182

В музее Манчестера сама по себе начала двигаться статуя древнеегипетского бога

В Манчестерском музее внезапно начала двигаться небольшая статуя древнего бога Осириса, изготовленная в Египте примерно в 1800 году до нашей эры.

Дубликаты не найдены

+47
АХАХАХА , вы чего курили? да просто она двигается днём когда толпы народа, думаю банальная вибрация , и при том когда статуэтка заняла устойчивое положение этой вибрации стало не хватать и она перестала двигаться!
раскрыть ветку 15
+35
Да ну народ, какие вибрации, это всё мистика и магия! Я на РЕН-ТВ видел, там всё правда!
+9
Но ведь и не сказано что это мистические силы её двигают
+6
Просто Осирис в гробу вертится от вашего неверия!
+5
Британский физик Брайан Кокс, с которым консультировался Прайс, предположил, что движение вызвано "дифференциальным трением" каменного постамента статуи о стеклянную полку в витрине, где она стоит, вследствие небольшой вибрации, которую производят шаги посетителей. Однако куратор возразил, что раньше экспонат стоял на том же месте, но никаких сдвигов замечено не было. Кроме того, ему кажется странным, что фигурка движется точно по кругу.
раскрыть ветку 7
+11
Комментарий удален. Причина: данный аккаунт был удалён
раскрыть ветку 6
+3
Остальные-то статуи не двигаются.
раскрыть ветку 1
+2
ну бля потому что их закрепили либо они весят много
+2
Вообще-то, если присмотреться, то видно, что она двигается и тогда, когда уже народа в музее нету... А ещё после того как развернулась на 180, больше не поворачивается.
+1
Это называется вибрационный резонанс
+30
Озирис просто хотел осмотреться) А днем он двигается потому, что ночью превращается в Ра и идет убивать Апопа)
раскрыть ветку 3
+3
хорошая версия!
0
или он просто стесняется)
раскрыть ветку 1
0
За три с гаком тысячи лет его все просто достали)
+20
я один заметил, что она двигается, только когда рядом люди? так что вполне возможно, что кто то её двигал
раскрыть ветку 1
+6
тоже сразу увидел. кто-то мультик снял просто
+15

Теперь и в Манчестере!
Иллюстрация к комментарию
+8
возможно, что ролик сделан для привлечения внимания к музею
раскрыть ветку 1
+3
Не, люди настолько странные существа, что будут верить в любую сверхъестественную чушь , чем в банальную и простую правду.
+7
Уже выехали
Иллюстрация к комментарию
+5
Ну, ну а что. Из-за колебаний полки статУя начала крутиться. Это как карандаш, плывущий по столу из-за пидарасов с перфоратором за стеной
раскрыть ветку 2
0
Крик души?)
раскрыть ветку 1
0
Нет, просто случай из жизни. Шумоизоляционные наушники решают проблему просто прекрасно.
+4
Мде, странно, по меньшей мере.. если бы метро - почему же тогда остальные стоят как и прежде?
+4
богам в музее скучно. развлекаются потихоньку
+4
За день никто не заметил что экспонат повернут к ним задом...
+3
Ему просто надоело что на него все смотрят, сколько можно то уже)
+2
Под музеем случайно метро не проходит? или может строительные работы рядом? короче фэйк и бред.
+2
Иллюстрация к комментарию
+2
Он уже устал смотреть на этих людей! Ему надоело! Он хочет отпуска!

Это такая забастовка, скоро все статуи начнут так поворачиваться.
+1
Мне эта статуя напомнила вот этого вот кота.
Иллюстрация к комментарию
+1
слава богу Осирису!
+1
Шах и мат, христиане.
0
Печенюшка говорит, чтобы я поразил вас эрудицией, ну чтож.
Это люди виноваты: 1. Двигаеться она только днем. 2. Видать кроме задействованных в этом никто в музей не ходил т.к. заметили бы, что она повернута спиной. Вот.
0
РЕН-ТВ mode on
0
Она начала двигаться во второй день, до того как люди пришли.
0
Я понял: по видео видно, что статуя вращается только когда мимо ходят люди => очевидно, статуя использует энергию переменного тока людей для вращения.
-1
Ахах.
Ясное дело, что ерунда.
Зато на примере этой статуи можно классно издеваться над православненькими, потому что все их т.н. "чудеса" явно того же рода.
Похожие посты
115

Местные мы (рассказ, мистика, ВОВ) часть 1

Деревня осталась далеко за спиной и даже дым от горящих изб был почти не виден, но ощущение страха не проходило, держало крепко. С самого начала, с самого первого дня деревня эта показалась неправильной, необычной. И вроде бы всё как везде: дома с бревен сложенные, сады, живность, дороги топтаные коровьими копытами с присохшими лепешками. Люди тоже вроде бы обычные: в заношенных серых одеждах, платки у баб замотаны под подбородком по осеннему, ребятня грязная, стриженные кто под горшок, кто на лысо, дедки с самосадной махоркой и мужики… Вот тут то и надо было сразу задуматься! Откуда в военное время в деревне мужикам взяться? Все на фронте должны быть, а если кто и останется, так разве что калеки или шишки партийные. А тут простое, крепкое мужичье.

Потом уже и другие странности замечать стали: в деревне не голодали, погреба полны были, скотина опять же не тощая, не порченная колхозами. Самое же необычное таилось в избах: ни в одном доме по всей деревне не было ни единого портрета, ни единой фотографии Сталина! Нигде не было ни единой газетной вырезки с Лениным, ни одного красного полотнища, кроме протертой скатерти с обтрепанными в бахрому краями.

Деревенские делились провиантом справно, даже угрожать не приходилось, будто бы по-соседски. Бабы солдатню не гоняли, но и особенно близко к себе не подпускали, да и вообще – народ деревенский вел себя так, словно не с оккупантами рядом жили, а с заезжим людом.

Плохое началось на второй день, после того, как весь личный состав расквартировался в нескольких домах стариков, живших на околицы деревни. Ефрейтор Розенберг блажить начал, мол де мяса ему хочется – говядинки, да так, чтобы от пуза натрескаться. А брать, вроде бы как и не хорошо, деревенские и без того посильную помощь оказывают: яйца, курей, молочком поят – живи, как сыр в масле катайся. Короче, когда возвращалось стадо с выпаса, вышел ефрейтор на дорогу, приглядел коровку одну пегую да и саданул ей промеж глаз с винтовки. Мальчишка пастушок в крик, бабье галдеж подняло, мужики на пришлых тоже недовольно поглядывают, а один, видать хозяин коровки, подошел к ефрейтору и сказал что-то громкое, и, наверняка, обидное. Ефрейтор отмахнулся, вытащил нож с пояса, и к корове двинулся, он все с бока больше мясо любил. Мужик его за грудки хватанул и, еще разок чего-то сказанул, да как даст зуботычину! Розенберг в грязь отлетел, глаза ошалелые, пальцы по луже шарят – нож ищет. А мужик развернулся, к корове подошел, погладил по простреленной голове, помощь кликнул и втроем они тушу в сторону дворов поволокли.

Ефрейтор соскочил, с кобуры пистолет дернул, заорал как блаженный, руку задрал и выстрелил. Мужики даже не оглянулись, будто и дела им не было до этого стрелка. Солдатня, что вокруг собралась, смотрят, смеются – Розенберга никто не любил, дурак он, даром что ефрейтор. А Розенберг приметился и мужику тому в спину, в аккурат промеж лопаток пулю всадил. Мужика вперед толкнуло, ноги подломились, и упал он. Все разом притихли, только Розенберг орал еще чего-то радостно.

Один дед, жившей в крайней хате, сплюнул самокрутку на землю, вошел в дом, вышел с двустволкой, и без единого слова выстрелил поочередно с обоих стволов в ефрейтора. Розенберг схватился за живот, уставился глупо на деда, и тоже в грязь упал

Дед, словно бы и не произошло ничего, приставил ружье к косяку, уселся на ступеньки крыльца, достал кисет, сыпанул махорки в обрывок газеты, послюнявил. Старика застрелил капитан Рейхерт, застрелил в упор, ни о чем не спрашивая, не допытываясь.

На следующий день не проснулось четверо солдат. Они были целые, никаких следов насильственной смерти, ни колотых ран, ни сизых синяков удушения – ничего, абсолютно ничего, будто бы спят. Даже лица их были не привычно заострившимися, как у обычных мертвецов, а спокойные, только бледноватые слегка.

Сразу решили, что их отравили. Вспомнили, где они вчера харчевались, в какой избе, и отправились туда четверо солдат с Рейхертом во главе. Они выволокли из дома женщину, ребенка, лет десяти, бородатого, с диковатым взглядом мужика. Двое солдат держали их на прицеле, другие двое ливанули на стены дома бензином, зажгли. Дом загорелся сразу, будто не из бревен был, а из просушенного хвороста сложен. Как ни странно, ни мужик, ни баба кричать не стали, - стояли спокойно, смотрели, как горит их дом, а ребенок, так тот и вовсе – поднял с земли прутик и бросил его в пламя.

Тем временем остальные солдаты согнали к горящему дому всех деревенских, даже бабы с младенцами и те тут стояли. Притащили и четверых мертвых солдат, уложили. Офицер знаками показал, что солдат этих вчера тут покормили, сказал со знанием дела: «курка кушат». Народ молча проследил за пантомимой, никто и слова не сказал. Тогда капитан дал отмашку, резко выстроилось трое молодцов со вскинутыми винтовками, раздался залп. Выстрел был хороший, по пуле во лбу, точнехонько в серединке.

Люди не галдели и не кричали, посмотрели на дом горящий, на мертвецов, да и разошлись, к расстрелянным никто не попытался подойти.

Утром не досчитались двенадцать человек. Не было их там, где вчера спать ложились, а оказались все на заднем дворе, вповалку, так же как и те, вчерашние, рядышком лежат, открытые глаза бессмысленно смотрят в небо. У каждого отметина на лбу, будто ворон клюнул.

И ладно бы, если пулей – так нет же! Выглядит так, словно гвоздик ко лбу приложили и молоточком аккуратно тюкнули. Да и из дома их как вытащили? Ночью, меж своих, таких же спящих, мимо выставленного у входа на ночь дозорного. Ни шума, ни звука не было.

Капитан долго рядом с телами ходил, но ничего не говорил, только ноздри его широко раздувались. Потом караульного подозвал, спросил про ночь, тот головой помотал, мол де не видел ничего, не слышал. И можно было бы ему разнос устроить за то, что тот проспал, прошляпил вот этих, двенадцать мертвецов, да вот ведь незадача – капитан и сам ночью не спал, бессонница его одолела. Выходил ночью покурить несколько раз, да и в окно частенько поглядывал, а расквартировался то он как раз напротив этого злосчастного дома и видел, как ночью ходил караульный из стороны в сторону, как присаживался на лавочку, как от нечего делать шмайсер свой разбирал и собирал, как курил… Исправно караульный отслужил, не придерешься. Только как в такое поверить? В такую чертовщину: ночью, без единого выстрела, без единого писка дюжину солдат положили!

Как на смотрины деревенские подтянулись. Правда никто близко не подходил, но издали смотрели, обсуждали, а кто-то даже посмеивался. Этого капитан выдержать не мог.

Быстро грянули команды, скоро метнулись солдаты к собравшимся, выловили в толпе мужиков сколько нашли, подогнали к дому. Толпа разом притихла, все ожидали, что будет дальше. Только где-то у кого-то в доме ребенок маленький заплакал громко.

Капитан ухватил одного из мужиков за шиворот, подтащил к мертвецу, толкнул с силой, мужик упал на колени едва не клюнув носом в мертвеца. Капитан вырвал из кобуры люггер, ткнул мужику в затылок и закричал на русском:

- Кто?

Мужик что-то затараторил сбивчиво, попытался оглянуться.

- Кто? – вновь закричал капитан, надавливая сильнее стволом в затылок.

Мужик примолк на секунду, а затем показал через плечо кукиш капитану. Рейхерт выстрелил. Никто не голосил, никто не кричал, все молча смотрели.

Быстрой, дерганной походкой, подошел к следующему мужику, ухватил его за ворот, ткнул пистолетом под подбородок, и в глаза закричал:

- Кто?

Мужик улыбнулся щербато, посмотрел на Рейхерта искоса, с хитрецой в глазах, и промолчал.

- Кто? – уже в бешенстве заорал капитан мужику прямо в лицо, отчего-то подумав, что мужик то выше него будет, а то что глаза у них на равных, так только из-за того, что Рейхерт выше по укосу стоит.

Мужик не ответил, только продолжал косить глазами и все так же щербато улыбаться. Рейхерт выстрелил, лицо заляпало кровью. Мужик упал прямо, как стоял, щербатая улыбка его с лица так и не сошла. Рейхерт утер лицо.

- На колени их! – приказал Рейхерт солдатам, те ударили прикладами по спинам, по ногам, деревенские мужики попадали на колени. Рейхерт прошел вдоль выстроенных в ряд людей, поглядывая им в лица. Все смотрели на него исподлобья, но вот что странно, никто не боялся, и вроде бы даже и не злился. Спокойные они были, а некоторые так и вовсе – веселые чуть. Улыбались ему, а может и щерились, кто их русских знает…

- Цельсь! – солдаты вскинули оружие, стволы уперлись в затылки людей. Никто, из тех, кто стоял на коленях, не вздрогнул, не закрыл глаз, Рейхерт не верил своим глазам. – Огонь!

Грянуло громко и многоголосо. Мужики мешками повалились вперед.

- Трупы убрать, - приказал капитан, пряча люггер в кобуру, увидев, что солдаты хватают мертвецов за ноги, распорядился брезгливо, - Да не вы, этих заставьте, - кивнул в сторону собравшихся.

Солдаты взялись за дело: бабы, под прицелом автоматов, по двое оттаскивали мертвецов в сторону, к тихой, с заболоченными берегами речке, и укладывали там. Кто-то из стариков уже подогнал туда длинную скрипучую телегу без бортов, и стоял, облокотившись о дерево и покуривая самокрутку. Никто не ревел, никто не голосил, никто не кричал. Все было спокойно, будто не мертвецов убирали, а мешки с мукой грузили.

- Странные они какие-то, - сказал капитану рядовой Райс, давая Рейхерту прикурить, - вы когда-нибудь таких видели?

- Нет, - покачал головой Рейхерт, - никогда.

- Вот и я тоже.

- Райс, а ты ведь тоже в этом доме спал?

- Да.

- А где?

- А у дверей, в сенях.

- Слышал хоть что?

- Ничего. Всю ночь как блаженный спал. Правда когда собака забрехала проснулся, и все.

- И все… - повторил капитан, затянулся еще раз, бросил курящийся бычок в траву.

- Знаете что, капитан, - панибратски обратился Райс к Рейхерту, - уходить отсюда надо.

- Тебе спать надо, - зло ответил Рейхерт, - тебе сегодня первому дежурить.

- Есть! – отчеканил Райс, развернулся на каблуках и строевым шагом отправился к дому. Спать.

Рейхарт злился. На себя в первую очередь. Он и сам понимал, что уходить отсюда надо, да что там уходить – бежать! Марш бросок в полной выкладке отсюда и до вечера, причем солдаты еще и спасибо потом за это скажут, вот только нельзя этого делать. Приказ был: деревню держать до подхода основных сил. По возможности сохранить население, для сохранения продуктовой базы. Так что даже если захочешь, нельзя всех к стенке поставить, нельзя…

А сегодня ночью он решил держать оборону. Сегодня ночью спать не будет никто! Все будут при оружие, а если кто носом клюнет, то под трибунал!

Мертвецов убрали к полудню, могилы для них бабы выкопали ближе к вечеру, землей засыпали, когда смеркалось, по домам по темноте разошлись.

Показать полностью
32

Призраки отеля «Шхуна»

В английской деревушке Алмунд находится небольшая сельская гостиница, переполненная призраками. На протяжении веков призраки появлялись в коридорах и комнатах гостиницы, наводя ужас на постояльцев.


Все эти кошмары происходят и сегодня. В отеле «Шхуна», графство Нортумберленд, Британия.


Немного истории

Отель «Шхуна» построен в шестнадцатом веке. В те времена это был захудалый постоялый двор, где останавливались контрабандисты, беглые убийцы и бродяги. Специфичность постояльцев, нередко совершавших насилие, создали будущему отелю дурную славу. Стены отеля хранят мрачные истории самоубийств, семейных расправ и убийств. Неудивительно, что «Шхуна» считается местом обитания множества призраков.


Мистический мир старого отеля

История встреч с призраками в стенах отеля «Шхуна» насчитывает три тысячи случаев. Общество исследования психических явлений назвало «Шхуну» самым «призрачным» отелем в стране. С мнением авторитетного сообщества ученых, занимающегося исследованиями паранормальных явлений с 1882 года, сложно спорить. Присутствие в отеле призраков оправдано его непростой, кровавой историей. Нынешние хозяева «Шхуны» хранят старинный журнал, в котором описаны встречи с 70 разными призраками.


Многовековая история отеля с призраками не закончена. За последние десять лет паранормальная активность в «Шхуне» только возрастает.


Черный силуэт

Одним из самых страшных случаев встречи с призраком в отеле «Шхуна» признано наблюдение за темной фигурой, быстро вылетавшей из 20 номера и проходившей сквозь расположенную напротив дверь пожарного выхода. Появления этого призрака повторялись неоднократно - и его поведение никогда не менялось. Кроме одного раза.


В тот раз случайными свидетелями появления темной фигуры стали двое служащих отеля. Увидев это явление, они были напуганы, как вы можете себе представить. Однако служащих пришли в еще больший ужас, когда темная фигура повернула голову в их сторону и начала быстро приближаться к ним. Охваченные паникой, они бежали прочь.


Рассказ служащих о встрече с призраком не был принят на веру. Управляющий отелем предположил, что в «Шхуну» проник посторонний (возможно, вор в черных одеждах и маске), и отправил охранников проверить верхние этажи. Как и ожидалось, охранники никого там не обнаружили. Дверь пожарного выхода оказалась закрыта. Проникнуть в отель другим путем посторонний не мог.


Этот случай так и не получил естественного объяснения, но подкрепил истории о призраках отеля «Шхуна».


Ужасы номера 28

Большинство номеров отеля отмечены сообщениями о проявлении призраков, однако больше всего подобных сообщение собрано о номере двадцать восемь. На то есть причина. Именно в двадцать восьмом номере свершились множество случаев самоубийств, убийств и семейных разборок. Постояльцы номера сообщали о звуках детских голосов и плача, женских криках, подавляющем чувстве страха и ощущении незримого присутствия чего-то сверхъестественного.


Невидимые «жильцы» 16 и 17 номеров

Эти два номера играют не последнюю роль в рассказах о появлениях призраков. Постояльцы обоих номеров часто видели нечеткие фигуры, стоящие ночью у изножья кроватей. Замечали их и днем - в коридоре, причем эти призраки всегда держатся неподалеку от номеров 16 и 17 (будто привязаны к ним). Загадочность в эту историю привносит и то, что номера 16 и 17 когда-то были одной комнатой, разделенной стеной на две равные половины. Раздельные комнаты связывала дверь, которую во время перестройки постоялого двора под отель оставили на месте. Закрытая и заклеенная обоями, дверь стала потайной. Постояльцы не подозревают о ее существовании, и администрация отеля никогда не расскажет им об этом.


Нам уже известно: проявления призраков в 16 и 17 номерах однозначно схожи. Не связано ли это сходство с тем, что эти номера некогда были одной комнатой? И если связано, то что произошло там в прошлом? Вероятно, жестокая резня или разборка между контрабандистами. Правда скрыта прошедшими веками и узнать ее невозможно.


Тайна 16 и 17 номеров остается неразгаданной. Часть этой загадки - призрак маленького мальчика. Появляясь изредка, он поочередно стучится в двери 16 и 17 номеров, а после исчезает. Время от времени призрак мальчика меняет поведение: он бегает по коридору и стучит во все двери. Бывает, постояльцы открывают на стук, - и никого за дверью не обнаруживают. Некоторым удается услышать быстро удаляющийся топот маленьких ножек. В пустом коридоре.


Беспокойная троица

В номерах 28, 29 и 30 тоже наблюдалась паранормальная активность. Их постояльцы слышали множество звуков, таких как стуки, удары и шепот. Нередко они испытывали чувство беспричинного страха, внезапные головокружения и резкое ухудшение самочувствия. За пределами номеров негативное воздействие на постояльцев моментально прекращалось.

Общество исследования психических явлений провело во всех трех номерах ряд экспериментов. Ученым удалось записать стуки и удары по стенам, и шепот, но происхождение этих звуков установить не удалось. По заключению Общества, зафиксированные в номерах явления похожи на признаки присутствия полтергейста. Вывод ученых подтверждается тем, что полтергейст никогда не проявляется в осязаемом облике, но обнаруживает свое присутствие созданием различных звуков.


Солдат и горничная

Эти призраки считаются самыми безобидными. Появляются они редко, и не причиняют никакого вреда - кроме страха, который может вызвать внезапная встреча с ними. Призрак солдата проходит по всем коридорам отеля, словно несет караул, а горничная спускается по лестнице третьего этажа, и тает в воздухе на последней ступеньке.


История переведена с английского и художественно обработана. Оригинальней материал доступен по ссылке: https://www.hauntedrooms.co.uk/product/the-schooner-hotel-al....

Показать полностью
144

Случаи из практики 21 (Голоса в голове)

Мужчина, 34 года:


— Я больше так не могу! – клиент спрятал лицо в ладонях и едва слышно пробормотал. – Они сведут меня с ума.


— Кто они?


— Призраки, - отозвался он, продолжая смотреть на меня сквозь пальцы. – Такое ощущение будто они и сейчас наблюдают за мной.


— Можете быть спокойны – мы тут совершенно одни, - успокаивающим голосом сказала я. – Расскажите все по порядку.


— По порядку? – эхом отозвался он. – Попробую…


Я тогда только вернулся из армии, нашел девушку – не срослось, потом другую, и так далее. В конце концов, Она нашла меня сама – остановилась и подобрала прямо на дороге, когда я без копейки в кармане пытался вернуться домой после очередного приключения. Мы разговорились, потом начали встречаться и, подождав пару месяцев, Лена рассказала, что она - ворожея. Вы знаете, что это значит?


— Она занимается колдовством?


— И многим, многим другим, - кивнул он. – Она не создавала впечатление какой-то ненормальной, и я не придал этому значения. А потом Лена предложила помочь ей – требовался надежный человек, который мог бы помочь нагнетать обстановку и заодно решать проблемы с недовольными клиентами. Сумма за эти услуги оказалась раза в три больше, чем та, что мне предлагали на тогдашней работе, поэтому я согласился. Как оказалось, требовалось находится в соседней комнате, прослушивать разговоры с посетителями и в нужный момент включать что-то из реквизита – ну там, запись с едва различимым шепотом или гадальный шар. Поначалу было немного жутко – особенно от всего того, что Лена говорила и делала, но со временем я привык.


— И при этом вы поддерживали отношения?


— Больше того – мы поженились. Правда в тайне – она не хотела, чтобы об этом кто-то узнал. Понимаете, это могло повредить ее образу.


— Раз вы на это пошли, значит окончательно свыклись с ее паранормальными способностями?


— Знаете, я все это время так и не был уверен в том, что они у нее вообще есть, - честно признался он. – По телевизору же постоянно показывают психологов, которые делают примерно то же самое что и она, при этом не являясь колдунами. Собственно говоря, поэтому я и пришел именно к вам. Где-то несколько месяцев назад я начал слышать голоса, причем совершенно отчетливо!


— Чьи голоса? Что они говорят?


— Я не знаю этих людей, но порой они шепчут очень интересные вещи. Так я узнал, что моя супруга уже была замужем, или что наш последний клиент переписал на Лену все свое имущество. После этого я почти перестал спать и есть, а в голове появились жуткие мысли: почему она не рассказала про первого мужа, как стала ворожеей в таком молодом возрасте, по какой причине выбрала именно меня? Я уже готов все бросить и уехать, но…


— Вы боитесь ее?


— Да… - глухо ответил мужчина.

Показать полностью
206

Поджигатели (часть 2 из 2)

Поджигатели (часть 1 из 2)


Живой и подвижный мальчонка притих, стал мало разговаривать и как-то замкнулся в себе. Я надеялся, что это временно и скоро пройдёт, но в голове крепко засел страх, что изменения связаны с кислородным голоданием, и в мозге его погибли важные клетки, а последствия этой гибели необратимы.


– А если с его мозгом всё нормально, просто он увидел там призрака? – предположил мой лучший друг, когда я облегчил душу, рассказав ему про нашу прогулку.


– Призрака? – скривился я, – Какого ещё призрака?


– Солдата-поджигателя. Или любого другого. Мало ли призраков может шляться по заброшенным казармам?


– Ты веришь в них?


– Ну да! Я же тебе тысячу раз рассказывал, как видел привидение двоюродной бабушки после её похорон.


– Да помню.


– К тому же, вы оба слышали, как в подвале кто-то ходил. А дверь-то замотана проволокой.


Я задумался: если он действительно увидел там что-то потустороннее, а не упал в обморок от недостатка кислорода, то, стало быть, никакие клетки в его голове не погибли. И со временем он станет таким, как прежде. На мгновение мне даже захотелось в это поверить.


В четверг я прогулял уроки и вместо школы отправился в «Немезиду» – по утрам в будний день там почти никого (если, конечно, вообще открыт), и поэтому за час просили в два раза меньшую цену, чем обычно. Время с девяти до одиннадцати пролетело незаметно, растворившись в виртуальной реальности сказочного Майами, с его вечнозелёными пальмами, аккуратно подстриженными клумбами, восходящим над лазурным океаном солнцем и солёным ветром, треплющим гавайскую рубаху Томми.


Постепенно стали подтягиваться другие ребята, занимать компьютеры и очереди к ним, так что мне пришлось продлить время ещё на два часа, чтобы гарантированно застолбить за собой место. Я вышел на улицу подышать свежим воздухом и увидел шагающих по тропинке младшеклассников с ранцами на перевес – тропа вела к той самой заброшенной части. Мальцы казались знакомыми, но со спины я не мог их хорошенько рассмотреть до тех пор, пока один из них, тот, что шёл первым, не обернулся, осматриваясь по сторонам, – вот тогда я и узнал в нём сводного брата, а в остальных троих – его дворовых друзей. Не знаю, заметил ли он меня, но виду не подал и продолжил путь.


Какого он там забыл? Мало ему, захотел ещё попробовать? К тому же они явно сбежали с уроков, что для них не по годам дерзко. Я колебался, размышляя, стоит ли догнать их и забрать Виталика домой – вот только сам-то туда не собирался. Так что я вернулся в клуб, решив, что, как только кончится время, отправлюсь в часть и заберу искателя приключений. Но затем подошли мои друзья, я забыл про сводного брата и ушёл гулять до самого вечера.


Вернулся я в половину девятого и застал мальчишку за уроками. Когда спросил его, что он вместе с друзьями делал в заброшенной части, он, смотря мне в глаза, совершенно спокойно ответил:


– Я не ходил туда. Ты что-то путаешь. Уверен, что это был я?


– Конечно, уверен! Я дурак по-твоему?


– Нет, я не считаю тебя дураком. Но и в часть я не ходил. А сейчас извини, мне надо делать уроки.


Ясно, что сводный брат врал самым наглым образом, и, поскольку он не спросил, откуда мне известно о его посещении части, стало быть он заметил меня, когда оборачивался. Но его абсолютное хладнокровие и уверенность сбили меня с толку и, растерявшись, я оставил его в покое.


За ужином родители рассказывали, что в городе резко участились случаи поджогов. Ничего серьёзного, горели в основном мусорные контейнеры во дворах, несколько брошенных дачных избушек на окраине, пара сторожек. Но власти всё равно обеспокоены, они считают, что это дело рук шайки подростков, ведь, кто знает, что они подожгут в следующий раз? Это особенно опасно, учитывая, что до трети всех многоквартирных домов в городе – деревянные (как и наш), и спалить такой ничего не стоит. Поэтому мы с Виталиком должны проявлять бдительность и, если перед нашим домом ошиваются подозрительные люди, сообщить об этом кому-нибудь из взрослых.


Я внимательно наблюдал за реакцией сводного брата на то, что говорили родители, рассчитывая, что он как-нибудь выдаст себя. Но нет, ни один мускул не дрогнул на его лице, мальчик со всем соглашался и поддакивал родителям, но, делая это, как мне показалось, картинно и наиграно.


С мальчишкой мы перестали разговаривать, и я совсем наплевал на то, где он и чем занимается, ходит ли в школу или дни напролёт торчит в подвале заброшенной казармы, – главное, что он возвращался до прихода родителей.


«Почему я должен с ним возиться, он мне даже не родня, – размышлял я, – Пусть делает, что хочет. Моей вины в том, что он изменился, нет. С головой у него тоже всё в порядке, кислородное голодание тут не при чём. У него есть родная мать, она пускай и беспокоится».


Дальше события развивались стремительно, и про шайку подростков-поджигателей заговорил весь город. Как и предполагалось, им довольно быстро надоело поджигать заброшенные, никому не нужные избушки. Они, как самые настоящие живодёры, ловили бездомных или просто выпущенных погулять домашних животных, обливали горючим веществом и поджигали. Их обгорелые тушки находили по всему городу, но ни у одного чудовищного акта не нашлось свидетелей, никто не видел, как подростки измывались и поджигали несчастных питомцев. Рассказывали, что одна девочка вышла искать запропастившуюся во дворе кошку, но искать не пришлось: кошка, вся в огне, прибежала к подъезду и, побившись в агонии, умерла на глазах у своей хозяйки.


Существовала версия, что никакой шайки поджигателей нет, а поджоги – дело рук одного взрослого человека, недавно выпущенного из психбольницы. Кто-то говорил про вернувшегося в город солдата-поджигателя, что пропал после поджога ныне заброшенной части, чтобы за что-то отомстить.


Я не был уверен, что сводный брат замешан в поджогах, но имел основания его подозревать. Набравшись смелости, я решился всё обсудить с отцом, возможно, даже рассказать про случай в подвале. Но отец не воспринял мои слова всерьёз и лишь отмахивался, а, когда я вскользь упомянул про слухи о солдате-поджигателе, так вообще взбесился. Я понял, что зря затеял беседу, и быстренько её закончил.


Глубокой ночью, сквозь сон, я слышал, как Виталик возился в комнате, будто бы сперва одеваясь, а потом, чуть позже, раздеваясь и укладываясь в постель. Затем я проснулся, не сразу осознав, почему. Мальчишка лежал ко мне спиной, с головой укрывшись одеялом. И тут я понял, что не так: комнату осветило ярко-оранжевое зарево, которое могло означать только одно – горит дом напротив. И действительно, деревянный двухэтажный дом горел, с каждым мгновением всё сильнее поддаваясь пламени. Лопались стёкла, хрустела крыша, обитая шифером, люди выбегали в ночных рубашках и ночнушках, а затем возвращались, чтобы вынести что-то из имущества.


Я разбудил отца, и он бросился помогать соседям. Заверещали сирены пожарных машин, но все понимали, что шансов потушить огонь, пока он не уничтожит весь дом, нет. С рассветом от него остались лишь кучи пепла и сажи, погоревшей домашней утвари, да огрызки оштукатуренных стен. Погибли в пожаре два человека: старушка, не сумевшая выбраться и задохнувшаяся в дыму, и мужик, который старался спасти побольше вещей из своей квартиры, но был прибит горящей балкой.


Погорельцев разместили в общежитиях, кто мог – поселился у родственников. В городе ввели комендантский час для несовершеннолетних. Жильцы всех деревянных домов города организовали еженощный посменный караул. В первую ночь после поджога заступил мой отец вместе с парнем из соседнего подъезда, и эту ночь ничего не произошло ни в нашем доме, ни вообще в городе.


Теперь я не сомневался, что этот поганец Виталя если и не сам поджог соседский дом, то уж точно этому так или иначе поспособствовал. Я попытался поговорить с ним об этом, но хитрец и на этот раз прикинулся, что ничего не понимает, и вообще пригрозил, что пожалуется на меня матери.


Я решил, что не спущу с него глаз, и ночью буду чуток к каждому скрипу его кровати. На вторую ночь тоже всё обошлось без происшествий, и малец спокойно спал. А вот третьей ночью он ускользнул из дома, собравшись без единого шума; когда я проснулся, в постели его уже не было. Не знаю, почему, но я точно знал, где искать – в подвале заброшенной части, куда я в одиночестве и отправился.


Я, как и Виталик, спокойно прошёл мимо единственного часового, который дрых, развалившись на лавочке у подъезда. Мной двигала исключительно злоба, и я собирался хорошенько навалять гадёнышу. Я должен его остановить и, желательно, найти доказательства его причастности.


Пробираясь по опустевшему ночному городу, я два раза едва не попался на глаза милиционерам, патрулировавшим улицы на УАЗе. Также пришлось убегать от мужика, который сперва шёл за мной две улицы подряд, а потом стал что-то орать и бросился в погоню. Благо, он довольно быстро перестал меня преследовать.


И вот я добрался до заброшенной части. Конец октября, уже довольно холодно, но я, разгорячённый бегом и возбуждённый опасностью, не чувствовал его. Я осторожно шагал по плацу, залитому лунным светом, и в реальность происходящего верилось с трудом.


Из подвала доносился слабый, дрожащий свет – фонарика или свечи. Я, стараясь не наступить на хрустящее стекло, аккуратно спустился по лестнице. На трубах, на полу стояли маленькие свечки, противоестественно освещая грязный, прелый подвал. Я двинулся направо и скоро услышал голос брата, но не смог разобрать слов. Он исходил из просторного помещения, в центре которого, облизывая потолок, полыхал огромный костёр. Вокруг него, как ученики вокруг учителя, на коленях расселись мальчишки. Ближе всех к пламени сидел Виталик и с закрытыми глазами вещал, точно дельфийский оракул.


Вместе со сводным братом я насчитал двадцать человек. Неразумно было выдавать своё присутствие, но я это сделал, убеждённый, что десятилетки они и есть десятилетки, пусть их и целая толпа.


– Вы чего тут собрались, уроды? – крикнул я и вошёл в комнату.


Двадцать пар глаз тупо смотрели на меня, не моргая. Я растолкал всех марионеток на своём пути, поднял с пола палку, чтобы вытолкнуть из костра горящие поленья и по отдельности затушить. Но марионетки тут же набросились на меня. Первые двое отлетели, как сбитые кегли, а у третьего что-то хрустнуло. Один прыгнул на меня сзади и вцепился в волосы; другие схватили за ноги и пытались повалить. Боковым зрением я увидел, как Виталик схватил кусок трубы и замахнулся, но, обвешанный мелкими гадёнышами как елочными игрушками, я не смог уклониться. Первый удар меня слегка оглушил и вызвал вспышку ярости; тут прилетело с другой стороны, снова Виталик, ещё и ещё… и комната поплыла. Я упал перед костром и, теряя сознание, смотрел на извивающиеся в диком танце лоскуты огня.


Язычок пламени задрожал, сжался и возник на коричневой спичечной головке; я почувствовал запах серы и прогорающей древесины. «Где я? Это сон? Или я мёртв?» – эти вопросы копошились в голове, пока солдат сидел на подоконнике перед открытым окном, курил и чиркал спичками, позволяя каждой догореть и обжечь пальцы. Докурив, он выбросил «бычок» в окно с решетками и вышел из умывальника. Из тёмного кубрика раздавался храп и редкое поскрипывание шконок – рота спала. В кабинете сидели три офицера и пили водку, закусывая чёрным хлебом, луком и шпротами. Одного из них, окосевшего, с красным лицом и с такой же красной повязкой «Дежурный по полку» на руке, я сразу же узнал. Сложно не узнать родного отца.


Солдат ходил в парк, в вёдра сливал «солярку» из КАМАЗа и тащил их на этаж. Я видел это отстранённо, со стороны. Нечто среднее между сном и просмотром телевизора в тёмных очках. Он спустился в подвал, чтобы перекрыть воду, а затем занёс на этаж последнее, пятое ведро, и изнутри запер дверь на ключ. Офицеры, тем временем, совершенно пьяные, дремали за столом. Солдат стулом подпёр дверь их кабинета и принялся расхаживать по кубрику, разливая топливо и растирая его шваброй по полу. Остатки «солярки» он выливал на стены, шкафы, деревянные двери, стенды, информационные щиты. Затем он натянул на себя ОЗК, противогаз, поджёг бутылку наподобие коктейля Молотова и забросил её в кубрик.


Пламя распространилось мгновенно, и началась паника. Кто-то из солдат пытался тушить пожар, сбивая огонь простынями, кто-то открывал окна, но запоры на металлических решётках не поддавались. Звали дневального, чтобы он достал шланг, надел его на кран и, открыв воду, тушил пожар. Но дневального не дозвались, и несколько солдат пробрались через пламя к умывальнику, где увидели, что воды нет. Офицеры выбрались из кабинета и, почти протрезвевшие, стали раздавать приказы, но их никто не слушал. Солдаты стихийно разделились на группы, и каждая из них пыталась выбраться из горящего здания по-своему. К моменту, когда одновременно удалось выбить дверь и выдавить одну из решёток на окне, многие потеряли сознание, надышавшись дымом.


В числе тех, кто прошёл через дверь, оказался и поджигатель, только он вышел не на улицу, а юркнул в подвал. Дежурный по полку, мой отец, заметил его, спустился за ним и нашёл в одной из захламлённых кладовок. Поджигатель выхватил штык-нож и бросился на него. Завязалась борьба, которая закончилась тем, что солдат напоролся на свой же нож. Дежурный проверил пульс, но не нащупал его: солдат был мёртв. Тогда он отнёс тело к разводке водоснабжения, пролез под толстыми трубами и втащил за собой труп, засунув его в щель между полом и стеной…


Я очнулся от острой боли в шее: проклятая крыса вгрызлась в неё длинными, кривыми резцами. Отцепив тварь, я со всей силы швырнул её в стену; с мерзким писком и хлюпающим звуком она врезалась в бетонную поверхность и медленно сползла вниз. В пустой комнате догорел костёр, лишь головешки пульсировали красноватым цветом. Укушенное место болело, из него немного подтекала кровь, и я хотел прижечь рану раскалённым углём, но одумался. Я уже собирался выбираться, как вспомнил про тело солдата, якобы спрятанное отцом. Вооружившись фонариком, я стал искать это место и довольно быстро нашёл. Забравшись под трубы, я дополз до той самой щели и застыл, увидев мумифицированный труп солдата в истлевшей военной форме.


Я поскорее выбрался из подвала и, оказавшись на улице, поразился очередному зрелищу: над городом вознеслось оранжевое зарево и огромное облако дыма. Город горел.


Ревели сирены пожарных, полицейских машин, машин скорой помощи; к тушению привлекли всех, кого только можно. По всему городу, словно факелы или спички, полыхали деревянные дома, без шансов на спасение. Полуголые люди стояли перед кострищем, наблюдая, как жадная, беспощадная стихия пожирает их жильё и имущество; кругом плакали, кричали, ругались, плач переходил в истерику и пронзительный вой.


Слабо помню, как встретил перед нашим догорающим домом отца и обезумевшую от беспокойства за Виталика приёмную мать, как пытался что-то им объяснить, рассказать. Наутро город превратился в задымлённую вонючую клоаку с тлеющими развалинами сгоревших домов, но этого я не увидел: в бреду и лихорадке, с температурой под сорок, я попал в больницу.


Крыса заразила меня острым инфекционным заболеванием, а за этой инфекцией последовало воспаление лёгких, так что я провёл на больничной койке полтора месяца. На всю жизнь я запомнил одну из многих галлюцинаций, что посещали меня во время болезни: я качаюсь по небу на огромных качелях, а под ногами разгорается пламя, и чем сильнее оно горит, тем ниже опускаются качели, и как только я ощущаю прикосновение огня, качели взмывают вверх, и всё начинается заново.


Всего в ту ночь сгорело двадцать три дома. Всех, участвовавших в поджогах, поймали либо на месте, либо позже, после того, как те сдали своих товарищей. Главарь шайки, Виталик, на глазах у жильцов, выбежавших из загоревшегося дома, бросился в самое пекло и больше не выходил, сгорев заживо.


Отношения отца со своей новой женой разладились и завершились разводом. Она считала, что я должен был лучше следить за её сыном и потому виновен в его гибели. После выздоровления я вернулся в нашу квартиру в панельном каменном доме, правда, ненадолго: отцу предложили повышение в другом городе, и он согласился.


Я много думал о том, что мне привиделось в подвале, о трупе солдата; в итоге я рассказал отцу всё как есть. Он немало удивился, но не стал отнекиваться и подтвердил всё, что я видел. Про существование щели в подвале он знал давно, и сразу же решил спрятать в ней тело. Он посчитал, что его могли обвинить в убийстве солдата; тем более, что после пожара в казарме во время его дежурства, ему сулило увольнение в лучшем случае. Так и получилось. Из армии его уволили, а гибель солдата осталась тайной, поэтому он до сих пор считался дезертиром, пропавшим без вести.


За день до отъезда я отправился к руинам дома, где погиб мой несостоявшийся сводный брат. Обгоревшие останки дома покрывал слой нетронутого белоснежного снега; из-под него выглядывали ритуальные венки с искусственными цветами. Помимо Виталика, свою смерть при пожаре здесь нашёл ещё один человек.


Я вспоминал тот злосчастный поход в заброшенную часть; то, каким Виталик был до и каким стал после. Определённо, отчасти во всём виноват и я. Чем дольше я стоял перед сгоревшим домом, тем сильнее ощущал себя непрошенным гостем. Я нащупал во внутреннем кармане зажигалку – ту самую, которую купил для мальца, достал и, пару раз чиркнув, бросил к одному из венков.


– Она твоя, – произнёс я и побрёл домой.

Показать полностью
287

Поджигатели (часть 1 из 2)

Когда мне было четырнадцать, отец, вдовый отставной офицер, решился на новый брак. Казалось, всё складывалось идеально, как в доброй семейной комедии: я получаю хоть и приёмную, но мать, а её десятилетний сын – крепкую отцовскую руку и старшего брата в придачу. Вот только киношного сюжета, где герои вместе проходят через весёлые приключения, сплачиваются и становятся полноценной семьёй, не получилось. Получился другой.


Торопиться и сразу покупать общее жильё мы не стали, план был прост и разумен: мы переезжаем из своей «однушки» в их «двушку», спокойно живём, привыкаем друг к другу, а затем продаём обе квартиры и приобретаем общую трёхкомнатную.


Нельзя сказать, что после того, как мы стали жить вместе, для меня очень уж многое изменилось. Мачеха не вмешивалась в мои дела, не навязывалась и вообще мало мной интересовалась – меня это вполне устраивало. Отец же, видимо, не собирался сразу «строить» мальчишку, а думал дать ему время привыкнуть и принять новый уклад жизни, после чего аккуратно принимать в нём участие. Поэтому, а ещё по причине того, что родители до позднего вечера пропадали на работе, на меня возложили обязанности и старшего брата, и няньки.


С мальчишкой Виталиком мы учились в одной школе, и покровительству старшеклассника он только порадовался. Мне не хотелось возиться со шкетом целый день, поэтому я ограничил круг своих обязанностей: если у нас совпадает время, забираю его после уроков, если нет, он идёт сам, отмечается передо мной, что пришёл, и может быть свободен до девяти вечера. Родители, вернувшиеся домой после тяжёлого рабочего дня, должны увидеть его за выполнением «домашки» – сытого, причёсанного, желательно не пропахшего дымом, и всем довольного.


Виталику такой распорядок хоть и пришёлся по душе, но он всё равно умудрялся нет-нет да и нарушать договорённости, не являясь к условленному времени. Тогда я искал его во дворе и чаще всего находил в небольшом леске неподалёку в компании друзей. Они любили жечь костры всегда и везде, особенно по вечерам, перед тем, как наставало время расходиться по домам. Садились вокруг него и сидели, как заворожённые таращась на пламя. Каждый раз мальчишка оправдывался тем, что залюбовался огнём и потерял счёт времени. Хорошо, что под вечер они возвращались ближе к дому, иначе я бы ни за что не нашёл сводного брата, пока он сам не соизволил бы вернуться. Днём, после школы, они лазили по всякого рода «заброшкам», которых в городе хватало, по паркам, каким-то промзонам, недостроенным гаражам, по ближайшей лесополосе и ещё не пойми где.


Однажды, промозглым субботним утром, после семейного завтрака, нас с Виталиком отправили «погулять часов до шести». В выходной день бродить под дождём с пятиклашкой – последнее, чем мне хотелось бы тогда заниматься, но я изменил мнение после того, как отец полез за бумажником и протянул мне тысячную купюру.


– В кино там сходите, я не знаю.


Отец, наверное, забыл, что кинотеатр сгорел год назад, а даже если бы и не сгорел, то в него бы мы точно не пошли: там показывали никому не интересную ерунду, непонятно откуда они вообще брали эти фильмы. Ну да бог с ним с кинотеатром, ведь у меня на руках целая тысяча рублей! Для школьника огромные деньги по тем временам.


И вот мы с Виталиком отправились в мой любимый компьютерный клуб, один из двух в городе. Пока парнишка о чём-то болтал, я прикидывал, во что бы поиграть: ГТА Вайс Сити, Селебрити Дэдматч или, может быть, Нид фор Спид: Андеграунд? Или Кол оф Дьюти? И оплатить ли компьютер для братца или пусть посмотрит, как я играю? Денег прорва, пусть и малец развлечётся.


Когда я заметил толпу возле входа в подвальное помещение клуба, восторженное настроение моё немного помрачнело. Совсем вылетело из головы, что по выходным народу бывает много, пусть и большинство из тех, кто околачивается рядом, приходят без гроша – просто поглазеть, напроситься кому-нибудь из игроков в помощники и советчики. Я велел Виталику ждать у входа, а сам полез в душное, битком набитое помещение. Встретив по пути нескольких знакомых ребят, я добрался до столика администратора – вечно усталой и злой девицы лет двадцати. Она носила одни и те же мешковатые светло-синие джинсы, кофту-балахон, редко мыла русые волосы, до мяса обкусывала ногти на руках и отчаянно ненавидела посетителей.


– Какой ближайший? Плачу сразу за три часа! – уверенно отчеканил я.


Девушка выдержала паузу, подняла на меня полные презрения глаза и фыркнула.


– Какой деловой! Ближайший освободится через час, на него есть бронь на два как минимум.


– А остальные?


– А что остальные? Кто через полтора, кто через два, за ними тоже занято.


– Ясно, – с горечью ответил я и стал выбираться из душного клуба.


Вот чёрт! В кои-то веки появились деньги, трать – не хочу, а тут такая неудача.


– Ничего нам тут не светит, Виталька! Пошли дальше.


Дальше – это компьютерный клуб со странным названием Немезида, среди завсегдатаев просто Зина, – заведение сомнительной репутации, но пользовавшееся, тем не менее, определённым спросом. Никто не знал график работы клуба – он открывался и закрывался, когда того хотел администратор; компьютеры вечно тормозили, перегревались – рассказывали, что один раз даже горбатый монитор взорвался, словно его начинили взрывчаткой; запросто могло отключиться электричество, а резервного источника питания не было; в помещении по углам шуршали мыши, и постоянно чем-то воняло.


Мы прошли через весь город под противным моросящим дождём лишь для того, чтобы увидеть: клуб закрыт. Я отчаянно подёргал за ручку и остервенело попинал ногой в металлическую дверь, оставив на ней следы грязных подошв.


– Куда теперь? – спросил сводный брат.


– Не знаю. Пошли в магазин что ли, купим поесть.


В ларьке мы взяли по чебуреку и беляшу, несколько пачек чипсов, сухарики и шоколадки, лимонад. Рядом с Виталькой я чувствовал себя увереннее, почти что взрослым. И потребовал пива. Продавщица посмотрела на меня исподлобья, но всё же открыла холодильник и достала бутылку после того, как я невозмутимо уточнил:


– Для отца! Просил холодное.


– И зажигалка у него закончилась, тоже просил взять!


Я удивлённо поглядел на мальчишку. Ну ладно, зажигалка так зажигалка.


– Да, точно. Чуть не забыл. Дайте, пожалуйста.


За время, что мы пробыли в магазине, проклятый дождь лишь усилился.


– Надо бы место найти сухое, чтобы спокойно посидеть, – сказал я, накидывая на голову капюшон и осматриваясь по сторонам.


– А пошли на заброшки, здесь рядом! Места там полно.


– Воинская часть?


– Ну да!


– Ну пошли, давно там не был.


На самом деле я ни разу там не бывал, но не признался. Отец когда-то служил в этой части, хоть и почти ничего не рассказывал про неё, как и про свою службу в принципе. Друзья пару раз звали меня побродить, но я отказывался: не видел ничего притягательного в шатании по покинутым зданиям, грязным и опасным. Можно проткнуть ногу ржавым гвоздём и заработать заражение крови, оступиться или провалиться в какую-нибудь яму, порезаться о стекло – мало ли чего ещё.

Но желание укрыться от дождя, отдохнуть и, не спеша, попить пиво, позволило мне отступиться от своих принципов. Ну и ещё стало немного любопытно.


Будка КПП пустыми окнами и выщербленным под ними участком бетонной стены, в виде полукруглого рта, напоминало живую печь из мультфильма. В одном из окон виднелся прислонённый к подоконнику лист шифера, закрывавший две трети оконной рамы, – из-за него издалека казалось, что будка пропускного пункта подмигивает посетителям. Между зданием КПП и забором когда-то находился шлагбаум, но его утащили, и теперь кривые столбики-опоры бесцельно стояли друг напротив друга, будто пригибаясь от ветра.


Ближайшей постройкой оказалось плоское одноэтажное здание столовой. Ступеньки, ведущие ко входу, раскрошились и проросли травой, прутья ржавой арматуры торчали из них в разные стороны, как порванные гитарные струны. Двустворчатые двери в столовую, видимо, давно уже сняли с петель и вывезли, и на их месте зиял тёмный проём.


– Сюда, может? – спросил я с сомнением.


– Да не, тут крыша течёт. Давай вон в тот дом.


И Виталик указал на стоявшее в отдалении здание в три этажа со следами пожара.


– Это не дом, а казарма. Ладно, хрен с ним. Догоняй!


Мы бежали, с размаха шлёпая ботинками по грязи: она брызгала на штаны, на куртку, но это нас нисколько не волновало. Оказавшись на заросшем плацу, мы перешли на шаг, чтобы восстановить дыхание. Под ногами приминалась пожухлая растительность, которая, как казалось, произрастала не только из почвы на стыке бетонных плит, но даже из самого бетона.


Копоть на стенах казармы поднималась от первого этажа, где её больше всего, ко второму, которого пламя и дым коснулись вскользь. Оконные рамы в большинстве своём пустые и обгоревшие, но на двух из них сохранились железные решётки.


– А пожар случился уже после того, как часть закрыли, или до?


– Так ты что, не знаешь эту историю? – удивился мальчишка.


Я и бровью не повёл и ответил:


– Конечно, знаю. Просто интересно услышать её от тебя.


Мы вошли внутрь, перебрались через горы всевозможного хлама и мусора и очутились на первом этаже. Напротив входа стояла обуглившаяся тумбочка дневального, на стене висел закопчённый информационный щит с растёкшимися пластиковыми рамками. В комнате для хранения оружия ни решетчатой двери, ни тяжеленных пирамид, ни сейфов и шкафов – лишь голые стены с описью имущества на одной из них.


В сыром кубрике с обгоревшими стенами, потолком и полом, пахло плесенью и чем-то кислым, туда-сюда слонялся холодный осенний сквозняк. Кругом валялись каркасы и дужки от шконок, вещмешки, шапки и кирзовые сапоги, бляхи и ремни, прогнившие бушлаты и кителя – чего только не валялось.


Пока я осматривался, малец набрал где-то сухих дров для костра – то, что нужно для того, чтобы высушить промокшие ноги и согреться. Мы выбрали место для привала, устроились на жестяных вёдрах, перевернув их дном вверх, и Виталик стал разводить огонь. Он достал из внутреннего кармана куртки аккуратно сложенную газету, в руках его появился коробок спичек – и вот уже кучу дров осторожно облизывал бледный язычок пламени.


– Ты ведь не читать газету носишь, да?


– Мало ли где придётся костёр разжигать, – ответил он, пожав плечами.


Мы взяли по тёплому чебуреку и принялись есть. Я открыл бутылку пива, сделал несколько глотков, но вкуса не понял и подумал, что он есть, просто нужно к нему привыкнуть. Вытянул ноги поближе к разгорающемуся огню и почувствовал, как легонько загудела голова.


– Рассказывай свою историю, – велел я.


Сводный брат с большим удовольствием её пересказал – то ли потому, что она ему нравилась, то ли ему просто льстило, что я хотел его выслушать. Вся история заключалась в том, что когда-то в части служил солдат и жил в этой самой казарме. Парень испытывал многолетнее и болезненное пристрастие к поджигательству, и пару раз его ловили на попытке поджога армейского имущества. Когда часть решили передислоцировать, рота, в которой он служил, выдвигалась по плану последней: две другие казармы в полном составе уже покинули территорию, как и подразделения, занимавшие второй и третий этажи последней казармы. В ночь перед отъездом он заступил дневальным, а после отбоя сразу отправил напарника спать. Дождавшись наступления глубокой ночи, он запер двери, полил этаж керосином и поджёг. Почти все солдаты сумели покинуть горящее здание, кроме нескольких человек – они задохнулись в дыму. Поджигателя же и след простыл – его объявили в розыск, но так и не нашли.


– Ты веришь в это?


– Не знаю, – ответил Виталик, – Но пожар-то был, посмотри вокруг!


– Ну, могло быть и так, что пожар устроили какие-нибудь алкаши уже после того, как часть забросили.


Виталик покосился на мою бутылку и сказал:


– Дыма без огня не бывает. Так мама говорит.


– Может она и права, – согласился я и глотнул ещё.


Я уже ощущал себя пьяным: в голове шумело, а пол качался, словно морская волна. Тут мне захотелось немного подшутить над мальцом – он сидел серьёзный, напряжённый, как будто к прислушиваясь к чему-то.


– Внизу кто-то ходит… – прошептал я испуганно.


– Ты тоже слышишь? – так же шёпотом отозвался он.


– Ну да. Как думаешь, это призрак солдата-поджигателя?


Что же это он, раскусил мою задумку и сам решил меня разыграть? А по лицу и не скажешь.


– Давай проверим! – предложил Виталя.


– Звуки из подвала…


И тут мне действительно стало казаться, что под нами действительно кто-то ходит. Правильно было бы пойти домой, но алкоголь придал мне уверенности, и мы с мальцом отправились навстречу приключениям. Он хоть и сам предложил спуститься, но шёл позади, вцепившись в рукав моей куртки. Мы вернулись на лестницу и нашли дверь, ведущую в подвал, с накрученной вместо замка алюминиевой проволокой.


– Может не пойдём? – дрогнувшим голосом предложил Виталик.


– Струсил?


– Нет, конечно.


И, размотав проволоку и открыв дверь, мы шагнули в темноту. Только я подумал, что у мальчишки и фонарик наверняка припасён, как он вынул его из кармана куртки и щёлкнул включателем.


– Всегда ношу с собой, – пояснил он.


– Разумно.


В душном подвале стоял спёртый, приторно-сладкий запах. Под подошвами хрустели осколки стекла и комья засохшей земли, лопались рассыпанные по ступенькам ампулы с бесцветной жидкостью. Фонарик почти не справлялся с наступавшей отовсюду невероятно густой и плотной темнотой, что висела в воздухе как столп чёрного дыма. Из неё можно было запросто лепить шарообразные комья, и играть в снежки.


Лестница закончилась, мы ступили на утоптанную грунтовую поверхность. По потолку, стенам и углам змеились трубы разного диаметра, скрываясь в тёмных поворотах направо и налево. Странно, что их до сих пор не срезали и не сдали на металл.


– Есть тут кто! Ау! – крикнул я и приложил палец к губам.


Искажённый голос отразился от стен, заметался по подвалу и сгинул. Мы замерли, напряжённо прислушиваясь к смыкающейся вокруг тишине, но смогли различить лишь наши сердцебиения, капающую вдалеке воду и слабое попискивание грызунов.


Я двинулся направо, и мальчишка последовал за мной, освещая путь тщедушным лучиком света. По углам стояли тёмно-зелёные деревянные ящики; в одном из них мы нашли неплохо сохранившиеся плакаты по тактической подготовке. На стенах попадались надписи вроде таких: «ДМБ 68», «деды Нижневартовск», «скоро домой».


Мы заглянули в первый дверной проём, попавшийся на пути: помещение оказалось подтоплено, и, среди мелкого мусора, в зеленовато-коричневой воде, плавала дохлая крыса. Полки выставленных буквой «П» шкафов ломились от ветхих, разбухших от сырости книг; наверху громоздились свёрнутые в трубочку плакаты, атласы, стопки журналов, тряпьё и даже гипсовый бюст вождя мирового пролетариата.


Следующая комната была полностью завалена мётлами и уборочными лопатами всех возможных размеров, скребками для снега, граблями, кирками, шанцевым инструментом, носилками и дачными тачками. Я немного поворошил кучу хлама, чтобы убедиться, что ничего полезного здесь не завалялось, и уже собрался вернуться к ожидавшему у двери мальчишке, как свет от его фонарика погас.


– Ты зачем фонарик выключил, балда! Быстро зажигай!


Но Виталик не ответил и никак не выдал своего присутствия.


– Что за шутки!


Снова тишина. Я нащупал острые углы дверного проёма и осторожно выбрался из комнаты.


– Виталик! Ты где! Виталик!


Хмель, если он и оставался, тут же выветрился, и вся моя бравада исчезла вместе с ним: стало по-настоящему страшно. Темнота наступала со всех сторон, обволакивала и окутывала отвратительной чёрной материей. Под ногами прошуршала какая-то тварь, стукнулась об ботинок и убежала. Я звал сводного брата и прислушивался к эху; пытался таращить глаза, чтобы увидеть отблеск фонарика вдалеке, вспышку света – что угодно. Но всё без толку. Стало тяжело дышать, к горлу подступила тошнота, я ощутил слабость в ногах и едва не упал в обморок.


Но всё же я устоял на ногах и вспомнил, что наверху, в пакете, осталась зажигалка, которую малец забыл забрать. Не бог весть какой источник света, но хоть что-то: при полном его отсутствии, я абсолютно бесполезен.


Хоть мы и ушли недалеко от лестницы – метров на двадцать – расстояние это, когда я возвращался назад, показалось бесконечным. Я медленно переставлял ноги, вытянув руки перед собой, и прислушивался – вдруг пропажа даст о себе знать. На лестнице я оступился, упал вперёд ладонями и порезал их битым стеклом, но тут же поднялся и продолжил подъём.


Выбравшись из подвала на лестницу, сразу рванул за зажигалкой. Глаза успели отвыкнуть от белого света, а лёгкие не могли надышаться почти свежим воздухом. Мозг ощутил прилив кислорода и придумал кое-что получше, чем чиркать зажигалкой в кромешной тьме. Я подобрал сапёрную лопатку, нашёл промасленное, но сухое тряпьё, намотал на ржавое металлическое полотно и крепко затянул вытянутым полиэтиленовым пакетом из магазина, оставив болтаться длинный лоскут – от него огонь должен был распространиться на основной моток ткани.


В подвал я вернулся, победоносно размахивая пылающим факелом и что было сил выкрикивая имя брата. Я смотрел в каждом углу, заглядывал во все комнаты, но нашёл его почти случайно, решив обернуться и посмотреть, не упустил ли чего сзади. Он спокойно стоял под массивной трубой, метрах в десяти от меня.


– Ты где был? – заорал я и бросился к нему.


– Не помню, – ответил Виталик, чем сильнее меня разозлил.


И тут до меня дошло, что, очевидно, он упал в обморок из-за нехватки воздуха. Лицо бледное, вид отстранённый, отсутствующий – как будто только проснулся после долгого сна. Я взял его за руку и поспешил вывести из подвала, пока догорающий тряпичный факел окончательно не погас.


На улице, к моему удивлению, стемнело; наручные часы показывали восемнадцать тридцать. Над казармой навис огромный лунный диск и мертвенно-бледным светом придавал окружающему пейзажу вид особенно зловещий. Покинутые здания, в которых когда-то кипела, бурлила солдатская жизнь, провожали нас сотнями пустых глазниц. Ледяной ветер колыхал деревья, и они заговорщически шелестели безжизненной, отцветшей листвой.


Домой мы возвращались молча, и мне не давали покоя мысли о том, чем всё могло закончиться. Я корил себя за то, что подверг мальца такой опасности, едва не погубил – и виной тому моё самодовольное бахвальство, глупость и алкоголь, ударивший в голову. Ведь в последний момент Виталик хотел меня отговорить, но я лишь подначил его.


Родителям мы условились ничего не рассказывать ни про посещение заброшенной части, ни, тем более, про наши приключения в подвале. Мы «скормили» им историю о том, как замечательно побродили по торговому центру, а потом засели в компьютерном клубе. Ладони я порезал об стекло, навернувшись на улице.


Следующие несколько дней я наблюдал за поведением парня и не мог отделаться от ощущения, что после случая в подвале он изменился. Родители, ясное дело, никаких перемен не видели. Работа настолько поглотила их, так что, если бы им подсунули вместо Виталика говорящую куклу, то они бы не заметили подмены.



Конец 1 части.

Показать полностью
79

Сделка под фонарём

На крыше избы сидел старик. Костлявый, сутулый. С жидкой бороденкой и клочком седых волос на макушке. Свесив ноги из-под драной ночной рубахи, шевелил пальцами на ступнях. Мурчал под нос заунывную мелодию.


— Заблудился, яренький? — спросил старик и резко, словно филин, повернул голову, взглянув на меня. В тёмных глазах блеснул, отразившись, свет уличного фонаря.


Я сделал шаг назад и остановился. Колени предательски дрогнули. Всё тело дёрнулось, будто от удара током.


— Что, напугал? — спросил старик и засмеялся. Беззвучно, не раскрывая рта.

— Есть немного.


Старик кивнул. Махнул рукой, указав в сторону леса.


— А я оттуда пришёл.


Я хотел обернуться, но в последний момент передумал. Было страшно отводить взгляд от старика. Страшно поворачиваться к нему спиной. Я прекрасно помнил, что позади — старый погост, спрятавшийся среди березок.


— Не пускают, — сказал старик, постучав костлявым кулаком по крыше. — Думал, домой зайти, а они понарисовали, понимаешь.

— Понимаю.


Сунув руку в карман, я нащупал пальцами серебряный крестик, который всегда носил в кармане. Старик заметил это движение. Поморщился. Плюнул с крыши в мою сторону.


— А что на шее не носишь? Тяжело?

— Не исповедую.

— Зря, — ухмыльнулся старик. — В нашей книжке правду пишут. Почти.

— И где ж врут?

— В Бытие. «И увидел он, что покой хорош, и что земля приятна».


Я сглотнул ком и сделал над собой усилие, чтобы не шагнуть назад. Крестик впивался острыми гранями в сжатую ладонь.


— И часто гуляешь? — спросил я.

— А чего не гулять, — пожал плечами мертвец. — Видеть меня — не видят. Только такие, как ты, да бабы с хвостом, что во сне летают.

— Надо же... Как раз ищу такую. Не подскажешь, куда шагать?

— Подскажу. А что взамен?

— То, что хочешь, не отдам.

— А что ж дашь?

— Могу написать о тебе рассказ. Кто прочитает – тот увидит. А там уже сам решай, к кому лететь.

— Идёт, — согласился старик. Он повернул голову и ткнул пальцем в конец тёмной улицы. – Вон туда тебе. Справа увидишь. На заборе тряпка красная висеть будет. Только до утра обожди, хозяйка избы летает где-то.


Я вздохнул, успокаивая расшалившееся сердце. Кажется, обошлось.


— Спасибо за помощь. Будь здоров.


Старик вновь засмеялся – так сильно, что показалось, сейчас кувыркнется с крыши.


Я не заметил момента, когда он исчез. Стоило лишь моргнуть, и на крыше уже не было никого. Подул ветер, пригибая высокую траву к дороге. Ухнул над лесом филин.


Разжав ладонь, я вытащил руку из кармана, поудобнее перехватил рюкзак и отправился в конец улицы. Хотелось оглянуться. Но сердце подсказывало – лучше не стоит.


«Мерзость для нечестивого – идущий прямым путем».


Источник: Лин и голоса (Группа с рассказами)
Показать полностью
176

Две Василисы

Во дворе стало темно и прохладно, и жёны забрали ребятишек в дом. На вечернем небе холодным светом загорались звёзды. Мы со свояком Виктором сидели перед мангалом, наблюдая за остывающими углями. Он взял щипцы и достал бледно-розовую головешку, подкурив ей незаметно оказавшуюся во рту сигарету.


– Ты же бросил! – удивился я.


Виктор сделал глубокую затяжку и пожал плечами, выдыхая едкое облако сладковатого дыма.


– Иногда можно.


Сегодня пятый день рождения его единственной дочери – Василисы. Очаровательная светловолосая девочка с голубыми глазами, очень добрая и отзывчивая, она родилась с синдромом Дауна. У жены Виктора и в мыслях не было отказаться от ребёнка, а вот ему самому решение далось непросто, он даже собирался уйти из семьи. Мне это известно со слов моей жены, потому что со свояком мы никогда это не обсуждали. Да и вообще виделись нечасто.


Чтобы согреться, мы разожгли костёр и уселись перед ним на складных стульях. Открыли по бутылке ледяного пива.


– За Василису! – сказал я.


Легонько звякнули две бутылки.


– Василиса – красивое имя. Выбрали его потому, что оно благозвучное, или с ним что-то связано?


Свояк сделал глоток и призадумался.


– Это первое имя, которое Кристине пришло в голову. Оно ей очень понравилось. А я смирился.


– Почему?


Виктор палкой поворошил в костре поленья и ответил:


– Оно не только благозвучное, с ним действительно кое-что связано. Кристина не знает – ей и не нужно. Могу рассказать тебе, но не уверен, что ты хотел бы такое услышать.


– Ерунда. Мне кажется, тебе хочется этим поделиться.


– Ты не будешь первым, кому я её рассказал, но да, ты прав. Хочется поделиться. Но история долгая.


Как раз из приоткрытого кухонного окна донёсся смех наших жён. После застолий они частенько пораньше укладывали детей и уединялись на кухне, попивая вино и болтая о чём-то своём, сестринском.


– А мы не спешим, – возразил я, кивнув головой в сторону источника звука.


Виктор усмехнулся и закурил вторую сигарету.


– Сам напросился.


– Да ладно тебе. К тому же ты прекрасный рассказчик. Я и письменно так мысли не могу изложить, как ты устно.


«Солнечное утро обещало необыкновенно жаркий день. Мы, двенадцатилетки, сидели на свежесколоченной, ещё не выкрашенной скамье. Она пахла смолой и древесиной. С помощью лупы мы выжигали на её некогда девственно-чистой поверхности самые похабные слова, какие только знали. Мишка, например, писал гадости про сестру, которые услышал от старших ребят. Скоро вандализм надоел, и мы стали усиленно соображать, чем занять долгий, едва начавшийся день.


К нашей удаче, показалась огромная женская фигура – излюбленного объекта травли и необъяснимой ненависти местных мальчишек. Никто точно не знал, сколько ей лет: одни говорили, что пятнадцать, другие уверяли, что все сорок. Но ни на пятнадцать, ни на сорок она не выглядела, даже в среднее значение между этими двумя верилось с трудом, как в любое другое. Говорили, что она умственно отсталая, больная. Ни взрослых, ни, тем более, нас, детей, это нисколько не интересовало, и её запросто окрестили «идиоткой».


Она жила с матерью и сестрой в частном доме, что располагался выше нашего двора, через дорогу. Она нечасто выбиралась из дома, но путь в город и обратно лежал через наш двор, и каждый раз ей приходилось проходить мимо улюлюкающей и дразнящейся детворы. Про мать и сестру мы мало что знали. Мать её была старухой и очень редко показывалась на улице; мы боялись её до ужаса и считали по меньшей мере ведьмой. Ходили слухи, что она зарубила мужа топором. По другой версии, она его живьём скормила свиньям, которых для такого случая три дня морила голодом. Сестру я видел лишь один раз: длинная и худая, какая-то вся истончённая, она напоминала скорее привидение, чем человека.


В общем, звали её Василисой. Внешняя противоположность сестре – низкая и очень толстая. Она ходила в одном и том же, но всегда чистом и отглаженном лёгком сарафане бледно-голубого цвета с синими цветочками. Короткую мальчишескую стрижку прикрывала панамка, из-под которой выглядывали бледно-голубые, под цвет платья, глаза. На плоском, румяном и пухлом, как у младенца, лице, бугорком возвышался маленький вздёрнутый нос.


Мы насобирали мелких камешков, что валялись под ногами, и с нетерпением ждали, когда она подойдёт ближе. В таких случаях Василиса старалась казаться больше. Расставляла руги и ноги шире, набирала в лёгкие воздух. И без того полные щёки раздувались. Точно рыба-фугу.


– Эй, ненормальная! – первым крикнул Денис.


Василиса не обратила внимание и продолжила идти, пытаясь выглядеть устрашающе.


– Эй, идиотка! Чего молчишь? – вступил я.


Ко всему прочему, у неё имелся дефект речи, и слова давались ей с трудом. Мы всего пару раз слышали, как она говорила. Егор первым бросил в Василису камешек, мы последовали его примеру и обрушили на неё всю мощь артиллерии, швыряя с двух рук и даже горстями. Несчастная спрятала голову за авоськой и, насколько могла, прибавила шаг. Мы же закончили и, довольные собой, от души хохотали. Когда она подошла вплотную к лавочке, мы разбежались, продолжая смеяться. Она замахнулась на Мишку сумкой, но, как обычно, не ударила. Никогда не била, хотя могла.


Мы шли за ней то обгоняя, то нарочно отставая; кидали камни ей под ноги, насмотревшись боевиков и вестернов, где персонажи метко обстреливали землю перед противниками, заставляя «танцевать». Перед дорогой, сразу за которой стоял её дом, она остановилась и обернулась, уперев пухлые руки в бока и грозно на нас воззрившись. Мы, в свою очередь, тоже остановились, немного растерявшись. Но не растерялся Денис: он поднял с земли пустую бутылку из-под лимонада и метров с тридцати запустил в Василису. Снаряд угодил в рядом стоящее дерево и разлетелся на мелкие осколки. Один из них попал Василисе в лоб и рассёк кожу; по лицу потекла тонкая струйка крови. В ответ Василиса лишь с укором посмотрела на нас, покачала головой и, приложив указательный и средний палец левой руки на те же пальцы правой, поднесла к лицу, показывая решётку – мол, вам тюрьма светит. Мы колебались, не зная, как правильно реагировать – стыдиться и каяться, или радоваться находчивости Дениса и смеяться нелепому жесту Васьки. Мы выбрали второе.


– Ещё пива? – спросил Виктор, заметив, что я допил свою бутылку.


– Не откажусь.


Свояк сходил в дом и вернулся, протянув мне ледяное пиво. Он подбросил ещё дров в костёр, и пламя разгорелось с новой силой, обдав меня волной приятного тепла. Виктор продолжил рассказывать, как будто читая давно написанный текст.


Весь тот день и несколько следующих мы думали, что Васька наверняка нажаловалась и ждали, что вот-вот за нами приедут на милицейском УАЗике и заберут в отделение. Или, того хуже, её старуха-мать порубит нас топором на мелкие кусочки и скормит своим жадным до человечины боровам. Однако ничего не произошло, и мы, утвердившись в безнаказанности, стали размышлять, как бы ещё поиздеваться над Василисой.


Как-то вечером мы сидели перед костром в лесу неподалёку от дома и не собирались расходиться, несмотря на то, что уже почти стемнело. После того, как мой отец нас бросил, мать устроилась на вторую работу – вечернюю, так что я мог хоть до утра гулять. Родители Дениса пили круглые сутки и вообще нечасто вспоминали, что у них есть сын. Мишка жил с бабушкой – она тянула на себе его и сестру – и всегда гулял, сколько хотел. Кем были родители Егора я не припомню.


Мишка рассказывал, что сегодня одноклассник сестры, который по ней давно «сохнет», пытался подарить ей огромного плюшевого медведя, но та обругала его последними словами и велела отнести игрушку на помойку. У несчастного романтика вряд ли были шансы, ведь девушка в свои пятнадцать выглядела не по годам зрелой и часто проводила время в кампании взрослых мужиков.


– И что, медведь ещё на помойке? – спросил я, задумавшись.


– Не знаю, сходи проверь, – ответил Мишка, не понимая, почему меня заинтересовала какая-то плюшевая игрушка.


– Вы слышали, что сегодня у Васьки день рождения? – продолжал я.


Я предложил найти этого медведя, извалять в грязи или ещё в чём и притащить его к дому Василисы как «подарок» на день рождения. Даже если родилась она не сегодня, какая разница? Проверить всё равно нельзя. Не ахти какой план, но ребята согласились – других занятий не предвиделось.


Вот уже мы брезгливо тащили найденного на помойке медведя. Он дождался нас, перепачканный какой-то дрянью, так что валять в грязи его не пришлось. Едва мы вышли к дороге, как увидели мать и сестру Василисы – они заперли калитку и направились в противоположную от нас сторону. Обрадованные такой удачей, мы условились забраться в огород и подкинуть медведя под окно дома, может даже забросить внутрь. Мы обошли участок сзади и перелезли через забор.


Стоит сказать, что дом Василисы был предметом моей зависти. Не знаю, нравился ли он Мишке, Егору и Денису, но мне – очень. Всегда ярко выкрашенный, с цветастой резьбой и узорами, рисунками на ставнях и фундаменте, он выглядел словно теремок со страниц народной сказки. Тогда мне тоже хотелось в таком жить.


Мы немного подкрепились малиной и чёрной смородиной, что росли в огороде. А затем стали звонить и тарабанить в дверь, рассудив, что если мать и сестра ушли без Васьки, то ей находиться больше негде, кроме как дома. Неподалёку от крыльца стояла собачья будка, но либо собаки в ней не было, либо ей было всё равно, кто шляется у неё под носом. Денис говорил, что слышал из будки какое-то ворчание, но проверять мы поостереглись.


Скоро за дверью раздались шаркающие звуки, и мы услышали голос Василисы. С трудом выговаривая слова, она сообщила, что вызвала милицию, и они скоро приедут. Мы переглянулись и улыбки сошли с наших лиц. А что, если не врёт? От отделения ехать минут пять от силы. Не помню, кто именно сказал роковое «поджигай», но вскоре зачиркали спичечные головки, запахло серой, и плюшевый медведь загорелся. Мы помчались на заднюю часть двора вместе с горящей игрушкой, я на бегу подобрал камень и что было сил бросил в одно из окон дома. Стекло со звоном и грохотом разлетелось, и тут же Егор зашвырнул пылающего медведя в комнату, прокричав:


– С днём рождения, идиотка!


Мы прыснули со смеха, и, довольные собой, рванули прочь со всех ног, не останавливаясь и не оглядываясь до тех пор, пока не добежали до любимой лавочки с выжженными под лупой посланиями. Вскоре ночную тишину прервал вой сирен, а по дороге промчались две пожарные машины. Почуяв неладное, мы договорились, что ни в какую не сознаемся, что были во дворе Василисы. И вообще мы ничего не знаем. На том и разошлись по домам.


Следующим утром весь город говорил о сгоревшем доме и погибшей в огне Василисе – она просто не смогла выбраться. Телефона, кстати, в доме не имелось – выходит, выдумала, чтобы нас прогнать. По слухам, в милиции также рассматривали версию поджога, но свидетелей не нашлось, как и доказательств, что это был именно поджог. А, может, не очень-то и искали. В общем, никто ничего не узнал.


– Охренеть, – только и мог сказать я.


Виктор понимающе кивнул.


– Я пытался предупредить. Мне продолжать?


– Давай, – произнёс я, сглотнув.


После ночного происшествия мы перестали общаться, сторонясь и избегая друг друга. Былая дружба сошла на нет. Через пару месяцев мы с матерью переехали на другой конец города, Денис примерно в то же время вроде как попал в детский дом, потому что алкоголиков-родителей лишили прав.


С тех пор я стал налегать на учёбу и окончил школу с золотой медалью. Переехал в большой город, получил высшее образование. Устроился на хорошую работу, женился. Связи с земляками не терял, и до меня доходили сведения о Мишке, Денисе и Егоре. Кончили все одинаково плохо. Первый, имея погашенную судимость и низшую категорию годности по здоровью, отправился служить то ли в Стройбат, то ли в Желдорбат, где был до смерти забит дедами, не дотянув месяц до посвящения в черпаки. О Денисе говорят, что сразу после детдома сел в тюрьму, вышел и снова сел. Во время второй ходки умер от туберкулёза. Егор, незадолго до смерти, пытался связаться со мной, но я его проигнорировал. А потом его зарезали в пьяной драке.


Наслаждаясь комфортной, счастливой жизнью, я задавал себе один вопрос: когда настанет моя очередь отвечать за содеянное? Когда Кристина забеременела, и врачи, после пренатального обследования сказали о том, что ребёнок, скорее всего, родится с синдромом Дауна, я решил, что это и есть моё наказание. Кристина твёрдо решила, что каким бы не родился наш ребёнок, она его не бросит. Я её поддержал.


И вот я смотрел в голубые глаза своей дочери, на плоское лицо и маленький вздёрнутый носик, – и видел в ней воплощение той Василисы, в смерти которой виновен наравне с Денисом, Егором и Мишкой. Вот только их уже нет. А я продолжал жить и сходил с ума. Каждый звук, что издавала дочь, каждое её движение, каждый жест – всё напоминало мне о ней. Тяжелее всего было выдержать долгий взгляд ребёнка, который она часто останавливала на мне. В её голубых глазах мне читалось что-то вроде: ну вот, Витька, набедокурил, а теперь время отвечать.


Наконец, я принял спонтанное, трусливое решение сбежать подальше от собственной дочери и жены. В тот день Василиса впервые заговорила, к неописуемой радости своей матери и моему абсолютному ужасу, который и сподвиг меня устраниться, на ходу выдумав повод. Я был уверен, что моя маленькая дочь говорит голосом погибшей много лет назад женщины. Всё произошло очень быстро, и я даже не удосужился как следует собраться: бежать, скорее бежать. Сделал вид, что читаю сообщение от директора с просьбой срочно позвонить, затем ухожу в другую комнату, где якобы разговариваю с ним, получаю приказ немедленно собираться и выезжать в командировку. Срочно. Тебя ждут. Прямо сейчас. Не показалось ли Кристине, что я разыгрываю театральную постановку? По долгу службы мне нередко приходилось разъезжать по всей стране, так что она хоть и удивилась столь внезапному вызову, но отнеслась с пониманием. Я же считал, что домой больше не вернусь.


Железнодорожный вокзал, на который я примчался с полупустой дорожной сумкой, кишел людьми и жил своей суетливой жизнью. До меня ему никакого дела. И с чего бы? Всего лишь один из многих тысяч, считающий себя центром мироздания, а свои проблемы и невзгоды – исключительными хитросплетениями неповторимой и тяжёлой судьбы. Я смешался с толпой и чуточку отлегло.


Я отстоял бесконечную очередь к кассе дальнего следования, купил плацкартный билет куда подальше, и отправился на платформу – искать свой поезд. Посадка началась, на перроне у вагонов суетились пассажиры, проводники проверяли билеты, туда-сюда сновали тележки носильщиков. Какая-то старуха проехала по моей ноге колесом чемодана. Боль была такая, будто в чемодане этом сосредоточилась вся тяжесть земли.


Наконец пассажиры расположились на своих местах, и состав пополз прочь из вокзала. Я представил, как однажды вот так же в поезд сел мой отец, чтобы навсегда уехать прочь. В тот день мама надолго заперлась в комнате, а, когда вышла готовить ужин, прямо сказала, что отец нас бросил и вряд ли вернётся. Тогда я дал себе слово, что никогда не оставлю свою будущую жену и ребёнка – слово, которое сейчас нарушаю. Какая чёрная ирония!


Я получил постельное бельё и почти сразу лёг спать, мгновенно заснув. Проснулся ночью, когда поезд стоял на остановке, и почувствовал необъяснимую тревогу. Я прошёлся по вагону и никого не увидел; матрацы, скатанные в рулеты, лежали на верхних полках.


Тогда я вышел на пустой перрон, освещённый болезненным светом мигающих фонарей. Я немного постоял и уже собирался вернуться в вагон и перейти в следующий, чтобы найти хоть кого-нибудь и убедиться в том, что всё в порядке, как заметил неподалёку шарообразную женскую фигуру, одетую не по погоде: бледно-голубое платье, панамка… Что ж, я знал, что рано или поздно её увижу. Она просто стояла и смотрела на меня, уперев пухлые руки в бока.


Затем она махнула рукой, как бы говоря «следуй за мной», развернулась и пошла к зарослям густого кустарника, до которых почти не доходил свет от ближайшего фонаря. Не думая, я отправился за ней. Мне казалось, что она шла очень медленно, но я, даже переходя на бег, не мог её догнать. Мы шли путанной извилистой тропинкой, по лицу хлестали тонкие гибкие ветки и остроконечные листья. Я споткнулся об корень дерева, выступающий из земли, и упал. Тут же меня ослепила мощная вспышка света, и глаза наполнились белым маревом…


Когда глаза стали различать что-то кроме блестяще-белого полотна, я понял, что свет исходил от необыкновенно яркого солнца. Оно застыло на лазурном небе и пекло что было сил. Передо мной стояла та самая свежесколоченная лавочка, пахнущая древесиной и смолой. На ней лежал голый старик, в котором я узнал своего отца. Егор, Мишка и Денис лупами выжигали на его теле похабные слова. Старик бубнил что-что вроде:


– Если бы я мог исправить, то никогда бы не бросил семью… Если бы я мог исправить, то никогда бы не бросил семью… Если бы я мог исправить, то никогда бы не бросил семью…


Массивная фигура заслонила солнце – передо мной возникла Василиса. Она шевелила губами и, с трудом выдавливая слова, говорила:


– Она не я… Она не я… Я уме – рла… Давно уме – рла…


Она вытянула руку в сторону и указала на свою могилу. На отпечатанном цветном снимке, заключённом в каменном надгробии, Василиса весело улыбалась. Улыбка, которой я никогда не видел. По щекам потекли слёзы, и я вспомнил свою дочь. Дочь, которую поклялся никогда не бросать. Огромная фигура Василисы растворилась в воздухе, и в глаза снова ударил столп света.


Когда я смог открыть глаза, увидел склонившегося надо мной человека – он пытался привести меня в чувство.


– Как вы? – спросил он.


– Где я?


– На станции.


Я поднялся и уже сам вспомнил, где нахожусь и как сюда попал.


– Вы упали и на пару минут отключились.


– На пару минут?


– Ну да. Я обходчик, решил тут на лавочке отдохнуть. Смотрю, кто-то бежит. Фонарь включил, вы тут же и упали. Вы из поезда?


– Ага.


– Тогда поспешите, скоро отходит.


Я поблагодарил неравнодушного человека и рванул к составу. Удалился от поезда я совсем недалеко – метров на двести. Проводница ходила вперёд-назад у вагона и посматривала на часы, явно нервничая. Завидев меня, она закричала:


– Вы где шляетесь? Поезд отправляется! Только вас ждём!


– Извините, я дальше не поеду. Только вещи заберу!


– Бегом!


Я вскочил в вагон, забрал сумку и выбежал на перрон. Проводница сразу закрыла за мной дверь, осыпая всевозможными ругательствами, и вскоре поезд тронулся. Спустя сутки я уже был дома и с порога вручил дочке Василисе мягкую игрушку-жирафа, которой она очень обрадовалась.


С тех пор, когда я смотрю на своего ребёнка, вижу девочку Василису – активного, любознательного, и очень доброго человечка. Да, перед другой Василисой я виноват, и мне хотелось бы верить, что она меня простила, и именно она подтолкнула меня изменить решение и вернуться. Всё, что я могу сделать, и что я должен сделать – подарить всю любовь и заботу, на какую только способен, своему ребёнку».


– Ну вот и вся история, – подытожил Виктор.


Последние полешки догорали в костре, пиво закончилось. Его рассказ произвёл на меня сильное впечатление, и я не знал, что и сказать. Благо и не пришлось. Открылась дверь и на улицу вышла Кристина.


– Ну вы долго собрались тут сидеть?


– Идём, – ответил Виктор.


– Спать хочется, – сказал я, зевая.


– Да, пора, – согласился свояк.


Ночью я проснулся от жажды и направился на кухню выпить воды. Сердце начинало ныть, едва я вспоминал о том, что случилось с несчастной безобидной женщиной. Сложно представить, как Виктор живёт с этим всю жизнь, но мне казалось, что он искупил свою вину. Проходя мимо приоткрытой двери в комнату, где спала Василиса, я на миг остановился и посмотрел на ребёнка: она мирно спала, сжимая в объятиях игрушечного жирафа. Моих губ коснулась лёгкая улыбка, и я вернулся в спальню, обняв мягкую, тёплую жену.

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: