло Сергея всё ближе и ближе. Сначала, женщина робко коснулась его ноги, проводя пальцами по лодыжкам. Её головка поднялась выше, не сводя глаз с лица парня. Она скользнула за спину и обвила его плечи, наклоняясь к самому уху. Что-то липкое и холодное коснулось щеки и пробежало вниз по шее. Сергей почувствовал боль в ногах, будто их стянули толстой верёвкой. А потом наваждение спало. Совсем близко он увидел длинный раздвоенный язык, шарящий по его лицу, шее, заползающий под одежду и обжигающий, как кипяток. Сильные живые кольца, покрытые узорчатой чешуёй, обвились вокруг его тела и сдавили его мёртвой хваткой, лишая возможности пошевелиться. Тонкие руки вытягивались всё больше и больше, опоясывая такими же кольцами грудь и шею. Лицо Сергея стало багровым от напряжения, белки глаз налились кровью, а в ушах стоял звон. Чудовищная боль пронизывала его кости, которые трещали под натиском сжимающихся змеиных колец. Красота женского лица сменилась омерзительным оскалом длинных острых клыков, предназначенных рвать слабую плоть, высасывая тёплую кровь из своей жертвы. Клыки вонзились во вздувшуюся жилу, тело парня уже не сопротивлялось, превратившись в бесформенный комок, увлекаемый под воду. Змеиные кольца заиграли, отливая металлическим блеском, и исчезли под мягким ковром ряски, тут же затянувшей водяные проплешины. Стая воронья сорвалась со старой ивы и со зловещим криком полетела в сторону леса.


***

Две зарёванные, испуганные девушки с глубокими царапинами на лицах и руках, перемазанные засохшей грязью и с запутавшимися в волосах хвоинками, сидели в приёмном покое местной больницы и истерично что-то объясняли пожилому стражу порядка.

- Мы, мы костёр жгли, искали, кричали, а потом, когда стемнело, и Витька пропал.

- Да, сначала Серёжка, а потом Витька! Он к ручью пошёл, куда и Сергей, мы ждали, ждали, а он не вернулся.

- Ещё вороны кричали, жутко так.

- Девушки, ночью эти птицы спят, просто вы устали, натерпелись страху, друзей потеряли, вот вам и результат, - строгим поучительным тоном сказала женщина в белом халате, вызванная для осмотра и оказания первой помощи юным туристкам.


На её памяти таких случаев немало было. Заплутает кто в лесу, да ещё ночью, не столько увидит, сколько сам напридумывает. Ему со страху любой шорох да хруст такой жути нагонит, что потом одной валерьянкой не вылечишь. А как нарассказывают, что видели и слышали, так только диву даёшься – надо же, какое у людей воображение в лесу просыпается. Ну, а девушки, по всему видать, натуры чувствительные, нервные, мнительные, чего с городских взять. Если бы она знала, как эти чувствительные натуры по лесу пробирались с рассветом, напрямик через буреломы да многочисленные овражки. Как потом по дороге неслись, без конца оглядываясь, потому что жуткое карканье, похожее на насмешливый хохот, казалось, преследовало их и давило на мозг одуряющей тяжестью.

Только старый участковый вздыхал про себя: «Опять! Ещё лето толком не началось, а люди уже пропадают. Вот мороки-то будет с поисками, хорошо, хоть эти выбрались».


***

Её нутро просило крови, жертвенной крови. Люди забыли про неё. Больше сотни лет не приводили живую дань, чтобы умилостивить и отвести беду от своих селений, смердящих копотью. Больше сотни лет сам Чернобог даёт знак, и сухое дерево покрывается листьями, а вестники смерти слетаются, чтобы разделить с ней её пиршество. Нет жертвы, нет костров, нет печальных песен в её честь, не боятся люди, как раньше, засухи, мора, да смерти, лишь случайные прохожие тешат её кровью своей, разжигая голод и обиду.

Тугие кольца яростно заходили по воде, сминая щетинистый камыш, кроша гнильё и подымая со дна бурую вязкую тину.


***

Гришка уже раз сто рассматривал непонятно что, лежащее на дне маленького ящичка. Стекляшка, бережно завёрнутая в несколько слоёв разноцветных тряпиц. Из-под чего пузырёк не понятно, горлышко, вроде как, глиной замазано, но, сколько ни старался Гришка сковырнуть эту замазку, так ничего и не получалось, словно печать кто наложил. В пузырьке лежал маленький жёлтый камень, напоминающий каплю янтаря. Что за камень и чего с ним делать? Всю зиму его Гришка в кармане носил, бывало, и знакомым показывал. Те только руками разводили, вот если бы потрогать да поближе посмотреть, а так – хреновина непонятная. Уже и весна на дворе, работы невпровороть, некогда с этой диковиной носиться. А тут, случай помог.

Зашла к бабушке соседка, баба нехорошая, сварливая да завистливая. Чего ей там понадобилось уже и не разберёшь. Гришка в это время на кухонке сидел да блины уминал. Пузырёк он давно на шкаф поставил, да уж и забыл про него. А тут, соседка только ногу за порог, камешек внутри ожил, заискрился разноцветным перламутром, наполняя комнату солнечными зайчиками. Соседка побледнела аж, и назад. Только дверь за ней закрылась, камешек опять в каплю свернулся, ни искр, ни света.

«Того, кто с чёртом жизнь ведёт, огонь укажет наперёд. Того, кто кровь людскую пьёт, огонь Ярилы в прах сожжёт». Гришка даже подскочил на заднице от неожиданности, давно ему никто в ухо не шептал. «Заговорами, травками да оберегами не со всей черенью справиться можно. Тут сила посильней нужна, смекай – земля, огонь, вода».

Гришка долго думал, кем да к чему слова сказаны были, а сам всё на стекляшку косился. Чудно, огонь Ярилы! Понятно теперь, плохой человек или чего похуже – свет из камня появится, а вот насчёт крови людской…


***

Поиски пропавших парней результатов не дали. И просеку нашли, и палатку, и следы от костра, и лес вокруг прочесали. Сгинули пацаны, может, на болота забрели, хотя вряд ли – далековато. Или зверь какой? Так следы были бы. Местные старожилы перешёптывались, знали, что место там есть нехорошее, будто, ещё при царе капище там было, а теперь поляна мёртвая. Люди и раньше пропадали, нечасто, правда, но было дело. Сами обходили то место стороной от греха подальше, пусть власти сами разбираются.

Разговоры о происшествии на Гришку угнетающе действовали, а потом и вовсе невмоготу стало. Толкает его что-то туда, жжёт изнутри, а сам чувствует, что пострашнее там что-то лешего да болотника.

«Сила дана, так чего отсиживаться», - успокаивал он сам себя, продираясь сквозь колючие кусты дикого малинника, время от времени проверяя карман с заветным пузырьком.


Казалось, воздух застыл в предвкушении дождя. Пелену духоты не разогнали ни опустившиеся сумерки, ни ветерок. Наоборот, с ближних болот густым облаком подползал ядовитый туман, грозивший вот-вот накрыть заиленный пруд и поляну. Вот и ива, усеянная чёрными птицами, и цветы вокруг. Никакая она не мёртвая, поляна-то. Ждёт она, его ждёт, Гришку. Неподвижная зелёная гладь дрогнула, и Гришка увидел её, плавно и медленно выходящую из воды ему навстречу. Гришку не смутили её бесстыдная нагота и печальный манящий взгляд. Женщина по пояс стояла в воде, оглядывая его своим огромными загадочными глазами. «Что, гадина, искупаться приглашаешь в своей помойке? Хрен тебе, давай уж ты сюда, здесь и пообнимаемся», - усмехнулся Гришка, махнув рукой, приглашая чертовку выйти из воды. Она пошла, нет, заскользила бесшумно по поверхности, выставляя напоказ огромный змеиный хвост, а не белые округлые бёдра. Чешуйки заскрипели по земле, очерчивая вокруг Гришки круг, потом скользкое холодное тело обвилось вокруг ног, подымаясь всё выше и выше. Не дожидаясь, пока змеиные кольца сомкнутся на нём смертельными объятиями, стараясь не обращать внимания на холодные руки, шарящие по телу и раздвоенный язык, ежесекундно выскальзывающий изо рта нежити, Гришка разжал кулак с драгоценным даром: «Что, гадюка, обсохнуть не желаешь! Тут тебе Ярило огонька передал!» Маленький осколок камня, лежащий на дне стекляшки, будто просыпаясь, засветился ровным мягким светом. Через секунды брызги горячих лучей осветили поляну и змеиное отродье, злобно уставившееся на оживающий свет. Закрываясь руками от испепеляющего жара, с быстротой молнии она заскользила вниз. Гришка почувствовал, как ослабла сила, стягивающая ноги. «Не всех заговорами да травками напугать можно. Есть и посильнее нечисть, древняя, забытая, затаившаяся», - вспомнил он слова услышанные. Змеиное тело извивалось и корчилось, разбрасывая по сторонам ошмётки сползающей кожи. Воздух наполнился запахом горелого мяса и жжённых перьев. Обгорелый остов твари расползался серым пеплом по чёрному берегу. Испепеляющие лучи медленно угасали, прячась в крохотном осколке смолистой капли. «Ишь ты. это я, значит, солнце в руках держал, - сказал Гришка, потрясая рукой в воздухе и дуя на ладошку, на которой появлялся внушительный волдырь. – ну и меня Ярило отметить не забыл».Земля вокруг почерневшей ивы была усеяна трупиками обгоревшего воронья.


Редкие капли надвигающегося дождя забарабанили по поверхности пруда. Смоет дождь серый пепел, освежит воздух от смрада горелого, земля  впитает влагу нечистую, а взошедшее солнце разгонит ядовитый туман и подарит этому месту новую жизнь, простую, понятную, радующую своей красотой глаза и душу.


(Продолжение следует)

Показать полностью
167

Цикл "Гришка". Лихоманки пожаловали

В святочные недели не только люди празднуют, а и нечисть куролесит и не прячется. Чего прятаться, если святки – пора безвременья между старым и новым годом. Поди, распознай того, кто по улицам шастает, песнями да колядами прикрывается, да под масками прячется. В это время зло ухо востро держит: а вдруг кто венчаться удумает, или гадать на богатство да на суженного. А ругань да сквернословие всякой нечисти на руку, вот и играет она на неверии да ошибках людских. Есть среди зла этого черень одна, в народе люхоманкою кличут. В дом попасть ей легко, а вот выгнать не просто, потому как одна она не останется, завоет ветром в трубе, сквозняком в любую щель прошмыгнёт, позовёт сестёр своих, кои одна страшнее другой. Вцепятся в человека они невидимой хваткой, начнут его трясти, огнём или льдом окатывать, кости ломать, бессонницу да корчи насылать. А вот если Огнея-сестра явится и накроет горемычного своей проклятой душегрейкой, не выбраться человеку из омута болезней, не избежать смерти, и ни какие снадобья не помогут. Управа и на эту черень есть: слова специальные, куколки-обереги, да вода из источника, что силу Берегини имеет. Только источник тот от глаз людских скрыт, да непосвящённому не откроется. Заговоры прабабки наши знали, обереги делать умели, а чтоб беды не случилось, заповедей придерживались, жили, как Бог велел, да как предки наказывали.

***

Зима в этом году, не приведи Бог, выдалась. Про такую говорят: «То оттепель, то мороз, то капель, то сосульки в твой рост». То ручьи по улице бегут, то такие сугробы непролазные наметёт, что с утра снег чистить будешь, до вечера не управишься. В январе, правда, наладилось, Лёгкий морозец за щёки щиплет, да осыпает прохожих ледяным крошевом. Дни, хоть и солнечные, да морозные, метель иногда спускается, неся колючий снег по притихшим улицам.

С утра в доме Беломыцевых чёрт ногу сломит. Дочка из города приехала, не одна, с подружками. Чего в общежитии торчать, когда каникулы. Весёлый девичий смех наполнил комнаты большого дома, заставляя хозяина довольно и горделиво улыбаться, а хозяйку хлопотать у плиты. «Вон как в своём городе отощала , студентка», - вздыхала мать, нарезая аппетитными кусочками копчёный окорок. Сама студентка с двумя розовощёкими однокурсницами порхала от огромного старомодного шкафа до зеркала и прикидывала на себя обновы, припасённые заботливой матерью.

- Знаете, девчонки, какие у нас гулянья на площади устраивают! Народу, тьма, почитай, весь посёлок собирается! Сами увидите.

- Куда, егоза, намылилась, - сказал вошедший отец, озабоченно поглядывая в окно, - метель будет, вон как притихло всё, на улице ни души. Какие уж тут гулянья, так заметёт.

Молодёжь разочарованно переглянулась. Ольга, дочь хозяев,  недовольно надула губы.

- Ну, ты чего, пап, мы же не в девятнадцатом веке живём, а в двадцать первом, и притом, в большом посёлке с цивилизацией! Подумаешь, метель, кого ветром сейчас напугаешь!


К вечеру ветер разошёлся ни на шутку, загоняя по углам всё живое. Крупные хлопья снега сливались в тяжёлую пелену, превращая одиноких прохожих в ходячий сугроб. Мать сказала, как отрезала: «Не пущу»! Сейчас, три пары девичьих глаз с тоской смотрели на разбушевавшуюся непогоду, а в головах то и дело проносились мысли – чем бы таким заняться.

- Погадать можно. А что, гадания на святочной неделе самые верные.

- Ага, задницу в баню засунуть и ждать, или когда отмёрзнет, или когда кто лапой хватанёт!

Девушки дружно засмеялись.

- Зеркало надо, свечи, слова там кто-нибудь знает?

- Да ну это зеркало со свечками, - сказала Ольга, - я вот точно знаю. Нужно, как совсем стемнеет, выйти на улицу и ждать. Как мимо первый пойдёт кто, имя нужно спросить. Если женщина первая встретится – не выйти тебе замуж в этом году, а если мужчина – то пусть любое имя мужское скажет, так твоего любимого звать, значит, будут.

По комнате опять прокатился звонкий смех.

- Ты что, Оля, в эти бредни веришь?

- Ну, святочные недели только раз в году. Просто, интересно.

- Ну, раз интересно, вот и проверь, вдруг какой Евлампий нарисуется.

Ольга обиженно нахмурилась и твёрдо сказала:

- Ну и проверю.

Схватив с вешалки старенькую потрёпанную шубку , она открыла дверь и решительно двинулась в снежную завесу.

«Ага, в такую метель, как раз люди по улицам гуляют», - оглянувшись по сторонам в поисках одинокого прохожего мужского пола, Ольга зябко поёжилась. И правда, мело и завывало сильно. Снег обжигал лицо, а ветер насквозь пронизывал шубку, накинутую на плечи. Какие прохожие в такую погоду, когда даже собственного забора не видно. Ругая себя за глупость, девушка повернулась, чтобы помчаться назад, к тёплому дому и хихикающим подружкам, но, не сделав и пяти шагов остановилась. Из белёсой пелены выступила фигура, удивившая и напугавшая Ольгу одновременно. Порывы ветра надували пузырём длинное одеяние, напоминающее саван. Длинные обледенелые космы покачивались, издавая странный стеклянный звон. Никакой мало-мальской шубейки и шапки. Вытянутое непропорциональное лицо с синей ниточкой губ было белее снега. Пустые, лишённые всякого выражения глаза, уставились на девушку, а губы силились что-то прошептать. Костлявые руки медленно поднялись и крючковатые пальцы с выпирающими костяшками попытались схватить оторопевшую от страха Ольгу. Через мгновение оторопь сменилась ужасающей паникой. Девушка проворно отскочила назад и бросилась к дому, заглушая своим визгом яростный вой ветра. «Беги, красавица, беги, от Трясовицы не уйти», - прошамкало существо и исчезло в снежной круговерти.


***

Входная дверь громко хлопнула, запуская морозный воздух и веер тут же растаявших снежинок, а потом в комнату влетела Ольга, продрогшая, испуганная и бледная, как полотно. С лица подружек исчезли лукавые улыбки.

- Там, там,- дрожащим голосом пролепетала она.

- Оль, ты чего, привидение что ли увидела? – в один голос спросили однокурсницы.

- Я не знаю, оно, она в одном платье, а там мороз, ветер. Руки ко мне тянула, говорила что-то.

- А что говорила?

- Не знаю, не поняла. Ой, девочки, страшно как!

Плечи Ольги нервно затряслись. По всему было видно, что напугана она была не на шутку. За окном завывало и мело, снег ударялся о стекло, заставляя девушек вздрагивать и боязливо поглядывать в заоконную темень.

- Так, а, может, позвать надо кого, посмотреть, - робко произнесла одна из девушек .

- Ага, щас, посмотреть. Я лично туда не пойду, и вам не советую.

- Я тоже не пойду, нехорошо мне как-то, - устало опустилась на краешек кровати Ольга.

В комнате повисло тягостное молчание. Болтать о пустяках никому уже не хотелось.


***

Трясовица долго заглядывала в освещённое окно и стучала ледяными руками по стеклу. Страх, исходивший от одной из девушек, придавал ей силы и манил туда, в тёплую комнату, обещая искомое утешение. И не ей одной, ка бы знали люди, что не ходят лихоманки в одиночку, ибо сёстры они, души тёмные, зло несущие. Трясовица в окно стучит, а другие уже на пороге топчутся, да ждут, когда их черёд придёт.


Проснулась Ольга от того, что неведомая сила сдавила ей грудь свинцовой тяжестью, окатила волной леденящей, заставляя трястись под тёплым одеялом. Дикая боль стальным обручем сдавила виски и отдавалась ломотой во всём теле. Сотрясающий озноб сменила волна жара, прокатившаяся по телу иссушающей волной, а потом кто-то тот же невидимый будто приложил горячие угли к губам и щекам девушки. С трудом разлепив опухшие веки, девушка раскрыла глаза и застонала. В темноте, совсем близко проступили очертания существа с огромными бездонными глазами, засасывающими Ольгу в водоворот кошмаров. Ей показалось, что не одно, а несколько таких же существ склонились над ней, проникая когтистыми пальцами глубоко под кожу и разрывая тело изнутри на тысячи крошечных кусочков. Мало того, кто-то из темноты постоянно повторял её имя, дико завывая и хохоча при этом. Сквозь эти завывания настойчивый голос едва слышно повторял: «Гори изнутри, аки пламень в печи, на грудь твою лёд, а и с жаром озноб. Пусть жилы корчит и от боли сведёт, Невея-огнея тебя приберёт». Слова эти въедались в душу девушки, заставляя её действительно корчиться не только от боли, но и от страха, возрастающего с каждым словом.


***

- Слышь, отец, вставай, с Ольгой неладно! Горит вся, жаром пышет, бормочет про себя что-то. Да проснись же ты, окаянный! – тормошила мужа мать Ольги.

- Чиво? – долго не мог понять отец, вылезая из-под пухового одеяла. - Дак, добегалась, вот и простудилась. Чиво мечешься, таблетки там, чаю с малиной.

В комнате стоял жуткий холод, не смотря на густое тепло, идущее от высокого обогревателя. Две испуганные фигурки жались друг к другу, боязливо поглядывая то на корчившуюся на кровати подружку, то на её родителей. На щеках девушки горел болезненный румянец, губы обметало мелкими водянистыми пузырьками, а из груди вырывался сиплый хрип. Она металась в горячке, жалобно постанывая и силясь оттолкнуть от себя что-то.

- Чё встала, звони давай, - громко прикрикнул отец на сжавшуюся в комочек хозяйку.

- Не работает, ветер, слышь, какой. И на сотках связи нет, и света нет!

Только сейчас мужчина обратил внимание на старый фонарь, стоявший на столе. Не мудрено, такая метель, вероятнее всего, все провода по посёлку раскидала. Пока хозяин думал, как поступить при сложившихся обстоятельствах, громко хлопнула входная дверь, а потом из угла, прямо около обогревателя, раздался вздох. Всех, кто был сейчас в комнате, окатила волна ледяного воздуха, но не со знакомой всем морозной свежестью. Вздох этот принёс запах копоти, гнилой мякины да прокисшего теста. На белой извести обогревателя проступили две яркие горящие точки, похожие на глаза. Они то исчезали, то загорались снова в полумраке скудно освещённой комнаты.

«Мамочки!» - запищал тонкий девичий голосок, а потом раздалось плаксивое шмыганье сразу в два носа.


***

Гришка в эту ночь долго не уснуть. Не из-за ветра, громко стучавшего в окна, не из-за заунывного воя в печной трубе. и даже не из-за непонятного предчувствия, всегда подступавшего в эту пору. Всё лежал и думал, почему он видит, а другие нет, почему власть имеет над нечистой силой, откуда картинки в его голове появляются в тот момент, когда это больше всего нужно, откуда знания приходят, называемые другими седьмым чувством. Вопросы эти он давно себе задавал, а ответа не было. «Видно, не время ещё», - тешил себя мыслями, ворочаясь с боку на бок.

Разбудил его настойчивый стук со двора об обледенелые ворота. Слышал, как бабушка долго возилась со старинной керосинкой, потом вышла на улицу, ругая погоду да не званных гостей. Сон, как рукой сняло. «Видно, по мою душу», - сказал Гришка сам себе, натягивая вязанный свитер.

«А я говорю, бес в доме, над дочкой кочевряжется, - раздался голос и на пороге вслед за бабушкой появился мужчина, весь занесённый снегом, - от самой Земляничной бежал». Улица эта от Гришкиного дома хоть и не далеко была, а по такой метели бежать, только что-то и впрямь, важное заставит.

«А глаза у беса красные, как угли, из стены прямь появились! А дочке плохо, вишь, Григорий, дело какое».

«Бывало, конечно, привидится человеку всякое, да добавит он ещё в три короба, только не тот случай сейчас, сразу видно, да ещё и святочное время», - размышлял Гришка, продираясь по сугробам вслед за мужиком, который, словно , не замечал метель да непроглядную темень вокруг.


***

Жалобно скрипнуло промёрзшее крыльцо. Печь в доме топилась, но не пахнуло в лицо уютом и теплом, а повеяло промозглым холодом и и злобою. Чем ближе подталкивал к двери Гришку хозяин, тем отчётливее тот слышал скрипучие голоса, сливавшиеся в мрачный незнакомый напев. Восемь сгорбленных чахлых простоволосых старух, похожих друг на друга, склонились над девушкой. Тощие руки одной обхватили горло девушки и мяли его, как кусок теста. Другая, огромными пудовыми кулаками, чудом державшихся на тонких запястьях выворачивала девушке то ноги, то руки, то проходила частыми ударами по белокурой голове. Третья, выставляя на показ полусгнившие зубы, то окатывала жертву водой из ледяного ковшика, то посыпала горящими угольками, невесть откуда появляющиеся у неё из рук. Отец, стоявший за спиной у Гришки, картины этой не видел, да и видеть такое ему не по силам было бы. Гришка напрягся весь, а в ушах будто шёпот чей-то: «Кто незнаючи гадает, лихоманок накликает, а девятая придёт, жизнь у девки заберёт».

Оглянулся Гришка, чтобы посмотреть, кто шепчет, только видит он тень с горящими красными глазами, что медленно отделяется от стены и тянется к вконец измученной девушке. Притихли старухи, расступились пред старшею и склонили головы, уступая место своё. У Гришки всё внутри похолодело. «Да это же она самая – девятая сестра! А девятая придёт, жизнь у девки заберёт! В глаза девятой не смотри, беду словами отведи». А слова эти Гришка слышит , так как шепчет ему в ухо кто-то, всё громче и настойчивее.

«Сестры-Лихоманки, что людей губили да скот морили здесь вам не стоять красной крови не пить да кости белой не ломить, каждую из вас по именах знаю да из тела сего изгоняю: Трясавицу-Трясею, Огневицу, Ледею-Знобузу, Гнетею, Глухею, Ломею-Костоломку, Корчею, Глядею, Невею. Убирайтесь вы на сухие луга, на дремучие леса, где глас человеческие не слышен, где зверь дикий не ходит, где петух красный не поет».


Долго повторял Гришка слова, уж и голоса не слышно давно, а слова, словно сами собой вылетают. Заметались старухи чёрными вихрями по комнате, завыли по-волчьи и исчезли в проёме двери, обдав Гришку  зловонными  хлопьями. Только красные угольки злобных глаз ещё долго на Гришку из угла зыркали, да он взгляд отвёл, как велено было.

«Ну и жарища», - произнёс озадаченный отец, расстёгивая мокрый полушубок. В комнате стояла такая жара, что дышать не в моготу. Гришка сразу взмок и заспешил на воздух, окинув взглядом место сражения. Лицо Ольги с мокрыми прилипшими ко лбу и щекам локонами, было светлым и спокойным. Мимо быстро прошла мать девушки, неся в руках дымящуюся чашку, захлопотала, заохала. В узеньком коридоре стояли две молоденькие симпатичные девушки и смотрели на Гришку благоговейным взглядом, отчего тот смутился и взмок ещё больше.

- Гриша, ты бы рассказал, чё там видел, чаю с нами попил. На улице мороз, пока дойдёшь, простудишься.

- Светает уже, домой надо. Не заболею, я теперь слова заговорённые знаю, - подумал про себя Гришка.

- Не было никакого беса. Впотьмах от переживаний почудилось вам. А к утру болезнь всегда отпускает.

Метель стихала, по улице ещё гнала позёмка, крепчал мороз, а на душе было тепло, как летом.

Бабушка сидела при свете своей керосинки и смотрела на небольшой деревянный ящик, стоявший на столе.

- Тут, Гриша, тебе вроде как посылка пришла.

- Ага, ночью с почты срочной бандеролью  доставили.

- С почты не с почты, а прямёхонько под дверь поставили.

- А написано что?

- Написано, что тебе, вот ты и разбирайся.

На крышке деревянного ящичка крупным корявым почерком было написано: «Григорию Кудрявцеву». Обратный адрес и имя отправителя отсутствовали.


(Продолжение следует)

Показать полностью
1152

Дочка

— Можешь остаться у меня сегодня? — спрашивает Марина.


Она стоит у кухонного стола. Плечи опущены, длинные темные волосы растрепались по спине, потертый нож в руке нарезает колечками большую луковицу. Заметно, что Марина боится смотреть на меня: голова наклонена слишком низко, движения ножа неестественно медлительные и размеренные. Еще заметно, что ответ для нее важен, потому что поза чересчур напряженная. Не Марина, а каменная скульптура из древнегреческого сада.


Пытаюсь отшутиться:


— Тебе с такими просьбами к любовникам обращаться надо, а не к брату.


Она все-таки поднимает голову, чтобы бросить на меня колкий короткий взгляд, и я тут же прикусываю язык. Сейчас не до шуток: Марину выпустили из психушки пару недель назад, и к юмору она пока относится прохладно.


— А что случилось? — спрашиваю.


— Ничего не случилось, — звучит резковато, и она тут же меняет тон на более мягкий: — Просто… Не хочу оставаться одна. Здесь большая кровать, нам не будет тесно.


Она сняла эту квартиру-студию на окраине города, чтобы быть подальше от своего прежнего дома. Теперь совсем не вылезает на улицу и работает через ноутбук, выполняя какие-то заказы в интернете. Не знаю, много ли она зарабатывает, но мама говорит, Марина еще ни разу не просила денег после возвращения.


— Могу остаться, — тяну неуверенно. — Если ты правда хочешь.


— Правда хочу.


Марина старше всего на год, но мы никогда не были близки. Не играли вместе в детстве и не стояли друг за друга стеной. Честно говоря, я вообще сильно сомневаюсь, что испытываю к сестре любовь. Наверное, она ко мне тоже не испытывает. Скорее всего, это из-за противоположности характеров — Марина пропащая оторва, а я любимый соседскими старушками пай-мальчик. По крайней мере, нас научили не говорить об этом вслух: возмущенные восклицания «вы же брат с сестрой!» были слишком уж многочисленны и невыносимы.


Теперь, когда все это случилось, мама заставляет меня навещать Марину хотя бы пару раз в неделю, чтобы помогать и составлять компанию. Говорит, ей вредно надолго оставаться в одиночестве. Я выполняю указания мамы только из чувства долга, и это никому не доставляет удовольствия.


Бросая кольца лука в сковороду с шипящим маслом, Марина предлагает:


— Можем посмотреть фильм.


«Когда все это случилось» — это про Лизочку, мою племянницу. Шесть лет назад, когда Марине было пятнадцать, она залетела на вписке, и до сих пор сама не знает, от кого. Мама запретила делать аборт, мол, это убийство, преступление против невинной жизни и все такое. Сказала «мы преодолеем эту трудность». Когда Марине исполнилось восемнадцать, она взяла Лизочку и съехала в квартиру покойного дедушки, потому что «мне нужно больше кислорода». А еще спустя два года маму разбудил звонок ранним утром, и мы все узнали, что Лизочки больше нет. Пока Марина синячила в каком-то клубе, девочка зашла на балкон, и старая рассохшаяся дверь захлопнулась от сквозняка. Хорошо помню эту дверь — дед с силой толкал ее плечом, когда возвращался с балконного перекура, иначе не откроешь. Пятилетней девочке такое не под силу. А был поздний декабрь с тридцатиградусными морозами по ночам. В общем, Марина явилась домой только под утро, и там ее ждал не самый приятный сюрприз.


Далее был скандал на похоронах Лизочки, потому что даже там Марина умудрилась напиться, жестокие обвинения родственников и попытка самоубийства. Тогда-то Марину и упекли в психлечебницу. Я не навещал ее, но мама рассказывала, что «эта дурная ни с кем не разговаривает целыми днями, такими темпами ее никто не вылечит». Все были уверены, что о моей сестре еще долго ничего не будет слышно. Но прошло чуть меньше года, когда врачи сказали, что «появилась положительная динамика», и вскоре оформили выписку.


Сидя в кресле, я ползаю пальцами по экрану телефона, а сам незаметно поглядываю на Марину. Она помешивает какое-то аппетитно пахнущее варево и совсем не выглядит сумасшедшей. Точнее, не выглядит, как сумасшедшие в моем представлении. Я всегда думал, что в психушках обитают только немытые небритые мужики, воображающие себя наполеонами и отрезающие санитарам головы, как в анекдотах. А тут вот как — обычная худощавая девушка с копной непричесанных волос и потерянным в прострации взглядом.


— Будешь есть? — спрашивает она, откладывая ложку.


Как бы то ни было, сегодня придется делать вид, что мы обычные брат и сестра.


∗ ∗ ∗

Ночью кто-то тормошит меня за плечо, вытряхивая из сновидений. Непонимающе щурюсь на незнакомые шторы с бабочками. Они задернуты неплотно, и в щель просачивается слабый свет уличного фонаря. Проходит несколько секунд, прежде чем до затуманенного разума доходит, где я. У сестры. Она попросила остаться.


— Проснись, — едва различимый осторожный шепот.


Приняв сидячее положение, хлопаю ресницами так часто, будто что-то попало в глаз. Марина закуталась в одеяло как в кокон и сидит, насторожившись. Лицо у нее такое бледное, что выглядит в потемках почти светящимся.


— Ты что? — спрашиваю.


Целую минуту она молчит, бросая беглые взгляды по сторонам, а потом спрашивает:


— Слышишь?


Тяжело сглотнув, прислушиваюсь. Ровно гудит старенький холодильник, капает кран в ванной, тихо подвывает ветер снаружи. Звуки повседневные и едва различимые. Это явно не то, из-за чего можно не спать ночью.


— Что «слышишь»? — шепчу.


Перестав осматривать углы, Марина упирается в мое лицо виноватым взглядом:


— Она плачет.


— Кто?


— Лизочка.


Тяжело накатывает вязкий потусторонний холод, но почти сразу же сменяется вполне реальным испугом: я один на один в комнате с человеком, целый год лечившимся в психушке. И теперь он, этот человек, слышит плач мертвой дочери.


— Марина, — говорю медленно, тщательно подбирая каждое слово. — Лизочка не плачет. Она больше никогда не будет плакать, потому что теперь она в лучшем месте. Там никто не плачет.


Марина качает головой:


— Я на самом деле слышу. Уже который день. Я пыталась игнорировать, честно, потому что голоса уходят, если на них не обращать внимания. Но не Лизочкин. Она меня не оставит.


— Я ничего не слышу. Тут никто не плачет.


— Ты должен услышать! Это же раздается отовсюду, это под кроватью, в ванной, в стенах. Надо, чтобы ты услышал, так будет понятно, что я не ненормальная.


Она глядит выжидающе, а я гляжу в ответ, мысленно моля, чтобы все просто прекратилось. Хочется домой, в свою кровать, чтобы уткнуться в свою подушку и не просыпаться, когда кому-то почудится что-то непонятное.


Марина выпутывается из одеяла, бормоча:


— Я так надеялась, что ты тоже услышишь. Это значило бы, что со мной все в порядке. Я так устала. Так устала, ты себе не представляешь. Каждую ночь, иногда даже днем, Лизочка… Она… Только не говори маме, что я слышу, хорошо?


— Хорошо, — отвечаю заторможенно.


Марина мрачно усмехается:


— Лизочка никогда меня не простит. А я ведь правда любила ее. Вы не верили, знаю, но я правда любила. Я забрала ее с собой, потому что хотела показать, что раз из меня не получилась хорошая дочь, то получится хорошая мать. Я не хотела, чтобы все так кончилось. Мне больнее, чем всем вам.


— Никто не спорит.


— Ты не понимаешь, — она мотает головой. — Забудь просто, ладно? Спи. Извини, что разбудила.


Смерив ее подозрительным взглядом, я укладываюсь. Кажется, будто теперь никогда в жизни не получится заснуть, но сон возвращается, едва голова касается подушки.


Не знаю, сколько проходит, когда я снова просыпаюсь, на этот раз от неясных шорохов. В комнате все блекло-серое, бесцветное — это за окном светает. Лежа с приоткрытыми глазами, я наблюдаю, как Марина ползает на четвереньках по полу, заглядывая под кровать, под стол, под холодильник. Спутанные волосы подметают линолеум, дыхание частое и хриплое, движения нервные и ломаные. Не замечая, что я проснулся, она выпрямляется в полный рост, чтобы заглянуть в посудный шкафчик, а потом крадется в ванную, и оттуда раздается звук передвигаемых тюбиков с шампунями.


Это нельзя так оставлять. Я бы рассказал маме, но не хочу снова ввязывать ее в нервотрепку. Одному Богу известно, сколько таблеток и флакончиков успокоительного она выпила, пока Марина была на лечении. Нет, тут надо действовать как-то иначе.


Марина выходит из ванной на цыпочках и медленно поворачивает ключ в дверном замке. Внутрь проливается свет из подъезда, когда она выскальзывает наружу. Сквозь щель видно только маячащую тень на выложенном грязным кафелем полу и босую ступню. Устало качая головой, я поднимаюсь с кровати.


Ползая по лестничной площадке, Марина внимательно щурится и вертит головой как потерявшая след ищейка.


— Ты чего? — спрашиваю.


Она вздрагивает и поднимается, глядя на меня с испугом:


— Ты уже проснулся?


Тут я замечаю, что соседняя дверь приоткрыта, и в проем кто-то наблюдает.


— Иди домой, — говорю Марине, ступая на площадку.


Когда она скрывается, я робко улыбаюсь в приоткрытую дверь:


— Здравствуйте.


Она открывается шире, чтобы показать взъерошенного старичка в полосатой пижаме. Он глядит с сочувствием:


— Я услышал, как она скребется под порогом. Что-то с головой, да? — голос хриплый и скрипучий, как треск помех со сломанного радио.


— Немного, — вздыхаю. — Постараюсь, чтобы такого больше не повторилось. Вы никому не скажете?


Старичок с сомнением тянет:


— Не скажу. Но если это продолжится, мне придется обратиться куда следует. Это ведь серьезно, мальчик, тут нужна помощь профессионалов.


— У нас все под контролем.


Марина виновато сутулится, глядя исподлобья, когда возвращаюсь. Плотно прикрываю дверь и выдаю свистящим шепотом:


— Можешь сходить с ума так, чтобы соседи не видели? Если мама узнает, я не представляю, что с тобой сделаю! Она так расцвела в последнее время, а ты опять за старое!


Она отводит взгляд, скривив губы, и злость во мне тут же тает. Как брат, я должен помогать Марине, а не заставлять прятать болезнь. Как бы мне этого ни хотелось.


— Поночую у тебя несколько дней, — говорю. — Если не станет лучше, будем обращаться к врачам. Это в крайнем случае.


— Не надо мне...


— Надо!


Она вздыхает:


— Уже жалею, что попросила тебя остаться.


∗ ∗ ∗

До конца недели Марина ведет себя тихо. Иногда я просыпаюсь ночью, а она лежит, глядя в потолок неподвижными глазами, но дальше этого, к счастью, не заходит. Мы почти не разговариваем: у нас никогда не было общих тем и интересов. Все ограничивается дежурными «привет», «приятного аппетита» и так далее. Еще можем перекинуться парой слов, чтобы поделиться впечатлениями от просмотренного вечером фильма, но даже это вызывает смутное ощущение неловкости. Еле дотянув до воскресенья, я обещаю себе — если сегодня ничего не произойдет, оставлю сестру в покое.


Будто насмехаясь, ночью меня будит холод. Сквозь сон чувствую, как лицо обдает ледяной ветерок, как забирается под одеяло студеное дуновение. Приподнявшись на локтях, непонимающе смотрю на колышущиеся от сквозняка шторы. До сонного сознания не сразу доходит, что дверь балкона распахнута настежь, а Марина стоит снаружи, совсем не двигаясь. Пряди волос шевелятся на ветру, хлопает складками длинная ночнушка. Чертыхаясь, я выбираюсь из-под одеяла.


— Ты что творишь? Январь месяц!


Балкон здесь не застеклен, и этот самый январь чувствуется во всем своем немилосердном великолепии. Дыхание мгновенно перехватывает, кожа сплошь покрывается мурашками. Я хватаю Марину за руку, чтобы увести внутрь, но она вырывается.


— Оставь тут, — говорит. — Хочу как она.


Изо рта у нее вместе с клубами пара вырывается перегарный запах, а взгляд блуждающий и потерянный.


— Ты когда налакаться успела? — спрашиваю. — Знаешь же, что врач запретил!


Не обращая внимания на сопротивление, я утаскиваю ее в квартиру. Когда закрываю дверь, Марина глядит в окно тоскливо, но больше не возражает. Мы стоим на холодном линолеуме, дрожа почти в унисон.


— Где твое бухло? Я все вылью, — говорю. — Как ты его достать умудрилась, совсем же не выходишь?


— Старые запасы, — отвечает. — Я уже все выпила.


Она сползает по стене на пол и обнимает себя за плечи. Под скудным светом уличного фонаря Марина выглядит почти неживой: щеки запали, губы пересохли и потрескались, вокруг глаз черные круги. Пальцы с обгрызенными ногтями царапают рукава ночнушки, а взгляд устремлен в пустоту.


— Что творится? — выдыхаю. — Были же улучшения, что опять стряслось?


— Не было никаких улучшений, — качает головой Марина. — Она плачет и плачет. Плачет и плачет. Каждую ночь. Просто я не говорила, потому что хотела, чтобы ты свалил уже. Чтобы отстал от меня. Все равно не поможешь. У меня больше нет сил.


Она закрывает лицо руками, плечи трясутся от рыданий. Совсем не зная, что делать, я сажусь рядом, чтобы ободряюще приобнять.


— Мы обратимся за помощью, — говорю. — Тебе выпишут какие-нибудь таблетки, и все пройдет.


— Нет, — глухо слышится сквозь ладони. — Это не пройдет. Лизочка меня никогда не простит. Я виновата, она знает.


— Глупости, никто не виноват. Это же случайность. Просто так вышло, вот и все.


Марина отнимает руки от лица и смотрит на меня воспаленными зареванными глазами.


— Я виновата, я и только я, — шепчет. — Я вам всем наврала.


— Как это?


— Не была я ни в каком клубе. В ту ночь.


Хмурюсь:


— В смысле?


— Просто ко мне пришли друзья, и мы… Ну, шумели на кухне, нас много было. Лизочка не могла заснуть и все время плакала, просила всех уйти. Мешала нам, понимаешь? Я была такая пьяная, все как в тумане. Помню, что разозлилась и закрыла ее на балконе, чтобы наказать. Хотела выпустить минут через пять, но… Но… Я была такая пьяная… Совсем забыла, только утром вспомнила. Вспомнила про мою Лизочку. Она же там кричала, наверное, а мы ничего не слышали, потому что музыка и смех… Я же могла просто вспомнить и вытащить… Так просто… Так просто было спасти, а я…


Марина с отчаянной силой кусает себя за руку и захлебывается плачем, а я сижу молча, оглушенный и ошарашенный. Сумрак в квартире кажется гуще и безнадежней, а сползшее с кровати одеяло, задвинутое в угол кресло и приоткрытый ноутбук на столе выглядят до обидного равнодушными. Все застыло вокруг нас, будто кто-то нажал кнопку «пауза».


— И теперь она не уходит, потому что хочет, чтобы я страдала, — выдавливает Марина сквозь рыдания. — Хочет, чтобы мучилась, как она. Не дает мне покоя.


Открываю рот, чтобы сказать что-нибудь успокаивающее, но не нахожу ни одного слова.


— Плачет и плачет, — продолжает Марина. — Плачет, плачет и плачет. Неужели ты не слышишь? Это как будто прямо в стенах.


Она хватает меня мокрыми от слез руками за подбородок и прижимает ухом к стене.


— Неужели не слышишь? — повторяет.


И тут я слышу. Приглушенный, едва различимый детский плач. Где-то далеко-далеко, но одновременно совсем рядом. Ребенок воет как пойманный в силки зверек, потом на секунду затихает, чтобы набрать в легкие воздух, и воет снова. Это кажется настолько ненастоящим и сюрреалистичным, что на мгновение все сознание заполоняет одна парализующая мысль: безумие заразно, и теперь я буду как сестра. Но это мгновение уходит, и мозг начинает панически складывать детали конструктора.


— Как давно это началось? — спрашиваю у Марины.


Она широко распахивает глаза:


— Услышал?


— Это было, когда ты лежала в больнице, или началось, когда приехала сюда?


— Началось здесь. Почему ты…


— Тихо!


Из-за стены слышится раздраженный окрик взрослого — противный голос, хриплый и старческий. Я уже слышал его. Потом глухой шлепок, похожий на пощечину. Ребенок тут же притихает.


— Это не Лизочка, — говорю, поднимаясь на ноги.


— А кто?


— Сиди тут и вызывай полицию.


— Зачем?


Нашарив в прихожей тапочки, я выбираюсь на лестничную площадку. Колочу кулаком по соседней двери целую минуту, прежде чем изнутри раздается:


— Что вам надо?


Стараюсь, чтобы в голосе не проскакивали истеричные нотки:


— Это я, ваш сосед. Нам нужна помощь. Помните, вы говорили, что обратитесь куда следует? Моей сестре совсем плохо.


После заминки, волнующей и издевательски долгой, слышится скрежет ключа в замке. Дверь приоткрывается, в щели маячит седая голова старичка в полосатой пижаме:


— Что вы имеете в...


Прикусив губу, с силой толкаю дверь ногой. Отброшенный к стенке, старик оседает на пол со слабым стоном, а я ныряю в сумрачные недра квартиры. Тут пахнет гнилью и мочой, под ногами шуршат старые газеты и путаются разбросанные вещи. Ни на секунду не позволяя себе засомневаться, я с тяжело ворочающимся в груди сердцем обхожу туалет, ванную, кухню и гостиную. Везде одинаково неуютно: видно, что жилье стараются держать в чистоте, но крайне лениво и неряшливо.


Добираюсь до спальни. Здесь старая решетчатая кровать, аккуратные шторы с тюльпанами, древний ковер на стене, что-то еще, чего я уже не замечаю, потому что вижу главное — в углу сжалась в комок маленькая девочка с длинными рыжими волосами, дрожащая и совсем голая. Увидев меня, она скулит и пытается отползти в сторону, но мешает бельевая веревка, тянущаяся от запястья к батарее. Различаю натертые кровавые браслеты на детской ручке, когда из-за спины слышатся шаги.


Оборачиваюсь ровно в тот момент, когда старик замахивается какой-то железякой. В левом виске остро вспыхивает боль, а потом все становится темнотой.


∗ ∗ ∗

— Очнулся? — спрашивает Марина.


Веки с трудом поднимаются, картинка перед глазами расплывается и покачивается. Лицо сестры нависает надо мной на фоне белого потолка — значит, уже рассвет. Порываюсь подняться, но она мягким толчком ладонью укладывает обратно.


— Врач сказал, тебе надо полежать, — говорит. — Ничего не бойся, ты у меня дома.


— Какой врач? — спрашиваю.


Воспоминания бьются в голове мелкими осколками: открытая балконная дверь, запах перегара, седые лохмы соседа, испуганная девочка. Снова порываюсь подняться, но Марина снова не дает.


— Врач, который приехал на скорой, — поясняет. — Я вызвала полицию, а они вызвали скорую, когда приехали. Этот дед ударил тебя ручкой от мясорубки, знаешь? Тебя оттащили сюда, и врач сказал не разрешать тебе подняться, пока не осмотрит.


Поворачиваю голову, чтобы посмотреть на входную дверь. Снаружи слышны чьи-то шаги и негромкие переговоры.


— Что случилось?


Марина наклоняется ближе, пьяно улыбаясь:


— Я не сумасшедшая. Плач на самом деле был. Менты сказали, что ты молодец.


— Что случилось? — повторяю.


— Я вызвала полицию, а потом взяла пустую бутылку и пошла за тобой. Он ударил тебя прямо у меня на глазах, потом хотел ударить еще раз, но я ударила его. Ну, бутылкой. Он упал и не поднялся, а потом приехали менты. Они до сих пор там, а девочку уже увезли. Я подслушивала. Они сказали, этот дед… делал с ней разные вещи, а еще приводил кого-то, чтобы они тоже... Ну... Понимаешь? Ему еще платили за это. Такой урод, надо было взять что-нибудь потяжелее, а то эта бутылка... Девочка считалась без вести пропавшей больше двух месяцев, представляешь? Ей всего семь лет.


— С ней все в порядке?


— Нет, конечно, ты меня слушал вообще? Но она живая. Сейчас это главное.


∗ ∗ ∗

Проходит неделя, когда я захожу к Марине в гости, и она тащит меня к ноутбуку, чтобы ткнуть пальцем в экран:


— Смотри!


Там статья на местном новостном портале. Улыбающиеся мужчина и женщина обнимают рыжую девочку на больничной койке. Худая и изможденная, она, тем не менее, тоже слабо улыбается.


— Помнишь их? — спрашивает Марина. — Мы виделись с ними мельком, когда были на допросе. Это ее родители. Они теперь все вместе. Классно же, да? Они мне звонили сегодня утром, хотят встретиться с нами, представляешь? Чтобы поблагодарить. Я сказала, что спрошу у тебя и перезвоню. Ты когда можешь?


Не дожидаясь ответа, Марина продолжает щебетать:


— Наверное, это карма или что-то такое. Я не смогла спасти свою дочь, зато спасла чужую. Мне теперь спокойнее. Все еще тяжело, но... Спокойнее.


Она выглядит непривычно свежей и отдохнувшей. Уже и не помню, когда видел ее такой последний раз.


Отвечаю:


— Теперь нам всем будет спокойнее.


Автор: Игорь Шанин

Показать полностью
184

Цикл "Гришка". Потомки волколаков

Голод гнал Акульку вперёд. Перебирая опухшими потрескавшимися ногами и подметая лохмотьями материнской юбки дорожную пыль, она медленно брела, с трудом удерживая в руках непосильную ношу. Вот уже два дня она не встречала ни одной живой души, а мертвецы давно не вселяли в её душу страха. Голод притупил все чувства, иссушив тело и растворив свет солнца в пустоте вечно ноющего нутра. Время остановилось, разделившись на свет и тьму, приказывавших идти, или искать ночлег.

Сегодня  таким ночлегом служила одинокая покосившаяся хатёнка на окраине полусгоревшего хутора. Каким-то чудом уцелевшая, она манила девочку, обещая дать приют и отдых. Откуда-то густо тянуло мертвечиной, но к этому приторному сладковатому зловонию, она давно привыкла. Не мёртвых надо бояться, а живых!

Осторожно положив свой свёрток на грязный глиняный пол, она достала из котомки старую кружку с мятыми боками и вышла на улицу. Колодец она нашла сразу, его нетронутый сруб возвышался среди пепелища чёрной тенью. Деревянная бадья стояла тут же, на краю сруба, вот-вот готовая упасть от малейшего порыва ветерка. На дне колыхалась вода, прокисшая, мутная, горячая от солнца, впитавшая в себя всё уныние и боль этого мёртвого места, но такая желанная и вкусная, как показалось Акульке. Она долго и жадно пила, подцепляя кружкой со дна мутную жижу, стараясь ни капли не пролить драгоценной влаги. Сил достать воды из колодца у неё просто не хватит. Порыв сухого ветра принёс ту же смрадную вонь. Недалеко от колодца, в пожухлой траве лежал вздутый почерневший мертвяк и смотрел на Акульку провалом глазниц. Тучи мух роились на нём, наполняя воздух звонким гулом. Акулька безразлично посмотрела и пошла прочь, бережно сжимая в трясущихся руках кружку с водой. «Им что, им хлеба не надо, еды вволю», - думала она, представляя, как бы сама жевала сухую горбушку, долго держа во рту каждую крошечку. От этих думок опять закружилась голова, а рот предательски наполнился тягучей слюной. Поставив кружку на пол, она легла около своего узла, пряча тонкие ножки под грязные лохмотья, обняла неподвижную кучу тряпья и закрыла глаза.

***

- Мамка, мамка, Дуняшка опять обзывается, горестно плакала Акулька, теребя материнский подол. – Гляди, чиво сделала. А ещё, говорит, что мы сучье племя, а Макарке по носу куском глины сухой. Мамка, гляди!

Мать, месившая тесто на выскобленной столешнице, устало повернула голову и посмотрела на детей. Нечего сказать, хороши! По широкой рубахе Акульки стекали струйки свежего навоза, оставляя ярко-жёлтый след. Мальчонка, цеплявшийся за руку сестры, размазывал по лицу кровь из разбитого носа и громко всхлипывал.

- А ты слухай больше, ещё не то наговорят, - раздражённо сказала мать, пряма досаду и злость в самый дальний уголок души. – Чиго ещё наплели, сказывай!

Акулька надула губы и опустила глаза вниз.

- Сказывай, говорю!

- Так Дуняшка говорит, что ты нас с Макаркой от волка прижила, и сама можешь волчицей оборачиваться. А ещё, что у нас хвост скоро вырастет, а тело шерсть покроет. И у тетки Ганки мы в прошлом году корову задрали. Мамка, врёт Дуняшка всё, врёт!


Голос Акульки предательски задрожал и из глаз хлынул новый поток слёз.

Мать в сердцах хлопнула кулаком по столу. В воздух поднялось белое мучное облачко.

- Ну, я этим соседушкам покажу сейчас сучье племя!

Женщина выскочила из хаты, как была босиком, на ходу соскабливая с рук белое душистое тесто. Акулька с Макаркой так и остались на месте, боязливо поглядывая в проём открытой двери.

Настасью, мать их, на хуторе не любили. Пришлая она, а откуда, никому не говорила. Не любила с соседками зубоскалить попусту, да о прошлом своём рассказывать. А пришлых тогда много было. Времена неспокойные: страну терзала Гражданская, а Советская власть только расправляла свои крылья, вот и шли люди в поисках правды, да лучшей доли. Останавливались, на ночлег просились, а поутру – в путь. Так и появилась на хуторе Настасья. Измождённая лошадёнка, впряжённая в телегу с домашним скарбом, остановилась у крайней хаты, и женщина с тяжёлым выпирающим животом, попросила у хозяев испить да отдохнуть. На телеге, среди узлов сидела девчонка лет шести и с любопытством прислушивалась к разговору, который вела Настасья с незнакомыми людьми.

- Куда, брюхатая-то? Ещё и с девчонкой! Мужик твой где? – спрашивала рябая баба, оглядывая Настасью и подводу цепким взглядом.

Настасья, опустив глаза и закусив губу, молча пила из протянутого ковшика.

Макаровна, так звали рябую бабу, оказалась доброй и приветливой. Помогала обживаться на новом месте, нет-нет, да и угощала Акульку ломтём чёрного хлеба да парным молоком. Своими большими морщинистыми руками приняла громко орущего красненького младенца: «Ишь, какой, как мой старшенький, Макар, мужик, кормилец!» Так вот и имя появилось у мальчишки – Макарка. Смущали, правда, глаза, совсем недетские, серьёзные, грустные, с жёлтой поволокой, но мало ли, глядишь, перерастёт. Да и сама Настасья оказалась нелюдимой, неразговорчивой, но работящей бабёнкой. В руках всё спорилось, умело вела маленькое хозяйство, успевала и в огороде, и в поле. Молоко, хлеб, картошка на столе всегда были.


А потом пришел голод. Подобрался незаметно, запустил крючковатые пальцы в народ, высушивая и кося всё живое на своём пути. Сначала, небывалая засуха уничтожила нивы, иссушив на корню колос, пожухла, некогда пышная зелень огородов, нечего было запасать на зиму, нечем было кормить скотину. Люди резали животину, избавляя её от голодной смерти, но и лишая себя последней надежды хоть как-нибудь протянуть зиму. С обжитого хутора снимались целыми семьями, шли в город, меняли нажитое добро на муку, уходили за широкую полосу горизонта по дорогам, бросая хаты, уводя детей и унося уцелевший скарб. Оставшиеся стенали, уповая на божью милость и Советскую власть, но стенания и мольбы тонули в пустых нетопленных хатах, отзывались эхом в опустошённых амбарах и молчаливых хлевах. По улицам больше не носились ребятишки, не было игр, весёлого визга и споров. Голодные детские глазёнки с холодных печек следили за измождёнными матерями, которые больше не сновали между столом и печью, не протягивали детям варёную картошку и молоко. Всё чаще и чаще стали на дорогах появляться пришлые, готовые убить за горбушку хлеба.


Эту зиму пережили немногие. Тихо умерла старая Макаровна, совсем ослабевшая и не встававшая с лавки. Её нашла Настасья под старой дерюгой, совсем высушенную страшным голодом. Умер Васятка с соседней улицы, куда-то исчезла задира Дуняшка. Во всех хатах гуляла смерть, обдавая выживших духом нечистот и разложения.

Настасья, почерневшая, со вспухшими ногами и кровоточащими дёснами, подолгу сидела на лавке, глядя на обезлюдевшую улицу. Она давно не жаловалась, не вздыхала, не плакала. Иногда, куда-то отлучалась, оставляя Акульку с Макаркой одних, и приходила только под утро. Проскальзывала в хату неслышной тенью, принося с собой запах застоявшейся воды, гнили, земли и ещё чего-то знакомого и волнующего Акульку до одурения. После таких отлучек у семьи появлялась кружка чёрной муки, пополам с молотой лебедой, несколько мелких картофелин и мясо, тёплое, парное, сладкое, волокнистое.

- Мамка, откудочки? – спрашивала Акулька при виде такого богатства.

Но мать, растрёпанная, с диким нечеловеческим блеском в глазах, молчала и тяжело дышала, как будто долго неслась в бешенном беге погони за кем-то. Иногда, глядя на впалые щёки детей и тонкие ручки, тянущиеся к сморщенным картофелинам, она начинала тихо плакать, подрагивая исхудавшими плечами.

- Кровинушки мои, кушайте, кушайте. Вы сильные, очень сильные, вы жить должны. Время придёт скоро, Акуля, о брате тебе заботиться, только, прошу вас, живите!

Акулька не понимала, чего это мать говорит о времени, да и говорит так, как будто прощается. Жевали с Макаркой полусырой хлебец из чёрной муки, прижимались к тёплой печке, глядя, как мать опускает в котелок куски чудесного мясца. С трудом подкладывая в печь пучки полусгнившей соломы, выдернутой тут же, с собственной крыши, Настасья косилась на дверь, опасаясь, чтобы не учуял кто запах варева, не пришёл, прельщённый едой да беспомощностью.

Пропала мать в конце весны, ушла вот так к ночи и не вернулась. Принесла весна пение птиц, дни солнечные, да легче не стало. Поросли поля травой, а пахать некому, да и сеять нечего. Всё голод прибрал, ни зерна, ни скотины, ни людей. Ждали Настасью Акулька с Макаркой несколько дней. Жевали листья молодого кислого щавеля, посчастливилось девчонке поймать ласточку, которая заботливо подправляла своё гнездо под низкой обдёрганной крышей. Макарке совсем худо приходилось. Тонкие водянистые ножки не держали тельце с огромным натянутым животом, каждый шаг давался с трудом, принося отдышку и приступы изматывающего кашля. А мать не появлялась, не проскальзывала тенью в раскрытую дверь, не приносила еду, не гладила по впалым щекам с нежностью и любовью.

Смотря на изменившееся до неузнаваемости, худенькое тельце брата, Акулька понимала, что не придёт больше мать. Голод забрал, или люди? Её терзал страх, мысли о брате и смерти, в одночасье сделавшие Акульку не по годам взрослой. Рано утром, завернув Макарку в какое-то тряпьё, положив на дно котомки несколько вареных картофелин, старую кружку и материну вязанную кофту – последнее богатство, Акулька пошла мимо опустевших хат навстречу новой жизни, пугающей, неизвестной, сиротской, но всё-таки жизни.

***

Проснулась Акулька от того, что маленький комочек, завёрнутый в рубище, который она крепко прижимала к себе, завозился на полу, издавая слабые хлюпающие звуки. Старческое, сморщенное лицо мальчонки с худыми выпирающими плечиками и тоненькими рёбрышками, обтянутыми синеватой кожей, жалобно смотрело на Акульку. «Сейчас, Макарка, сейчас», - прошептала девочка, поднося кружку с водой к потрескавшимся губам брата. Жёлтая луна заглянула в чёрный проём двери и отразилась яркими бликами в жёлтых глазах мальчика.


Акулька почувствовала нестерпимую боль в спине. Её показалось, что она ломается пополам, погружаясь в водоворот страдания и боли. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью, пригибая Акульку к земляному полу. Язык вывалился изо рта, как у собаки, роняя хлопья жёлтой пены. Всё её тело несколько раз выгнулось, меняя свою форму, разрывая ветхую рубаху и теряя белую шерсть, с невероятной скоростью растущую из каждой клеточки измождённой плоти.

Нескладный белый волчонок с тусклой свалявшейся шерстью бесшумно выскользнул из дверей покосившейся хаты и прислушался к темноте ночи. Сколько незнакомых запахов и звуков хранит эта земля. Вот в соломе запищала мышь, из оврага, что на краю выжженного хутора, раздалось звонкое кваканье, зашелестело что-то в траве, вместе с запахом гари принёс ветер густой дух падали и смерти.

***

- Слухайте! А сколько народу в той Знаменке осталось? – спросила седовласая женщина в белом платке у многочисленных кумушек, собравшихся на крыльце магазина.

- Да дворов десять, не больше. Да и то, всё старики да старухи древние, молодёжь давно разъехалась, а эти остались свой век доживать.

- Там же нет ни магазина, ни почты, ни электричества. Как же они живут бедные?

- К кому дети да внуки приезжают, привозят что надо. Председатель наш часто наведывается. Чего там, люди везде живут.

- А ты, Елена, чего Знаменку вспомнила, вроде нет там родственников у тебя.

- А того, что грибники городские около Знаменки пропадают. Сама слыхала! Третий случай за месяц. Недавно опять кто-то пропал там же. Ищут, ищут, а следов даже нет.

По пёстрой толпе покупательниц пронёсся дружный гул. В лесу каждый год грибники пропадают. Кого находят, испуганного, очумевшего от страха в лесных чащобах, вдали от человеческого жилья. Было и такое, что пропадали люди, а лес и следа не оставлял. Но чтобы третий случай за месяц, да ещё около деревеньки!

- Так ищут, наверно.

- Ищут-то ищут, да найти не могут. А следы волчьи есть. Так вот, их волки и задрали, грибников этих!

-Чудно! В тех местах отродясь, волков не было. Да и время не голодное, чего им на людей нападать?

Разговор этот приобретал не околомагазинные масштабы. Если и знали об этом немногие, то понесли новость по селу бабьи языки, сдабривая её придуманными фактами да собственными выводами. Скоро о стае матёрых волков, рыскающих около Знаменки, говорили не только в каждом дворе да местных магазинах, но и в колхозной конторе. Знаменка – пережиток прошлого, от которого остались чёрные бревенчатые домики с полусгнившими крышами, да большие огороды, на которых ковырялось местное население, коротая остановившееся время. Но кто же, как ни местные, могли знать здесь каждый овражек, да потаённые тропки.

- Давай, Григорий, собирайся! В Знаменку сегодня поедем, - распорядился председатель, деловитый дородный мужчина лет сорока.

- Это за местными новостями? Так там столько уже побывало, по десять раз каждого опросили, - ответил Гришка, не зная, радоваться или печалиться. Планы на вечер летели к чёрту.

- Никто не знает особенностей местного населения. А нему подход нужен, а особенно внимание, потому что самому молодому жителю Знаменки уже давно за семьдесят. Макар Игнатьевич там живёт, охотник раньше знатный был. Народ волнуется, пора положить конец всем этим сплетням. Заодно проведаем, гостинцев привезём.


***

Председательский внедорожник долго пробирался по просёлочной дороге, утопая в мягких кучах опавших сосновых игл да поднимая клубы пыли на глинистых пригорках, пока не остановился на краю мрачной вымершей деревеньки, о жизни в которой говорил только лай собак да крики петухов в каждом дворе. Пока председатель обходил дворы, разнося пакеты с гостинцами да беседуя с местными, Гришка остановился у тропинки, покрытой мягкой пушистой пылью. Тропинка вела к покосившемуся домику на самом краю деревеньки. Солнце играло в запыленных маленьких оконцах и роняло на дворик многочисленные солнечные зайчики. На тропинке отчётливо обозначились следы, которые привлекли Гришку не только своими размерами, но и… Казалось, что здесь пробежала большая собака, оставляя глубокие вмятины своими мощными лапами. Вот она остановилась, а потом сделала прыжок, проехав по пыли и сравнивая всё в грязную мешанину. Потом следы оборвались, может дальше по траве? От увиденного, Гришка оторопел. Там, где заканчивались собачьи следы, начинались следы человека! Следы больших босых ног, оставивших глубокие отпечатки в пыли.

- Ну теперь, сюда зайдём, Гриша, к самому Макару, - сказал запыхавшийся председатель, появившийся позади Гришки.

- Быстро вы что-то.

- А,- махнул рукой председатель, - как они только здесь живут? Никто ничего не видел, никто ничего не знает, все довольны и счастливы.


***

Маленький домик встретил гостей угрюмой тишиной. Во дворе даже конуры для собаки не было. Миловидная старушка с тонкими натруженными руками сидела на крыльце и теребила курицу, аккуратно складывая каждое пёрышко в мешочек. На гостей она взглянула исподлобья, не по-доброму.

-Бог помощь, Акулина Игнатьевна, - широко улыбнулся председатель, прикрывая за собой покосившуюся калитку. - Мне бы хозяина повидать, он ведь в этих местах полвека прожил, каждый кустик, каждую травинку знает, охотник был знатный. Может и подскажет, какой это зверь здесь шастает.

- Болен хозяин того и гляди, богу душу отдаст. Чего беспокоить попусту, - сурово сказала хозяйка, ловко избавляя несчастную птицу от перьевого покрова.

- А мы всё-таки поговорим, настойчиво протянул председатель, обходя старушку и берясь за дверную ручку.

Никогда бы не подумал Гришка, что в такой старой маленькой женщине может быть столько силы. Она проворно соскочила с места и встала между дверью и широкой грудью здоровенного мужика, преграждая ему путь в дом. Сухонькая рука впилась в плечо председателя. От такой хватки он болезненно охнул и сделал шаг назад, никак не ожидая таково поворота дела.

- Не пущу! Понаехали тут! Сказала, болеет хозяин.

«Акулина! - раздался дрожащий голос из-за двери. – Акулина, ой, сил нету, опять, опять!»


При звуках этого голоса старая женщина сразу обмякла и повернувшись бросилась в дом. Гришка и очумевший председатель осторожно двинулись следом, боясь потревожить покой больного хозяина. Лучи солнца, проникающие в закопчённое оконце, разгоняли полумрак комнаты, являя глазам вошедших ужасающую картину. В нос ударил нестерпимый запах псины, протухшего мяса и нечистот. На железной кровати, притулившейся в самом углу, лежало подобие человека и издавало рычащие гортанные звуки. Толстая цепь тянулась от горла существа до большого железного кольца, глубоко посаженного в добротные половицы. При виде вошедших, существо сверкнуло жёлтыми глазами и проворно встало на четвереньки, показывая оскал человеческих зубов. Потом морда, существа стала на глазах вытягиваться, а руки и ноги, разрывая тонкую ткань исподнего стали приобретать очертания звериных лап с огромными когтями, оставляющими глубокие борозды на стене. Серая шерсть мгновенно покрыла тело, существо напряглось и сделало огромный прыжок в сторону председателя. Толстая цепь натянулась и рванула назад, не давая зверю вцепиться в горло председателю. Комнату прорезал нечеловеческий вой, лязг зубов смешался с грохотом железной цепи и скрежетом когтей.

«Макар! Макар! Не надо!» - завизжала сухонькая старушка, отталкивая Гришку и председателя к двери.

Всех троих трясло, когда они оказались на крыльце. Акулина Игнатьевна задвинула тяжёлый засов и бессильно рухнула на крыльцо, сотрясаясь от душивших её рыданий.

- Ты какого хрена в доме держишь, Акулина! – закричал председатель, шаря по карманам в поисках сигарет.

- Не губите, миленькие, брат это мой, Макарка. Старый он, больной, не может себя контролировать! Вы же видите, я его на цепь, она выдержит, не пустит! Не губите, он же брат мой, кроме него нет у меня никого на белом свете!


Мучительная судорога прошла по лицу старой женщины. Как объяснить им, что судьба, спасшая сестру и брата от голодной смерти в лихую годину, судьба, не разлучившая их в период скитаний по стране, среди таки же беспризорников, судьба, забросившая их сюда, так далеко от родных мест, судьба, наградившая их завидным долголетием, так и не смогла изменить их звериного естества и животной жажды, заложенных с рождения. Это она, маленькая Акулька, взвалившая на себя груз заботы о младшем брате, посвятила ему всю свою жизнь, и не им судить её и Макарку, за то, что они просто пытались выжить. Не им, не смотревшим в глаза голоду и смерти, судить их за те страшные деяния, совершаемые во время перевоплощения в зверя, не им!


***

- Сам веди, - сказал председатель, кидая ключи притихшему Гришке и доставая крепочок из неприкосновенных запасов. – Чёрт бы их всех побрал, зверя в доме держат! Пусть органы без нас разбираются, куда их.

Он ещё долго бубнил себе что-то под нос, прихлёбывая прямо из бутылки и унимая подступающую дрожь.

Что уж там говорил председатель местным органам, Гришка не знал. Участковый, прибывший на место по заявлению председателя, увидел только пустой незапертый дом. Ни документов, ни фотографий, ни личных вещей, ни толстой цепи с тяжёлым железным кольцом. Аккуратно заправленная кровать в углу комнаты, да глубокие царапины на полу и стенах. На столе лежала чёрствая горбушка чёрного хлеба, заботливо укрытая чистым рушником.


(Продолжение следует)

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: