173

Цикл "Гришка". Жертвы древнего зла

А знак такой будет: как одолень-трава цвет наберёт, да на старой иве, что ветки свои в воде купает, вороньё усядется, а в лунные ночи из серебряной глади плач будет слышаться, значит, время пришло, да хозяйка жертву требует. Жертва та – кровь молодецкая. Не дадут подобру – сама возьмёт, да накажет ещё за ослушание. То овода напустит, что скотину в топь загонит, то засуху да мор нашлёт, то воду испортит, а то и детей малых да неразумных диковинными свистульками заманит в место страшное да гиблое. Над пьянчугами потешится сначала, а потом туда же их – на дно омута, и концов не найти. Да, бывало, так разойдётся нежить, что спасу нет никакого, а тут и знак явится. Люди тёмные, в приметы да знаки верили, против воли богов да старейшин не шли, отдавали, что велено.


***

Место это почитай лет тридцать загадкой уже было. Аккуратный, будто очерченный пятачок твёрдой земли у самой кромки обмелевшего заросшего озерца. Озерцом сейчас этот мутный пруд, покрытый ряской, вряд ли назовёшь. Так вот, земля на этом пятачке, будто выжжена: ни кустика, ни деревца, ни травинки. На краю поляны стояла огромная высохшая ива. Одна старая толстая ветвь давно обломилась и упала одним концом в пруд , выпустив на поверхность несколько тонких веточек, напоминающих скрюченные пальцы. Пушистый мох покрыл полусгнившее дерево, образуя зелёную дорожку на чёрном фоне, уходящую прямёхонько в воду. И зверь, и птица обходили и облетали это место стороной. Странно было то, что поляна эта никогда не покрывалась растительностью. Чёрная жирная земля давно должна была дать жизнь молодой поросли, окружавшей это место, но пятачок так и оставался чёрным, пустым и безжизненным не один десяток лет. За ним тянулся полосой небольшой сосновый бор, переходящий в топкое бескрайнее болото. Грибники да ягодники сюда забредали редко. Пугала близость опасных топей, да и сама поляна никак не вписывалась в окружающий лесной пейзаж. Посмевшего ступить на мрачный пятачок, незамедлительно охватывала волна поглощающего страха и желание броситься в мутную отталкивающую воду затянутого пруда. Не искупаться, освежив натруженное тело, а именно броситься, уйти с головой на самое дно, разрывая ковёр из ряски. Находились очевидцы, которые утверждали, что видели нечто, напоминающее женщину с распущенными волосами, сидевшую на ветке ивы, покрытой мхом. Но она так быстро соскальзывала вниз, не издавая всплеска, и наводила ужас на случайных соглядатаев, являя их взору чешуйчатые кольца змеиного тела. Говорили ещё, что видели ночью голубые огоньки, точно по кругу окружающие поляну, слышали томные вздохи и тихий плач, да жуткий вой со стороны близлежащих болот.


***

Костерок весело потрескивал под походным котелком, в котором уже закипала вода. «Головёшку туда кинь, чай с дымком будет», - окрикнул приятеля крепкий паренёк, ловко насаживая на шампуры кусочки промаринованного мяса.

Шумная весёлая компания, поначалу и не думала останавливаться так далеко. Хотели там, куда ездили все отдыхающие любители природы и свежего воздуха. Это Ленка, высокая брюнетка с короткой стрижкой и весёлыми блестящими глазами всех с толку сбила: «Поехали да поехали, на аномальную зону посмотрим. Там, дескать, трава не растёт, да зверь не ходит». Это ей подруга говорила, а сама-то, небось, и не была здесь ни разу. Тряпочный телефон, наслушаются быличек всяких. Ещё бы толком объяснила, где эту аномальную зону искать. Машину оставили, продирались сквозь кусты битых часа два с тяжёлыми рюкзаками. Поисцарапались, устали, как собаки, вот и решили плюнуть на всё и остановиться здесь, на широкой просеке.

Красотища! Птицы поют, ручеёк журчит ласково и успокаивающе, в молодой листве играют солнечные блики, а воздух! Лагерь разбили быстро, пока девчонки собирали сушняк для костра, Серёга с Витьком набрали воды, благо ручей был недалеко. Наливая живительную влагу в котелок, увидел Сергей, как в блестящих струйках промелькнуло что-то чёрное, тонкое, длинное, как шёлковая нить. Подцепив её пальцами, паренёк долго и обстоятельно разглядывал находку. «Тфу, волосина что ли! Откуда ей быть здесь? Ладно, там травинки, листья, муравьи да жучки, но это», - поморщился он, стряхивая пакость в траву.

Что может быть лучше единения с природой! Нежные листочки молодых берёзок чуть заметно подрагивали под дуновением ветерка, верхушки сосен напоминали причудливые фигуры, замершие в разных позах, а плывущие облака навевали сладкую дремоту и приятные воспоминания.

Темнеет в лесу рано. Оставаться на ночлег в незнакомом месте, не очень-то хотелось, а до дороги путь неблизкий. Скоро компания засобиралась в обратный путь, негодуя на то, что из-за Ленки потеряли столько времени, а обещанной аномалки так и не нашли. Серёга двинулся к ручью, чтобы набрать воды, ведь съеденный шашлычок скоро потребует мокрого, жиденького и холодненького. Отойдя на несколько метров за густой кустарник, он в недоумении остановился: вот русло ручья, но вода больше не струилась и не звенела завораживающими переливами. Кое-где на дне поблёскивали малюсенькие лужицы, да мокрая трава напоминала о недавнем присутствии лесного ручья, пропавшего куда-то в одночасье. Сергей растерянно оглянулся. Пустое русло тянулось тёмной ленточкой и исчезало за приземистым ельником. «Чего это. Может подмытый камень обвалился, или коряга какая отвернули ручей в другую сторону». Сергей ещё раз оглянулся на суетящихся ребят и пошёл вверх по руслу, надеясь разгадать загадку пропавшей воды. Минут через пятнадцать земля под ногами утратила привычную твёрдость, всё чаще и чаще стали попадаться неглубокие ямки, наполненные мутной зелёной влагой. Сергей хотел уже повернуть назад, когда кусты расступились, и в приближающихся вечерних сумерках, перед ним предстала небольшая круглая, как монетка поляна, сплошь усыпанная незнакомыми цветами. На краю поляны высилась огромная ива, нижние ветки которой, покрытые длинными листочками печально склонились к водной глади небольшого заросшего пруда. Верхние ветки, сухие и безжизненные были густо облеплены вороньём, неподвижно и молча, следившим за появившимся из леса пареньком. Это вороньё и закат, окрасивший поляну в багровые тона, придавали открывшемуся пейзажу такие мрачные и зловещие оттенки, что Сергей невольно попятился, забыв об исчезнувшем ручье.


Раздался тихий всплеск, и из воды показалась женская головка, обрамлённая длинными чёрными, как смоль волосами, спадающими мокрыми прядями по обнажённым плечам и спине женщины. Большие чаши грудей томно колыхались от каждого плавного движения, выходящей их воды красавицы. Капли воды заиграли россыпью алмазов на молочной белизне кожи, а призывный печальный взгляд гипнотизировал парня, обещая растворить его без остатка в глубине этих чертовски красивых глаз. Сладкая нега разлилась по телу. Какое ему дело до Ленки и друзей, оставшихся на лесной просеке, если рядом богиня, дарующая неземное счастье. Это счастье влекло Сергея всё ближе и ближе. Сначала, женщина робко коснулась его ноги, проводя пальцами по лодыжкам. Её головка поднялась выше, не сводя глаз с лица парня. Она скользнула за спину и обвила его плечи, наклоняясь к самому уху. Что-то липкое и холодное коснулось щеки и пробежало вниз по шее. Сергей почувствовал боль в ногах, будто их стянули толстой верёвкой. А потом наваждение спало. Совсем близко он увидел длинный раздвоенный язык, шарящий по его лицу, шее, заползающий под одежду и обжигающий, как кипяток. Сильные живые кольца, покрытые узорчатой чешуёй, обвились вокруг его тела и сдавили его мёртвой хваткой, лишая возможности пошевелиться. Тонкие руки вытягивались всё больше и больше, опоясывая такими же кольцами грудь и шею. Лицо Сергея стало багровым от напряжения, белки глаз налились кровью, а в ушах стоял звон. Чудовищная боль пронизывала его кости, которые трещали под натиском сжимающихся змеиных колец. Красота женского лица сменилась омерзительным оскалом длинных острых клыков, предназначенных рвать слабую плоть, высасывая тёплую кровь из своей жертвы. Клыки вонзились во вздувшуюся жилу, тело парня уже не сопротивлялось, превратившись в бесформенный комок, увлекаемый под воду. Змеиные кольца заиграли, отливая металлическим блеском, и исчезли под мягким ковром ряски, тут же затянувшей водяные проплешины. Стая воронья сорвалась со старой ивы и со зловещим криком полетела в сторону леса.


***

Две зарёванные, испуганные девушки с глубокими царапинами на лицах и руках, перемазанные засохшей грязью и с запутавшимися в волосах хвоинками, сидели в приёмном покое местной больницы и истерично что-то объясняли пожилому стражу порядка.

- Мы, мы костёр жгли, искали, кричали, а потом, когда стемнело, и Витька пропал.

- Да, сначала Серёжка, а потом Витька! Он к ручью пошёл, куда и Сергей, мы ждали, ждали, а он не вернулся.

- Ещё вороны кричали, жутко так.

- Девушки, ночью эти птицы спят, просто вы устали, натерпелись страху, друзей потеряли, вот вам и результат, - строгим поучительным тоном сказала женщина в белом халате, вызванная для осмотра и оказания первой помощи юным туристкам.


На её памяти таких случаев немало было. Заплутает кто в лесу, да ещё ночью, не столько увидит, сколько сам напридумывает. Ему со страху любой шорох да хруст такой жути нагонит, что потом одной валерьянкой не вылечишь. А как нарассказывают, что видели и слышали, так только диву даёшься – надо же, какое у людей воображение в лесу просыпается. Ну, а девушки, по всему видать, натуры чувствительные, нервные, мнительные, чего с городских взять. Если бы она знала, как эти чувствительные натуры по лесу пробирались с рассветом, напрямик через буреломы да многочисленные овражки. Как потом по дороге неслись, без конца оглядываясь, потому что жуткое карканье, похожее на насмешливый хохот, казалось, преследовало их и давило на мозг одуряющей тяжестью.

Только старый участковый вздыхал про себя: «Опять! Ещё лето толком не началось, а люди уже пропадают. Вот мороки-то будет с поисками, хорошо, хоть эти выбрались».


***

Её нутро просило крови, жертвенной крови. Люди забыли про неё. Больше сотни лет не приводили живую дань, чтобы умилостивить и отвести беду от своих селений, смердящих копотью. Больше сотни лет сам Чернобог даёт знак, и сухое дерево покрывается листьями, а вестники смерти слетаются, чтобы разделить с ней её пиршество. Нет жертвы, нет костров, нет печальных песен в её честь, не боятся люди, как раньше, засухи, мора, да смерти, лишь случайные прохожие тешат её кровью своей, разжигая голод и обиду.

Тугие кольца яростно заходили по воде, сминая щетинистый камыш, кроша гнильё и подымая со дна бурую вязкую тину.


***

Гришка уже раз сто рассматривал непонятно что, лежащее на дне маленького ящичка. Стекляшка, бережно завёрнутая в несколько слоёв разноцветных тряпиц. Из-под чего пузырёк не понятно, горлышко, вроде как, глиной замазано, но, сколько ни старался Гришка сковырнуть эту замазку, так ничего и не получалось, словно печать кто наложил. В пузырьке лежал маленький жёлтый камень, напоминающий каплю янтаря. Что за камень и чего с ним делать? Всю зиму его Гришка в кармане носил, бывало, и знакомым показывал. Те только руками разводили, вот если бы потрогать да поближе посмотреть, а так – хреновина непонятная. Уже и весна на дворе, работы невпровороть, некогда с этой диковиной носиться. А тут, случай помог.

Зашла к бабушке соседка, баба нехорошая, сварливая да завистливая. Чего ей там понадобилось уже и не разберёшь. Гришка в это время на кухонке сидел да блины уминал. Пузырёк он давно на шкаф поставил, да уж и забыл про него. А тут, соседка только ногу за порог, камешек внутри ожил, заискрился разноцветным перламутром, наполняя комнату солнечными зайчиками. Соседка побледнела аж, и назад. Только дверь за ней закрылась, камешек опять в каплю свернулся, ни искр, ни света.

«Того, кто с чёртом жизнь ведёт, огонь укажет наперёд. Того, кто кровь людскую пьёт, огонь Ярилы в прах сожжёт». Гришка даже подскочил на заднице от неожиданности, давно ему никто в ухо не шептал. «Заговорами, травками да оберегами не со всей черенью справиться можно. Тут сила посильней нужна, смекай – земля, огонь, вода».

Гришка долго думал, кем да к чему слова сказаны были, а сам всё на стекляшку косился. Чудно, огонь Ярилы! Понятно теперь, плохой человек или чего похуже – свет из камня появится, а вот насчёт крови людской…


***

Поиски пропавших парней результатов не дали. И просеку нашли, и палатку, и следы от костра, и лес вокруг прочесали. Сгинули пацаны, может, на болота забрели, хотя вряд ли – далековато. Или зверь какой? Так следы были бы. Местные старожилы перешёптывались, знали, что место там есть нехорошее, будто, ещё при царе капище там было, а теперь поляна мёртвая. Люди и раньше пропадали, нечасто, правда, но было дело. Сами обходили то место стороной от греха подальше, пусть власти сами разбираются.

Разговоры о происшествии на Гришку угнетающе действовали, а потом и вовсе невмоготу стало. Толкает его что-то туда, жжёт изнутри, а сам чувствует, что пострашнее там что-то лешего да болотника.

«Сила дана, так чего отсиживаться», - успокаивал он сам себя, продираясь сквозь колючие кусты дикого малинника, время от времени проверяя карман с заветным пузырьком.


Казалось, воздух застыл в предвкушении дождя. Пелену духоты не разогнали ни опустившиеся сумерки, ни ветерок. Наоборот, с ближних болот густым облаком подползал ядовитый туман, грозивший вот-вот накрыть заиленный пруд и поляну. Вот и ива, усеянная чёрными птицами, и цветы вокруг. Никакая она не мёртвая, поляна-то. Ждёт она, его ждёт, Гришку. Неподвижная зелёная гладь дрогнула, и Гришка увидел её, плавно и медленно выходящую из воды ему навстречу. Гришку не смутили её бесстыдная нагота и печальный манящий взгляд. Женщина по пояс стояла в воде, оглядывая его своим огромными загадочными глазами. «Что, гадина, искупаться приглашаешь в своей помойке? Хрен тебе, давай уж ты сюда, здесь и пообнимаемся», - усмехнулся Гришка, махнув рукой, приглашая чертовку выйти из воды. Она пошла, нет, заскользила бесшумно по поверхности, выставляя напоказ огромный змеиный хвост, а не белые округлые бёдра. Чешуйки заскрипели по земле, очерчивая вокруг Гришки круг, потом скользкое холодное тело обвилось вокруг ног, подымаясь всё выше и выше. Не дожидаясь, пока змеиные кольца сомкнутся на нём смертельными объятиями, стараясь не обращать внимания на холодные руки, шарящие по телу и раздвоенный язык, ежесекундно выскальзывающий изо рта нежити, Гришка разжал кулак с драгоценным даром: «Что, гадюка, обсохнуть не желаешь! Тут тебе Ярило огонька передал!» Маленький осколок камня, лежащий на дне стекляшки, будто просыпаясь, засветился ровным мягким светом. Через секунды брызги горячих лучей осветили поляну и змеиное отродье, злобно уставившееся на оживающий свет. Закрываясь руками от испепеляющего жара, с быстротой молнии она заскользила вниз. Гришка почувствовал, как ослабла сила, стягивающая ноги. «Не всех заговорами да травками напугать можно. Есть и посильнее нечисть, древняя, забытая, затаившаяся», - вспомнил он слова услышанные. Змеиное тело извивалось и корчилось, разбрасывая по сторонам ошмётки сползающей кожи. Воздух наполнился запахом горелого мяса и жжённых перьев. Обгорелый остов твари расползался серым пеплом по чёрному берегу. Испепеляющие лучи медленно угасали, прячась в крохотном осколке смолистой капли. «Ишь ты. это я, значит, солнце в руках держал, - сказал Гришка, потрясая рукой в воздухе и дуя на ладошку, на которой появлялся внушительный волдырь. – ну и меня Ярило отметить не забыл».Земля вокруг почерневшей ивы была усеяна трупиками обгоревшего воронья.


Редкие капли надвигающегося дождя забарабанили по поверхности пруда. Смоет дождь серый пепел, освежит воздух от смрада горелого, земля  впитает влагу нечистую, а взошедшее солнце разгонит ядовитый туман и подарит этому месту новую жизнь, простую, понятную, радующую своей красотой глаза и душу.


(Продолжение следует)

Дубликаты не найдены

+7
Как круто Вы пишите. Зачитываюсь Вашим Гришкой. Спасибо.
+3

Ссылка на прошлую часть: Цикл "Гришка". Лихоманки пожаловали

раскрыть ветку 1
+3
Спасибо большое вам за Гришку, жду продолжения)
+1

Всегда просматриваю в подписках, нет ли чего новенького про Гришку. Спасибо , жду продолжения.

+1

Ну класс!!! Я сегодня все рассказы про Гришку прочитала. Отлично написано, читается легко. Большое спасибо, жду новиночек)))

+1
Отлично. Жду продолжения. Спасибо
0

Класс, с яркими картинками в голове все прочитала)))

0
В этой части экшна мало)
0
Давно вас не было с Гришкой. Респект!
Похожие посты
130

Цикл "Гришка". Лесавка увела

Ссылка на прошлые части:

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель (окончание)


Есть в народе примета одна: как бабье лето в силу войдёт, держать надо ухо востро – какие паутинки по воздуху несёт. Короткие да тонкие, будет осень как осень, со своими заботами да радостями. Ну а коли длинные, толстые, да блестящие, что за каждую ветку цепляются, значит леший с лешихою свадьбу задумали, дочерей своих замуж отдавать хотят. Вот и ткутся наряды кисейные, да фата свадебная, а и горе тому, кто кортеж тот свадебный встретит, или, гостем на свадьбу попадёт. Ведь, окрутит нечисть, да так, что дай бог, ноги унести. Водой болотной опоит, которая мозги, не хуже самогона затуманит, на закуску грибочков подсунет, само, что ни на есть несъедобных, а то и дочку свою сосватает, когда для потехи, а когда и со злым умыслом.

Впрочем, как старики говорят: «По любви жениться – женой всю жизнь гордиться, а без любви жену взять, счастья в жизни не видать». А какая жизнь с нечистью, опоить любовью может, а вот счастья навряд ли принесёт. Ей мирская жизнь не по нутру, а так, утеха для души бесовской, рано или поздно, чёрное родство к себе позовёт. Человек мается потом всю жизнь, а и жизни той останется – хвостик с маковкой.


***


Жили на краю посёлка Сашка да Пашка – два брата - погодки. Мамке их давно пора бабкой стать да внучат нянчить, а они не торопятся. Обоим уже за тридцать, а всё никак судьбой своей не обзавелись. Вроде, из себя мужики видные, работящие, на стопку не падкие. Жили, правда, всегда по старинке. Мальцами ещё были, пацаны на велосипедах катаются, да в чужие огороды за подсолнухами ныряют, а они всё с отцом по хозяйству. Подросли когда, молодёжь по углам обжимается, а они то с мамкой за грибами да ягодами, то с отцом на охоту. Охоту любили очень, отец много всякого знал, на советы не скупился. Ну а как возраст уже подошёл, сверстники семьями обзавелись уже, многие поразъехались, а братья так и остались – молчунами да одиночками. Мать, бывало, ругала их: «Не найдёте невест от бога, так черти вам сыщут». А им что, где найдёшь этих невест, когда дома хозяйство большое, мать-старушка, да возраст не яблоневый цвет.


***


Дом домом, а решили они как-то развеяться, по лесу побродить с ружьишком отцовским, не столь ради охоты, сколь ради тишины и красот лесных.

Знакомые красоты давно уже кончились, вокруг места чужие, сюда они и с отцом ранее не хаживали. Будто сам леший завёл.

Место, куда забрели сегодня братья, давило на них мрачным ощущением присутствия чего-то чужого, непонятного и враждебного. Бурелом на каждом шагу: поваленные деревья с вывороченными корнями, похожие на зелёные щупальца диковенного зверя, так щедро они мхом обросли. Мешанина из веток, опутанных высокой травой, огромные пни с торчащими острыми осколками развороченной древесины.

- Эка занесло, ни зверя, ни птицы, - в сердцах выдохнул Павел, зацепившись за корягу.

В ответ Сашка только что-то буркнул себе под нос, оглядываясь в поисках тропки, которая выведет их из этого бурелома. Внезапно слух уловил позвякивание, очень на звук колокольчика похожее. Да и звук такой ясный, явно близко совсем. Но ещё большее удивление вызвали весёлые нотки гармони, да лошадиный топот, слаженный и чёткий, будто тройка лошадей по дороге мчится. Это в таких-то местах, где и тропки не видно среди зарослей, да поваленный сухостой на каждом шагу! Тут и самого смелого оторопь возьмёт. А весёлый шум всё ближе и ближе, вот и речь человеческая слышится. Кто-то песню поёт под звуки гармони, да не просто песню, а частушки с приколами. А в ответ смех, да такой задорный, сам бы выскочил и запел, или, хотя бы подивился на весельчаков, что в тайгу гулять заехали.

Пашка-то помоложе, любопытство посильней страха гложет. Стал он шею вытягивать, чтоб на то веселье хоть глазком взглянуть. А Сашке, не столь любопытно, сколь боязно, да рассудок подсказывает, что нечисто здесь. Неоткуда людям с гармонью в таких дебрях взяться, места дикие, необжитые, дымком от костра не несёт, шашлыком не пахнет, да и темнеет уже, само то, к огоньку поближе, да потише вести, а не шастать с песнями-плясками, не пугать лесных обитателей. Он брата дёргает, мол, давай схоронимся, не к добру весь этот шум посреди лесных чащоб. У самого предчувствие нехорошее, в ушах от звуков весёлых шумит, голова тяжестью наливается, слабость по телу пошла и противная дрожь в конечностях. А вот с Павлом всё наоборот, будто подменили: глаза заблестели, приосанился парень, заулыбался, напевать себе стал под нос и полез из бурелома, прям навстречу людскому говору. Ну а Сане что делать, он за братом двинулся, не бросать же его в незнакомой компании. Готов он был сто раз поклясться, что не было ранее полянки на этом месте, они с братом продирались здесь недавно. Вон две сосны, сцепившиеся вместе корявыми сучьями, вон дерево, с корнем вывернутое, а вот зарослей густых нет, трава низкая, мягкая, настоящий островок для отдыха. На краю полянки лошади, лентами да цветами украшены, сбруя новая, чудная, такую только на картинках у богатырских коней видели. А мелкие бубенчики прямо в гриву вплетены, чудно! Ни повозки, ни телеги какой. Посреди поляны скатерть на траве, а на ней! Павел слюну сглотнул: грибочки солёные, мясцо жареное в пряной подливке, рыба да дичь, соленья всякие, каравай с хрустящей корочкой, пирогов видимо-невидимо, ну и огромные бутыли с высокими горлышками, уж понятно с чем. Молодёжь тут рядом шумит да приплясывает. Ну а те, что постарше, во главе стола сидят, да речи ведут. Вроде, и ничего сверхъестественного, а странности в глаза кидаются: стол от снеди ломится, от кушаний пар идёт, а костра-то нет, на чём стряпали? Здесь и парни, и девушки, а транспорта и близко не видать, на чём сюда ехали? Да и одёжка какая-то не такая, на старинный манер, что ли, сарафаны с каймой да рубахи с воротниками узорчатыми. У девок венки из цветов, а волосья не прибраны, да и парни не стрижены, отрастили лохмы до плеч. Но ещё больше поражало то, что обувки на них никакой, это в лесу-то.

Появление двух охотников на поляне не вызвало у весёлой компании ни удивления, ни особых хлопот, будто изначала они званными гостями были. Как и положено подошли братья сначала к старшим, поприветствовали, о здоровье справились. Дедок, что во главе стола сидел, головой махнул, предлагая присесть, отдохнуть да голод уталить. Тут же девка чернявенькая и чарки поднесла. Пашка залпом выпил, за снедью полез, а сам с чернявой глаз не сводит. Сашка только губы помочил да хлебом простым закусил.

- Чего так? – усмехнулся дедок, - али не по вкусу? Коли гостем пришёл, так не обижай. У моего семейства нынче радость большая – дочку замуж отдаём.

Сашка про себя думает: «Впору внучку провожать, а он дочку, вот тебе и дедок».

- А то! – будто по мыслям прошёлся старик, - у меня ещё три на выданье. Глядишь, может, и ты зятем станешь.

Говорит, а сам буравит парня недобрым взглядом. Сашке и так не по себе, а тут от взгляда мороз по коже.

- А чего костёр не зажжёте, прохладно, не май месяц. Огонь уют и тепло принесёт да чаю горячего. Скоро совсем стемнеет, ничего видать не будет. Я и веток сухих сейчас быстренько соображу.

Хотел Сашка встать, да зад, словно в землю врос. Пашка уже с чернявенькой в пляс пустился, его брат сроду таким не видал, а на Сашку и не глядит вовсе.

«Когда набраться успел», - думает брат, а сам всё встать пытается.

- Геть! Вам бы всё костры жечь! Не боись. Тьма глаз не выколет, и зад не отморозишь, а чайку горячего тебе и так поднесут, - с нескрываемой злобой сказал дед и присвистнул по-молодецки.

Тут же поляна озарилась мягким ровным светом, льющимся из-под каждой травинки, будто сотни светлячков зажгли свои фонарики. А вот и вожделенную кружку с горячим чаем подносит молодуха. Венок из листьев и ягод украшает головку, а улыбка так и проникает в сердце, заставляя трепыхаться, как лесная птаха в клетке. Дурманящий аромат травяного чая приятно защекотал ноздри, и Сашка отхлебнул добрую порцию, обжигая губы и расплываясь в блаженной улыбке. Его неудержимо клонило в сон, как-то сами по себе отступили на задний план Пашка, весёлая гулянка в самом сердце чащобы, мучительное тревожное чувство, и вот уже сознание отключается, заваливая Сашку на бок, носом чуть ли не в чашку с квашенной капустой.


В себя он пришёл от тревоги, которое зачастую вырывает человека из крепкого сна, заставляя напрягаться каждый мускул от необъяснимого предчувствия нависшей опасности. Приоткрыв глаза, Сашка увидел, что веселье продолжается, но смахивает оно уже не на праздник души, а на чудовищную оргию нечисти, собравшейся в одном месте. Гостей поприбавилось, но вот теперь увидел парень совсем другой облик, от которого кровь стынет в жилах. Безобразные тела, больше напоминающие полусгнившие колоды с крючковатыми руками-ветками бегали по поляне, словно играя в какую-то дьявольскую игру. На колодах умостились карлики, обросшие зелёной слизью, и громко улюлюкали, подгоняя свой транспорт яростными ударами прутьев, зажатых в маленькие кулачки. Женщины с рыбьими хвостами извивались по примятой траве, создавая хоровод из голых торсов и блестящих серебристых хвостов. В середине этого хоровода скача и подбрыкивая волосатыми ногами резвились существа со звериными мордами, сверкая рубиновыми глазами и скалясь на «гостей» омерзительными ухмылками. Бешеная скачка только набирала обороты, по воздуху носились тени, напоминающие киселеобразную массу, и поливали всех дождём, состоящим из слизняков и пиявок. Огромный столб, как показалось сначала Сашке, зашевелился, затрясся в громовом смехе и изрыгнул из открывшегося чрева водопад мутной зелёной жижи, вперемешку с мелкими рыбёшками и болотными гадами. А в самой середине поляны стоял Пашка и обнимал сучковатую корягу, нашёптывая образине, по-видимому, ласковые слова, такое умиленное было выражение его лица, обрамлённое венком из дурман-травы.

Сашка попытался отползти подальше, но на его плечо легла тяжёлая рука, издающая острый запах раздавленных груздей и прелых листьев.

- Куда, соколик, собрался? Молодых вон, подарками одаривают, а ты что?

- Нет у меня ничего, - зло прошептал Сашка, - знали бы, стороной вашу свадьбу обошли.

Старичок засмеялся и показал на Пашку.

- Куда привело, туда привело, ему, вон, нравится.

Сашка с мучительной тоской посмотрел на брата, вьющегося вокруг нечисти, осознавая, что влипли они, по самое не хочу. Снова нахлынула страшная слабость, превращая тело в бездушное дерево, лишая возможности соображать и шевелиться. «А мамка как же? Все глаза уже, наверно, проглядела, она же хворая, мамка-то наша!» - только и успел подумать Сашка, погружаясь в кошмарное забытьё.


***


Очнулись братья, когда солнце высоко поднялось над верхушками деревьев, громко заявляя о ясном тёплом дне. Лесные птахи деловито порхали, насмешливо поглядывая бусинками глаз на Пашку, который скорчился у корня поваленного дерева. Ни поляны, ни травы-муравы, как был бурелом, так остался. Голова у Сашки трещала так, как будто пил он всю ночь и не по маленькой. Пашке было и того хуже, кишки выворачивало наизнанку. Чёрная земля, пережёванная трава и другое дерьмо изливалось из желудка назад, окропляя лесную твердь. Ни рюкзаков, ни старенького отцовского ружьишка, да и упоминаний о ночном пиршестве не было. Вот только на сухой ветке рядом с Пашкой висел веночек из увядшей  травы, когда-то украшавший макушку парня. Сейчас он напоминал пучок пожухлых стебельков, насаженных кем-то на острый сучок.

- Ты как? – обратился старший к Пашке, превозмогая тошноту, – ну ты и нажрался вчера.

- На себя посмотри, у самого нос дерьмом оброс, - бросил в ответ тот и согнулся в новом приступе рвоты.


Выбирались из чащобы долго, сил на разговоры не было, часто останавливались, чтобы передохнуть и испить водицы из лесного ручья. Ночь казалась теперь наваждением, принесённым дурным гнилостным воздухом, не могли ж они и впрямь лешего встретить, да гостями на свадьбе гулять. Когда начались знакомые просеки, выдохнули с облегчением: «Вот они места родные, выбрались таки!»


Никому о том случае не рассказывали, чего людей смешить. Если Сашка окунулся в домашние заботы с головой, стараясь не вспоминать, свидетелем какой куролеси был, то младший, Пашка, приуныл, будто тяготило его что. Нет, нет, да и погрузится в думки свои, глядя на лесные просторы, раскинувшиеся за селом. А вот по весне, вообще чертовщина твориться стала. Встанут рано утром, а весь двор мхом усыпан, словно кто нарочно накидал, под крыльцом лягушки квакать стали, у ворот лукошко с жёлтыми листьями да поганками стало частенько появляться. А потом каждую ночь на забор веночек стали вывешивать, да не из цветов, что бабы вплетают, а из травы простой ла молоденьких веточек. Мать увидела, за сердце схватилась: «На кого из вас лесавка глаз положила? Говорила, от бога жену не найдёте, так нечистый сосватает!»

Пашка хотел рассказать, да брат отговорил, люди взрослые, старого человека пугать не надобно, сами разберёмся. А с чем разбираться? С травой да лягушками? Пашка мрачнел с каждым днём, говорил брату, что чернявенькая зовёт его, знаки подаёт, обещал де да клятву давал, что венцом скреплена. Говорил, что жизни без неё нет, белый свет не мил. Сашка слушал и сомневался, всё ли у брата с головой в порядке. А вот как граница весны с летом обозначилась, пропал Пашка. На двор вышел вечером, а назад не воротился. Искали, конечно, по окрестностям, да и вглубь забирались, власти розыск вели, да и народ в стороне не остался. Только поиски эти ни к чему не привели. Сгинул меньшой, оставив престарелую мать да брата своего, а баловать престали. Мох во дворе, венки на заборе больше не появлялись, да не знал никто про них, кроме Сашки да матери.


***


Года три прошло. Старший брат женился, ребятёнка завёл на радость себе да матери. Та о внуках мечтала, вот и сбылась мечта на старости лет. О Пашке вспоминали, всё надеялись, что знак подаст или сам вернётся. Мёртвым его не видели, значит живой, с той надеждой и жили. Саня родных мест покидать не собирался, работал, хозяйство держал, дочку растил. На работе с пареньком одним сдружился, Гришкой звали. Паренёк молодой, а начитанный, про него слава по посёлку шла, что дар ему с рождения дан. Никто толком объяснить не мог, что за дар такой, но в одном соглашались: может парень болезни лечить и дома от худого очищать, не хуже попов. Сам Гришка отмахивался да посмеивался, что преувеличивают люди много. А Саню мысли точат о брате пропавшем, с тем и подошёл как-то к Гришке. Всё, как есть, на духу рассказал. И про встречу среди бурелома, и про поляну, и про пляски нечистые, про старика да угощение, да ещё, как потом с братом чуть живые выбирались. Не забыл про чертовщину сказать, коя дом мучала, пока брат в неизвестность не сгинул.


Что леший в лесу хозяин, этим никого не удивишь Любит попугать, с дороги отвести, в чащу непроходимую человека засунуть, может и помочь, коли нужду в этом большую увидит. А вот братья, видать, на самую свадьбу нагрянули, когда нечисть лесная да болотная тешится. Сашка угощением побрезговал, вот дурман от него стороной прошёл, зацепив самую малость. Пашка себе волю дал, мало того угощался от всей души, так ещё в лесавкины объятия попал, обещания в любви давал, да позволил венком их скрепить.

"Ка бы сразу знать, вовремя кинуться, отвести беду можно было, а сейчас поздно. Черень так просто своё не отдаст, времени много прошло. Даже если получится вернуть, то не Пашка это будет уже, оболочка одна бездушная, по рукам и ногам клятвой связанная, про родных своих забывшая. Нужно такое, живущим мирскими заботами? Сказать это в глаза, надежды последней родных лишить, а надежда большую роль в жизни играет."

Гришка долго смотрел на Сашку, тщательно подбирая слова, чтобы не разбудить чувство вины, за то, что брата лесавка увела, не лишить надежды, которая в сердце жила.


«Знаешь, Саня, что я думаю? Сидит твой брат сейчас где-нибудь живой-здоровый, жизнью умудрённый. Переживает, мучается, что вот так, впопыхах на поиски счастья ушёл. Родные места, всё равно назад потянут, потому как, сколько человек на чужбине не ходит, а в родительский дом возвращается. Настоящее счастье в родном доме зарождается, и живёт там, и ждёт, и будет ждать. Время нужно, чтобы человек это понял, время».


(Продолжение следует)

Показать полностью
102

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель (окончание)

Затянутое тёмной пеленой от догорающих селений, солнце опустилось за кромку горизонта. Кочевники зажгли костры и выставили караулы, не давая даже мыши проскользнуть, не то, что человеку. Пленных, разделённых на небольшие группы не кормили, не давали пить, зато щедро охаживали плетьми, если во тьме раздавались плачь или стенания. Притихли измученные дети, матери забылись в тяжёлой полудрёме, сейчас над станом проносились непривычные звуки чужой речи да храп лошадей. Яромила зябко поёжилась от свежести ночного ветерка, спину и плечи жгло, как будто в раны, оставленные нагайками, насыпали соли. Она понимала, почему Урган оказался в немилости, понимала, какое оскорбление нанесла себялюбивому половцу, она не стонала от боли, не строила надежд, не шептала слова молитвы. Затёкшее тело ныло, но душа не покорилась. Яромила знала, какая участь ожидает её в плену и представляла, как мёртвой хваткой вцепится в горло басурманину, будет грызть, рвать ненавистную плоть, но никогда не покорится и не будет рабыней.

«Эх, ягодка, зачем в горло, лиходея не порешишь, а себя загубишь», - раздался тихий шёпот совсем рядом.

Яромила удивлённо вскинула глаза, всматриваясь в лицо склонившейся над ней женщины. Сгустившийся мрак мешал рассмотреть, но по говору и обращению девушка поняла, что рядом с ней. не молоденькая сверстница. «У нашей сестры есть кое-что и получше стрел калёных, знать только надо, когда и как пользоваться,» - продолжал шептать голос. – Сила твоя не в глазах голубых, да не в руках точёных, испокон веков сила женщины в волос её вплетена, что оберегом считается. Оберег этот силу детям даёт, да мужнину жизнь сохраняет, коли знает хозяйка, кому доверила судьбу свою. А в тяжёлую годину послужить может лучше острого ножа, будет крепче верёвки да проворнее птицы».

Шёпот этот, действовал на Яромилу убаюкивая, как материнская песня в детстве, отгоняя напряжение и ужас пережитого, обволакивая молодое тело сном и покоем.


Утро огласило половецкий стан криками и проклятиями. Безжалостные пинки подымали пленников с земли, нагайки рассекали воздух и опускались на измученных людей, заставляя их стонать и извиваться. Кончак сам осматривал каждого пленного мужчину, подбирая тому дело или заставляя демонстрировать своё умение в схватке с лучшими воинами. Иногда он довольно кивал головой и тогда пленника уводили, давая исполниться милости хана. Иногда он сдвигал брови и делал едва заметный жест рукой, и тогда половецкая сабля опускалась на голову несчастного, окропляя землю кровью неугодных. На стенания женщин никто не обращал внимания, их судьба была уже предрешена великим. Кончак не забыл своего обещания. Когда солнце поднялось над станом, к группе женщин, теснившихся друг к дружке, подошли два воина, довольно прихлопывая рукоятками плетей по голенищам. Яромила несколько раз осматривала своих соседок, пытаясь понять, кто говорил с ней этой ночью, но все женщины были на одно лицо – грязные, измученные, с печальными безжизненными глазами. Сильные пальцы сомкнулись на плече девушки и швырнули её под ноги хану, который как гора возвышался среди своих воинов. Кончак долго и внимательно смотрел на Яромилу.


- Дайте ей лук, - прогремел его голос. – И ты сын, покажи, как воевал.

Такого обращения Ургун, почтительно стоявший за спиной отца, не ожидал. Не пристало ему вступать в поединок с женщиной на глазах у своих и колодников. По обычаю, соперников ставили напротив друг друга шагов на пятнадцать, а по команде каждый должен был стрелять. В этом искусстве половцам равных не было, как кочевому народу, познавшему с детства седло и лук. Сейчас сюда подвели двух пленников, выбранных великим ханом в качестве мишени. С быстротой молнии Урган натянул тетиву и пустил стрелу, почти не целясь. Она вошла в грудь несчастному, пронзив насквозь старое немощное тело. Над станом повисла тишина, все взгляды теперь были устремлены на хрупкую девушку, сжимавшую лук в своих руках. На губах многих играла усмешка, а узкие глаза похотливо ощупывали каждый изгиб девичьего стана. Длинная коса растрепалась, ловя отблески солнечных лучей и играя золотом при порывах лёгкого ветерка. Яромила взглянула в глаза живой мишени. На минуту перед ней возник образ отца, так по-отечески, умоляюще и ласково смотрели на неё глаза незнакомого старого человека, не представляющего никакой ценности для этих чужаков. Тяжёлый лук полетел к ногам Кончака.

- Мой народ старцев почитает, на их мудрости род держится. Лучше колодницей быть, чем стрелу в старика пустить!


Гул одобрения пронёсся над рядами собравшихся воинов. Только Кончак мрачно смотрел на Яромилу, сжав толстые губы: «Будь на её месте мужчина, он, не раздумывая бы, отсёк ему голову за такие дерзкие речи и неудавшийся поединок. Но эта девчонка заслуживает должного уважения. Такие, как она колодницами никогда не будут, их не поставишь на колени, не укротишь нагайками, не сломишь силу духа, подаренную их богами».

- Даже здесь она превзошла тебя, - угрюмо сказал Кончак, поворачиваясь к сыну. – Её стрела попала в цель куда быстрее и точнее, чем твоя.

Ургун, понимая, что опять навлёк на себя гнев отца, побагровев от досады, опустил голову и молча ждал последнего слова великого хана.

То ли выпитый накануне кумыс, то ли гневные слова девушки, проникнувшие в самое сердце Кончака, сыграли свою роль, но его решение стало неожиданным для многих, неожиданным, но твёрдым и беспрекословным.

- Такие женщины рожают сильных воинов и плохих рабов. Лучше биться с достойным воином, чем владеть никудышным рабом. Пусть уходит, и пусть не один волос не упадёт с её головы. Такова моя воля!


Ни один мускул не дрогнул на лице Ургуна, когда он шёл по лагерю позади измученной девушки, которая еле перебирала босыми ногами от усталости и жажды. Такого позора он не ожидал, но и ослушаться воли отца, не смел. Когда лагерь остался позади, а вокруг поднялась высокая не вытоптанная трава, лютая злоба, которая грызла его изнутри прорвалась и вылилась, как гноящаяся рана. Схватив девушку за косу, он обмотал её несколько раз вокруг запястья и резанул ножом, отрезая девичью честь и красоту под самый корень.

«Кому ты нужна теперь, живая, гордая, но опозоренная, - с этими словами Ургун толкнул девушку, и повернувшись пошёл назад. – Окрестные деревни уничтожены, ей, вряд ли добраться до жилья, всё может быть, а голод или зверь дикий своё дело сделают. Он, Ургун, сын великого Кончака, мог бы и не так поговорить с непокорной, но воля отца – закон».

Долго лежала Яромила в высокой траве, провожая глазами белые курчавые облачка, плывущие в небесной синеве. Нет, не жалко ей было отрезанной косы, не пугал её и путь по незнакомым местам. Слишком громко стоял в ушах плач детей и слишком громко свистели калёные стрелы, пронзающие тела её народа. В сознании всплыли слова, которые ночью шептал незнакомый, но родной, по-матерински любящий голос.

Закопаю гребень на чёрном утёсе,

На широком плёсе,

Где жёлтый песок

Оживит волосок.

Гребнем больше не пройду,

Косу не переплету,

Для меня была краса,

Стала смертью для тебя.


***

Ургун шумно опрокинул в себя перебродивший кумыс и довольно облизал лоснящиеся от мяса губы. Слуга, не успевший вовремя долить пенящийся напиток в подставленную чашу, испуганно вздрогнул, когда Ургун с громким окликом потянулся за нагайкой. Захмелевшие глазки забегали, а глотка изрыгала проклятия и ругательства неверному, оказавшемуся столь невнимательному к своему господину. После минутного замешательства, колодник выскользнул за полог прокопчённого и пропахшего жиром жилища, чтобы принести господину очередной бурдюк с кумысом. Ургун набивал рот мясом, то и дело оглядываясь на лежащую рядом плеть, готовый в любой момент излить свою злость на любого, кто окажется рядом с ним. Внезапно, что-то просвистело и с силой ударило по спине, разорвав просоленную рубаху и оставляя на смуглой коже длинный кровавый след. Ургун поперхнулся, закашлялся и обернулся назад, выкидывая вперёд руку. Тут же невидимая сила полоснула по лицу, рассекая губу и бровь. Теперь удары сыпались на него со всех сторон, как будто десятки невидимых рук хлестали плетьми, не давая Ургуну роздыха. Катающийся по мягким шкурам, застилавшим пол, он сначала попытался схватить, невидимого врага, но яростные удары только обжигали ладони, оставляя на них кровянистые волдыри. Не пристало воину его происхождения звать на помощь, но страх перед невидимкой, настолько проник в его сердце, что горло само по себе испустило хриплый вопль, в котором смешались боль, ужас и мольба о помощи. Секунды, и вот уже волосяной кляп проник в глотку и заскользил вниз живым комком, разрывая нутро и сдавливая горло изнутри неумолимой железной хваткой.

Охрана, выставленная снаружи, слышала шум и непонятные звуки, но никто не захотел попробовать плети или сабли господина, находящегося в ярости от немилости его отца. Колодник, вернувшийся в шатёр, уронил бурдюк тут же, у порога, увидев исполосованное иссиня-багровое лицо хозяина, из раскрытого рта которого, выползала большая жёлтая змея. Грязно-красная мгла медленно опускалась на стан, захватывая каждый пядь степи и окутывая всё непроглядной зловещей дымкой.


Лекарь долго и сосредоточенно осматривал лежащее тело Ургуна, прищёлкивая языком и ловко орудуя грязными пальцами. Из горла был извлечён большой кусок мяса, опутанный склизкими волосяными пучками. «Подавился», - пробормотал он, обращаясь к собравшимся, и задумчиво стал осматривать многочисленные раны, оставленные невидимой нагайкой. Рассечённая кожа обнажала глубокие рубцы, покрытые запёкшейся кровью. Казалось, что на теле половца не осталось ни одного живого места, с такой силой прошлась сыромятная плеть.

«Не иначе, колдовство, мой хан», - дрожащим голосом лепетал лекарь, боясь взглянуть в глаза Кончаку. Скоро над станом половцев пронеслась весть, что сын великого хана пал жертвой колдовства, по-видимому, той самой молоденькой ведьмы, которой Кончак даровал жизнь и свободу. Во все стороны были отправлены лучшие воины, которые вернулись ни с чем, сетуя на ночную темень и страшный заговор, наложенный на лошадей, отказывающихся повиноваться своим всадникам. К утру следующего дня стоянка опустела. Признав свершившееся дурным предзнаменованием, Кончак уводил своих людей в глубь родных степей, увозя награбленное и оставляя гнить на чужой земле лучших воинов из личной охраны Ургуна. Воинов, которые позволили принять его сыну такую глупую позорную смерть, недостойную наследника великого хана.


***

- Вот с тех времён наш род своё начало и берёт, шумно выдохнула старушка, грустно посмотрев на Гришку. – А что коса, Яромила и без неё свою судьбу нашла, любовь, она штука такая! Что, мужик, не человек что ли, не поймёт, в какое время жизнь свою живёт и с кем судьбу свою связывает.

- Получается, что та самая коса, которую половец до корню отсёк, да от которой смерть принял, сейчас здесь своё место нашла. Так как же она назад-то попала?

- А вот этого я не ведаю. Испокон веков волосу женскому сила дана. Для кого просто красота, а для кого и оберег. Яромила слова заговорённые знала, только вот до меня они не дошли, а коса эта оберегом всегда у нас считалась, потому и хранилась, от матери к дочери передавалась. Знаю, что потеряешь её, беды она может наделать, а особо, если обидят душу женскую. Для тебя это, может, всё шутки да байки, а для меня, сынок, ответственность да тяжёлый груз. После меня дочка с внучкой его нести будут, лишь бы найти окаянную. И чего это внук-то мой так на неё осерчал?

К дверям салона подошла девушка и хмуро посмотрела на стоявших у дверей, доставая из сумочки ключи. Старушка оживилась, опять полезла в карман за измятыми бумажками, залепетала что-то, сбивчиво прося продать вещицу, которую по незнанию принёс внучок-дурья башка. Девушка непонимающе таращилась на старушку, явно погружённая в свои думы. Ещё бы, хозяина в собственной постели удушили, всех девчонок с работы по сто раз опрашивали, что дальше будет, неизвестно, а тут старушка со своей косой. Может, и правда, реликвия семейная, провались она пропадом, вещица красивая, а жути нагоняет.

Девушка зашла за прилавок и, покопавшись в коробке, вытащила злополучную косу, при виде которой у старушки глаза заблестели и начали испускать неподдельную радость. «Она, она, голубушка», - заулыбалась старушка, протягивая деньги. – Хватит, доченька?» «Доченька» разочарованно посмотрела на мятые бумажки: «А, почём купила, потом и продаю»

.

Старушка бережно вынесла свою пропажу и с гордостью показала Гришке. «Надо же, время только на пользу пошло, вон как переливается, как живая», - восхищённо подумал тот, касаясь золистых волос. В какой-то момент ему показалось, что коса зашевелилась, пытаясь обвить его протянутые пальцы, но старушка уже укладывала её в пакет, появившийся из того же кармана старого плаща.

Гришка долго смотрел старушке вслед, дивясь очередному жизненному уроку, но видел уже не семенящую мелкими шажками старую женщину, а гордую высокую девушку с голубыми дерзкими глазами, сжимающую в руках тяжёлый лук.


(Продолжение следует)


Ссылка на прошлую часть: Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

Показать полностью
149

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

«Ариадна», - гласила яркая вывеска над одним из самых посещаемых салонов красоты. Шумный город кипел, наваливался на людей своими радостями, проблемами и нуждами. Проблемы проблемами, а вот красота всегда требовала жертв. И жертвы приезжали, приходили и просто забегали. Уютная атмосфера, прекрасные мастера своего дела, широкий круг клиентуры, всё способствовало поднятию имиджа этого заведения. Стрижка, укладка, маникюр, вау! Всё для самой прекрасной половины человечества! Был здесь ещё не менее примечательный уголок, предлагавший милым дамам широкий ассортимент накладных локонов, париков и всякой другой бутафории, делавшие принцесс королевами. Как говорится, на всякий вкус и кошелёк. А вот и товар, в общем, особым спросом который и не пользовался, но в силу своего происхождения, имел довольно разные ярлычки ценников. Косы чёрные, рыжие, русые, косы цвета платины ждали своих покупательниц. Сделанные из тонкого нейлона и других искусственных волокон, разной длины и толщины, они были умело размещены на самом видном месте этого царства красоты. Но в этом царстве была и истинная королева – натуральная, безжалостно покрывающая все карты напыщенного лоска. Золотистая коса, цвета спелой пшеницы, несомненно, когда-то украшавшая настоящую женскую головку, не знающая щипцов для завивки, красок, масок и бальзамов для волос. Постороннему показалось бы, что срезана она была только что с деревенской краснощёкой девахи, вскормленной свежим воздухом, солнцем и молоком, так бросалась в глаза она своей свежестью, здоровым блеском и довольно внушительной длинной. Сейчас, такой на современных барышнях не увидишь. История её появления тоже была не совсем обычной.


Дело в том, что принёс косу молодой парень, пряча лицо под капюшоном серой толстовки. Проскользнув через стеклянную дверь, он развязно вытащил из рюкзачка это сокровище и помахал им перед носом девушки, стоявшей за стойкой. «Ввот, принёс, может, купите, уступлю ппо дешёвке», - заикаясь, пробормотал он, не глядя на девушку. Та, сначала, неодобрительно покосилась на пришедшего, потом оценивающим взглядом окинула предлагаемый товар. «Чёрт возьми, хороша», - подумала она, отметив толщину и блеск. – Чуть-чуть поработать, и можно весьма неплохо продать, натуральные волосы всегда были в цене. Нет, не пустить на наращивание, оставить, вот так, как есть, во всяком случае, пока».

О цене договорились быстро. На вопрос о том, откуда такая красота, парень что-то невнятно промямлил, типа сестра модную стрижку сделала, отрезав надоевший хвост под корень, а потом сгрёб трясущимися руками деньги и исчез за дверью, в хаосе бьющей через край жизни. «Ага, сестра отрезала, жди», - усмехнулась девушка, желая незамедлительно показать приобретение всем мастерицам, создающим шедевры в этом уютном уголке.


Золотистая коса вызвала удивление и восхищение многих, кто находился сегодня в салоне. Отливающие здоровым блеском волосы заструились между пальцев, знающих в этом деле толк. «Шикарная вещь»! – воскликнула одна из клиенток, с завистью оглядывая косу и мысленно сравнивая её со своими жиденькими локонами, повидавшими, казалось всё на своём веку. Нина, так звали девушку, которая сейчас провела удачную сделку, отошла в свой уголок и положила косу на ворох локонов, торчавших из огромной коробки. Занимаясь привычными делами, она поминутно оглядывалась, удивляясь, что же так влечёт её к этому олицетворению женской красоты. Сначала её показалось, что золотистый оттенок растворился в разноцветной массе локонов, и коса уже стала светло-русой, потом этот цвет потемнел, налился чернотой, и вот уже на Нину смотрит этакая гадина, которая пытается медленно сползти с края коробки. Девушка помотала головой, пытаясь избавится от наваждения. Нет, всё как было, никаких изменений и перемещений не наблюдалось.


***


Рабочий день подходил к концу, принося всем неумолимое желание оказаться дома, под сенью родной крыши с чашкой горячего чая или бокалом полусухого в руках. Поток клиентов иссяк, превратившись в одиночные фигуры, забегавших в салон что-то подправить, подстричь, или просто поболтать со знакомыми, разнося мелкие, ничего не значащие сплетни. Появление этого полного лысоватого человека, заставило товарок засуетится, забегать, изображая на смазливых личиках милые приветливые улыбки. Пал Палыч, так звали хозяина, не баловал это место своим посещением, но будучи на веселе, позволял некоторые вольности по отношении к работающим здесь девушкам. Мог и крепко выматерить, заметив забившийся под кресло клочок волос или малюсенькое пятнышко на поверхности зеркала, мог и приобнять, чмокнув любую девушку слюнявыми губами. Настроение сегодня у него было приподнятое, отчасти от солидной дозы алкоголя, отчасти от аппетитных закусок и приятного времяпрепровождения, скорее всего, с очередной пассией. Маленькие мышиные глазки забегали по большому залу, по лицам девушек, ожидающих поворота событий неизвестно в какую сторону, а потом губы мужчины растянулись в слащавой улыбке, и он, пробормотав что-то нечленораздельное, звонко шлёпнул Нину, оказавшуюся рядом, по круглой, обтянутой джинсами заднице. Тут же забыв о своей «милой» проделке, он грузно опустился в кресло, издавшее противный скрип под тяжестью холёного тела и разразился хвалебной речью в честь жриц храма красоты, созданного его заботливыми руками и умной головой. «Опять нажрался, боров проклятый», - подумала Нина, отступая за свою стойку, морщась от отвращения. В её ушах до сих пор стоял звонкий шлепок, а задница возмущённо горела от удара толстой пятерни. Такое развязное обращение Нине не нравилось, но, зная, какое переменчивое настроение у хозяина, который мог в любое время указать на дверь со словами: «Ножки в помощь», она решила промолчать, загоняя обиду в глубь нежной женской души. Нервно передвинув коробки из одного угла в другой, девушка остановила свой взгляд на косе, лежавшей на самом верху коробки, провела рукой по заплетённым прядям. «Коса, девичья краса! Вот обмотать бы такой косой толстую красную шею этому борову, пусть бы посмеялся», - подумала она, представив синий вывалившийся язык и красную одутловатую харю с выпученными глазами. Представленное не испугало, не вызвало чувство омерзения, а наоборот, даже настроение подняло. Оказавшись за стеклянной дверью, Нина с упоением вдохнула вечерний воздух свободы и направилась к остановке, совершенно забыв о переживаниях и нахальстве подвыпившего Пал Палыча.


***

Пал Палыч шумно глынькал воду прямо из крана, заливая разбушевавшийся пожар в глотке. Вспоминая, какого шороха он навёл в личном заведении, мужчина с довольной миной погладил обвисшее брюхо и завалился на широкую кровать, наполняя комнату громким храпом и запахом дорогого одеколона, в перемешку с потом и алкогольными парами.

Золотистая змейка бесшумно проскользнула по пушистому ковру, поднялась по ножке кровати и медленно продолжила свой путь, прячась в складках тёплого одеяла. Вот она осторожно коснулась пухлой руки спящего и проскользнула под подушку, оказавшись через минуту на оголённом плече, настойчиво пробираясь к шее, прикрытой складками мясистого подбородка. Скоро змейка, как вязанный шарф крепко обхватила в несколько рядов шею мужчины и начала затягиваться безжалостными петлями, преграждая путь воздуху, сжимая кровоток и ломая гортань. Пал Палыч спросонья царапал грудь, стараясь схватить злополучную удавку, ослабить петлю и вдохнуть глоток воздуха, который требовали его трепещущие лёгкие. Волосяным арканом, накинутым чьей-то сильной рукой, петля медленно, но верно сжимала горло, проникая концом в судорожно открытый рот, забивая его изнутри кляпом оживших золотистых волосинок. Тело мужчины напряглось, босые ноги беспорядочно заскользили по простыне в поисках опоры, глаза вылезли из орбит, позвоночник выгнулся дугой, приподнимая грузное тело, а потом это тело тяжело рухнуло, и только дёргающиеся пальцы ещё несколько секунд выбивали дробь, постепенно теряющуюся в складках мягкого одеяла.


***


Не о дочери мечтал Варун, сын должен род продолжать, опорой да защитником быть, сын должен лес под посевы выжигать, землю обрабатывать да бросать в неё семя благодатное. А тут шестая дочь на старости лет! Времена неспокойные. Хоть род его и небедный, а чего с девок взять, вырастет, вылетит из гнезда, да будет спину гнуть на свою семью, вдали от отца с матерью. А тут ещё половцы! Всё чаще и чаще стонала земля, от топота орды, даже в их глушь всё чаще и чаще доходили вести о выжженных и разграбленных деревнях, что на южной стороне. Даже женщины и дети учились владеть оружием, а бабье ли дело лук со стрелами в руки брать, ей хлебы печь, да детей рожать! Вот и старшая Яромила, туда же, то нож играючи в самую цель вгонит, то стрелу выпустит, что мужику на зависть – меткий глазок у дурёхи. Старый Варун вздохнул, нападут половцы, не отобьёмся, вот и стоит ли подати князю платить, если в нужный момент вряд ли поспеет, да и встанет ли на защиту глухой деревушки, затерявшейся в лесах. А вот половецкий хан хитёр, небольшие отряды везде рассылает наткнётся вот такой отряд на поселение, стариков побьют, закрома разграбят, избы пожгут, а молодых в полон возьмут, а про девок и говорить нечего. Снасильничают, а кого смерть не приберёт, свяжут косами друг к дружке и погонят в степи свои. А такой товар можно было продать, обменять или оставить в личное пользование. Охрана была сильною, следили день и ночь, чтобы «товар» руки на себя не наложил. Мрачные раздумья прервал звонкий смех Яромилы, ярким лучиком промелькнувшим мимо отца. Вот она, душенька, любимица. Замуж бы её скорей, с родителями жениха уж давно сговорено, пусть бы в любви да в счастии пожила. А может, бог сжалится, отведёт беду чёрную, Если бы знал Варун, что беда чёрная уже недалече, не сидел бы, не думал думу мрачную, а собрал бы род свой и двинул на север, в глухие леса, где любая тропка - защитница.


Войско Кончака шло по намеченному маршруту, уничтожая на своём пути большие селения, пополняя запасы награбленного добра да бесконечные вереницы пленных. Воины Кончака довольно улыбались и говорили что-то на своём незнакомом наречии, подгоняя нагайками отставших женщин в рваных рубахах, прижимающих к себе детей. На стоянках их разделяли, не обращая внимания на крики и плач, щедро полосуя нагайками по плечам и спинам жертв, оставляя крупные кровоточащие рубцы. Сам Кончак, давно уже отправил несколько десятков отрядов по окрестностям, приказав привезти как можно больше добычи, во славу предкам и процветания его народа. Несколько отрядов вернулись, присоединившись к основному войску, хвастаясь награбленным и доблестью своих самых сильных воинов. Кончак ждал Ургуна, своего младшего сына, первый раз участвующего в набеге на эти богатые земли. Давно он должен бы уже вернуться, но ни посланные лазутчики, ни время ожидания не принесли хороших вестей. Небольшой, вдвое уменьшившийся и изрядно потрёпанный отряд, вернулся с наступлением сумерек следующего дня. С презрительной ухмылкой Кончак окинул взглядом скудный обоз с награбленным и небольшую кучку людей, тесно жавшихся друг к другу.

- И ради этого ты оставил гнить на чужбине моих лучших воинов? – обратился он к Ургуну, понуро опустившему голову.

- Отец, я знаю, добыча ничтожна, но есть то, что понравиться тебе и усладит твоё взор и тело. Она владеет луком не хуже наших воинов. Многих из них она отправила к предкам своими нежными руками, которые посылали стрелы так же метко, как и твои воины.

С этими словами он выдернул из кучки пленных тоненькую девушку, щёку которой пересекал кровоточащий рубец.

- Хочешь сказать, что эта женщина одержала верх над самыми прославленными воинами? И ты предлагаешь её мне, в качестве услады, подпортив лицо плетью, - гневно закричал Кончак.

Глядя сейчас на эту девушку, никто бы не сказал, что эти хрупкие руки могли натягивать тетиву и пускать стрелы точно в цель, поражая врага. Её разум не помутился при виде сгоревшего отчего дома и порубленных саблями родных, исполосованные плечи не согнулись от ударов нагаек, а голубые глаза смотрели яростно и враждебно, испепеляя хана взглядом, наполненным ненавистью.

Ещё раз взглянув на добычу сына Кончак расхохотался.

-Красивые женщины всегда в цене, а если эта ещё и владеет оружием, то её цена возрастает вдвое. Я посмотрю, что она умеет завтра, а сейчас, прочь!

Подавленный Ургун поспешил скрыться подальше с глаз разъярённого отца, напоследок дав распоряжение своему воину, показывая на хрупкую девичью фигурку.


***


Утро выдалось серым и мрачным. Облака заполонили небо, скрывая отблески солнца и обдавая прохожих редкими капельками дождя. Мрачное настроение читалось на хмурых лицах людей спешащих по своим неотложным делам. Старушка – божий одуванчик, кутаясь в старый потёртый плащ, стояла у стеклянной двери и с опаской и недоверием всматривалась в лица прохожих.

В город Гришка приехал рано, дела по работе, ну и в магазин зайти надо, подарок прикупить по случаю день рождения одной премилой знакомой. А тут… Растерянная, совершенно потерявшаяся, и испуганная фигурка пожилого человека, натолкнула его на мысль, что помощь нужна, простая человеческая помощь.

- Третий день хожу, закрыту и закрыту, а спросить, когда откроют не у кого. Ты, сынок, случаем, не знаешь, когда откроют? – скороговоркой защебетала старушка, когда Гришка подошёл поближе.

Парень мысленно улыбнулся, недоумевая, зачем старушке салон красоты, в который она так стремилась попасть. Но та продолжала щебетать, распознав в Гришке родную душу.

- Внучок мой, дурья голова, третьего дня сюда вещицу одну снёс. Всё бы ничего, да вещь эта у нас из поколения в поколение по женской линии передавалась. Понимаешь, сынок, беда будет, если её назад не вернуть. Вот и хочу назад выкупить. А деньги есть, куда без них, - старушка порылась в кармане плаща и показала несколько смятых бумажек, скорее всего, сэкономленных с и так небольшой пенсии.


(Продолжение следует)

Показать полностью
189

Цикл "Гришка". Душа неупокоенная (продолжение)

Когда чёрные струйки стали просачиваться под дверью, наполняя горницу удушливым дымом, Фёкла метнулась к маленькому засаленному оконцу. Застучала, зацарапала, захлёбываясь в бесполезных попытках что-то объяснить собравшемуся люду. Дым, подхваченный сухим ветром, клубился и опрокидывался на собравшихся густыми волнами, скрывая их озлобленные лица. Крепкие брёвна трещали, заглушая отчаянные вопли. Задыхаясь, Фёкла упала на пол, закрыла лицо от опаляющего жара и поползла, готовясь принять неизбежное. Среди всякого хлама, разбросанного по полу, рука нащупала железное кольцо, намертво приделанное заботливым хозяином к крышке, закрывающей вход в подполье. Прилагая неимоверные усилия, женщина приподняла её и скатилась вниз, в спасительную темноту, обдавшую не огнём, а запахом земли и сырости.


***

Село Медвежино встретило Гришку криками петухов, да мычанием скотины. Признаться, большего он ожидал. Всё-таки, тоже районный центр, до города рукой подать, места вон какие, а тут запустение какое-то, крайние дома неухоженные, дворы заросшие, на улице – ни души. А нет, появилась душа – мальчишка в стоптанных шлёпанцах неторопливо проследовал куда-то, болтая в воздухе пустым пакетом.

- Мальчик, эй, хлопец, - окликнул было Гришка.

-Чего надо? – раздался недружелюбный голос, и из-за забора показалось лицо немолодой женщины в белом платке. Гришка аж оторопел от неожиданности.

- Да мне бы узнать, как до Поспелово добраться.

- Нет, ты поглянь, и этот туда же. Чем же вас это проклятое место приманывает? От Поспелово с прошлого века даже холмиков не осталось, а вы всё лезете и лезете. Иди-ка, ты парень своей дорогой от греха подальше!

- Цыц, анафема, раскудахталась! Чего человека прогоняешь? Заходи, человек, гостем будешь, - у раскрытой калитки стоял седой старичок, пытаясь улыбнуться обезображенными губами.

Старичок оказался дедом Романом, местным пенсионером, проживающим с дочкой и внуком. Скоро перед Гришкой оказалась тарелка наваристых щей да штоф собственноручно изготовленной дедом наливки. Как не отказывался Гришка, а уважить пришлось, и в первый, и в третий раз. Ух, хороша!

- Ты вот, Гриша, мне разъясни, ради чего ты это к нам приехал и какой у тебя интерес, хороший, али плохой? Знаешь, сколько сюда приезжало за последние-то годы. И телевидение, и молодёжь, и люди учёные. А ничего не нашли, так и уезжали восвояси ни с чем.

- А вот что-то и нашли, фотографии тому доказательство.

Захмелевший Гришка долго рассказывал деду о фотографиях, о горящей всю ночь, а потом исчезающей избе, ну и о скудных фактах, выуженных на просторах интернета.

- Ишь, фотографии он видел. Да у нас в селе дома, как старые газеты каждый год горят. Жертв, правда, не было, а чего горят, шут их разберёшь. И всё ночью, ночью. Медвежино, между прочим, первое место в районе по пожарам занимает, люди боятся, уезжают, эх.

Старик как-то сник, погрустнел, а потом потянулся за наливкой, наполняя рюмки себе да Гришке.

- Много вы приезжие знаете! У нас тут каждая собака про Поспелово ведает, а спроси – ни за что не скажет. А дом тот, и правда, появляется, сам видел, и не только видел, а и внутри побывал.

С этими словами дед расстегнул пуговицу на рубахе и показал Гришке шрам от ожога, опоясывающий грудь.

- Ногам тоже досталось, ну а на лице, сам видишь.

Выпитая наливка разлилась по лицу деда красными пятнами, окрасив правую щёку в синевато-багровый цвет. Стянутая застарелым ожогом кожа, приподняла край верхней губы, накидывая маску вечной ухмылки, а правое полузакрытое веко прибавило к этой маске попытку подмигивания. Багровое ухо, вернее, то, что от него осталось, свернулось безобразным комочком, выставив вверх острый кончик. Гришка подумал, что встреть он деда в тёмную пору, задал бы стрекача, и это в лучшем случае.

- Поспелово это в километрах пятнадцати отсюда, если посчитать, прям у реки когда-то стояло. Сейчас ни за что не угадаешь, что там когда-то деревня была: место ровное, как на ладони, кругом трава по пояс – косить, не перекосить. Я тогда помоложе был, так вот всё удивлялся – какого лешего столько добра пропадает: ни пашут, ни сеют, ни косят. У наших мужиков делянки для покоса похуже, а туда никого калачом не заманишь. Вот и решили мы с одним знакомым по деляночке там отхватить. Всё честь по чести, собрались, выпить взяли, закусить, ну и рано поутру туда отправились. Скажу я тебе, Гриша, покос там знатный, мы весь день там работали, а под вечер на краю костерок развели, разложились, выпили на радостях, решили – переночуем, а с утра опять за работу. Я уже заснул, когда меня знакомый толкать стал: «Смотри, Ромка, что за хрень, или я один это вижу»! Я спросонья сразу ничего не увидел, а потом волосы на голове зашевелились: шагах в двадцати от нас изба стоит, на старинный манер срублена, такие наши прадеды ещё ставили. Мы с приятелем друг друга подталкиваем, а подойти боязно. Потом осмелели, вокруг даже обошли. Место не тронуто, трава к стенам подступает, а изба настоящая, только дверь снаружи деревянным околышем подпёрта. Я этот околыш в сторону, и внутрь, благо, фонарь с собой, а приятель снаружи остался. Всё орал: «Чего там, да чего там?» Ну а чего там, печка огромная, лавки у стен да стол, на столе чугунок да крынки, грязища кругом. А потом я её-то и увидел.

- Кого её?

- Бабу. Куча тряпья на полу бабой оказалась. Я и рассмотреть её толком не успел, кругом как полыхнуло. Мне показалось, что всё разом загорелось, и стены, и стол, и лавки. Я к двери, а она снаружи подпёрта. Я ору, одежда на мне уже тлеет, кожа пузырями пошла, а тут сверху сыпаться стало, опалило, как цыплёнка. Я на карачки упал, и думаю, сейчас балки рухнут, изжарит до самых кишок, завалит и каюк мне. А потом чую, тянет меня за ногу кто-то, да силёнок, видать, не хватает. Я и давай руками, ногами помогать, пополз потихоньку, Дым горло обжигает, пальцы на головёшки натыкаются, вот так и кольцо нашёл от погребицы. Я как внутрь вполз, да по ступенькам скатился, так сразу и выключился.

Руки у деда задрожали, правая щека задёргалась, искажая и так обезображенное лицо. Он опустил голову и шумно выдохнул.

- В себя пришёл уже на больничной койке. Знакомый мой, потом уже рассказал, что дом полыхал да трещал так, что никто бы там не выжил. Долго горел, и пропал, а на том месте не то, чтобы зола, даже трава как стояла, так стоять осталась. А я на траве этой, шкура моя во многих местах слезла, обнажая красное мясо, ко мне и подойти было страшно. Так что знаю я, какие руки у смерти, раскалённые, вот какие.

- Ну, в больнице ведь спрашивали о том, что случилось.

- Известное дело, спрашивали. Ты думаешь, знакомый мой не рассказал? Кто поверит? Перепились мужики, костёр разгорелся, пока спали, вот и подсмалило. Выкарабкивался долго, ответы долго искал, и вот слухай, какое дело узнал. Деревня та не от лесного пожара сгорела. Вроде как, её одна баба ненормальная сожгла. В отместку те, кто в пожаре выжил, в её избе же закрыли и подпалили. Изба пыхнула, и нет её, а стоны и крики, местные ещё долго слышали, и всё из-под земли. Баба та вроде ведьмой была, а кто после того рядом селиться будет, кого горе, кого злость, а кого, может, и совесть замучила. Не стал народ заново деревню подымать, разъехались, расселились по соседним деревням, а большая часть у нас, в Медвежино осела. Праправнуки их до сих пор здесь живут. Изба ведьмы той каждое лето по ночам появляется и горит, а к утру исчезает в сполохах зари. Кто это слышал, кто видел, кто приврал, только, никто не знает, в какую ночь она появится, и что всё это значит.

- Километров в пятнадцати отсюда, говорите, Поспелово стояло? Дорогу покажите? Появится, не появится, на месте разберусь, за этим и приехал.

- Да ты что, Гриш, взаправду туда собрался, место-то проклято!

Долго дед Роман отговаривал Гришку, выпытывая, какой интерес у того к этому делу. А какой у Гришки интерес, он же в лоб ему не зарядит, что видит всякое, и может немалое. Про подполье слова в душу ему запали, может, дело всё в нём. Золой от пожарища запорошило, землёй с годами засыпало, травой поросло, скрыв, скорее не тайну, а деяния рук человеческих. Покопаться бы, поискать!

- А и чёрт с ним, с тобой пойду, поди, второй раз-то огнём пугать не будут, - резко сказал дед, хлопнув по столу ладонью.

Теперь пришлось отоваривать деда, хотя места незнакомые, чужие, одному Гришке и заплутать недолго. Выдвигаться решили рано поутру, дед ради такого случая даже решил выгнать из гаража свой москвичонок, как он сказал: «Старая рухлядь, но надёжная». С вечера загрузили в эту симпатичную рухлядь две лопаты, как настоял Гришка, канистру с водой, чтоб до реки не спускаться и двинули, как и договаривались на рассвете. Бодрая, не смотря на свой возраст, машина быстро доставила их почти до места.

- Главная дорога щас прямо пойдёт, а нам направо. Овраг минуем, а там и Поспелово, вернее угодья травяные нетронутые, а от деревни только слухи остались. Берём лопаты что ли? – дед Роман вопросительно посмотрел на Гришку.

- Сам возьму, - ответил парень, нагружаясь тем, что засунул в багажник заботливый дед.

Минут через двадцать они уже прошли овраг и остановились на краю огромного луга, щедро усыпанного цветочным ковром.

- Пришли. Мы тогда здесь и косили.

- А изба где появилась?

- Шут её знает, трава кругом, может здесь, а может, там.

Гришка почесал в затылке. Перерыть пол луга в планы не входило, а начинать с чего-то надо. Пока он осматривался по краю луга, исследуя местность, дед сидел в высокой траве, притихший и напряжённый, вспоминая ту страшную ночь, оставившую на его теле глубокие страшные рубцы.

Метрах в десяти от их маленького лагеря, наткнулся Гришка на довольно странный участок: вроде и трава такая же, а всё не так. Кругом разнотравье, а здесь лопухи да повилика, кругом всё жужжит да стрекочет, а здесь даже цветочка не видать. Чахлые листья лопухов к солнцу тянутся, а жизни в них нет, то ли повилика высасывает, то ли место само нехорошее. «А, была не была», - сказал сам себе Гришка, возвращаясь за лопатой. Скоро срубленные лопухи полетели в стороны, обнажая пласт серой твердыни. Копать было трудно, не хотела земля приоткрывать завесы, пуская незваных гостей. Часа через два работы лопата звякнула, ударившись о железо. Из земли показалось толстое ржавое кольцо, прикреплённое к почерневшей деревянной крышке.

Солнечные лучи проникли сквозь раззявленный лаз, освещая небольшую низкую клеть, заваленную сгнившими рассыпавшимися кадушками и глиняными горшками. Вот он, голбец русский, сделанный на совесть для хранения запасов. Толстые брёвна, опоясывающие стены, хоть почернели и прогнили, но каким-то чудом сдерживали натиск оседавшей годами земли, не давая засыпать злосчастную клетушку. Опасаясь быть заваленным ненадёжным сводом, Гришка осторожно спустился на дно подполья. Застоявшийся дух гнилья и сырости шибанул в нос, обдавая его могильным тленом. За обвалившимся закромом он увидел человеческий остов в истлевших лохмотьях. Неестественно вывернутые рёбра ощетинились, будто желая пронзить любого, кто спустится в эту гробницу. Череп, изъеденный временем, застыл с широко разведённой челюстью, как будто до сих пор испускал последний предсмертный крик. «Какая страшная смерть! Неужели этот человек заслужил такого конца», - поёжился Гришка. Сейчас его внимание привлёк яркий, почти не тронутый разложением лоскут, который сжимали мёртвые пальцы. Наклонившись, Гришка попытался бережно вытащить этот лоскут. Только одно прикосновение! Перед глазами всё поплыло, погружаясь в чёрный ядовитый дым и Гришка, как будто сам оказался там, на окраине давно исчезнувшей деревни.


***

Фёкла стояла за стеной корчмы и жадно прислушивалась к происходящему внутри. Ей было всё равно, кто и откуда эти люди. Она увидела и узнала! Кошель, который она когда-то дала своему сыну, сейчас был в руках этого незнакомого обросшего мужика с пропитой рожей. Разве для него она вышивала его ночами, разве думала она о том, что вещь эта окажется в чужих руках ценой жизни сына. «Убивец»! – пронеслось в воспалённом сознании. Ей захотелось задушить его собственными руками, увидеть предсмертные муки, заглянуть в остекленевшие глаза. Фёкла сжалась в комок, когда знакомая фигура выползла из дверей корчмы, и пошатываясь направилась в её сторону. А потом она увидела кровь, которая ручьями стекала с оборванца, и тут же превращалась в пепел, она видела смерть: скорую, мучительную и страшную. Поправляя узел на драных штанах, мужик вполз в корчму, оставляя Фёклу наедине со своими мыслями.

На деревню опустилась ночь, погружая избы в непроглядный мрак. Мужики расползались из корчмы, ища приют под любым забором или телегой. Трое пришлых вывалились на грязный двор, еле находя силы доползти до бревенчатой стены. Скоро пьяное бормотание перешло в сиплый храп, лежащих на земле вповалку мужиков. Фёкла видела, как из корчмы выскользнула ещё одна тень и боязливо оглядываясь, подкралась к спящим. Она услышала приглушённую возню, стон и булькающие хрипы. Тень промелькнула мимо неё и вернулась, неся в руках охапку сена. Пока огонёк только теплился, пожирая сухие травинки, убивец отшвырнул в сторону то, что для Фёклы было сейчас дороже всего. Пустой кошель упал в нескольких шагах от неё и бесполезной тряпкой зарылся в пожухлой траве. На минуту языки пламени осветили лицо убивца, и Фёкла узнала одного из местных пропойцев, готового продать душу за кружку медовухи.

А огонь уже гудел, переползая на крышу конюшни, слизывая сухое дерево и скрывая человеческий грех.


***

- Гриш, ну чё там, в погребце-то, - раздался голос деда Романа, прогоняя дым и возвращая парня из забытья. Теперь Гришка знал, он видел пожар, слышал крики, он стоял рядом с несчастной, когда грубые мужские руки втолкнули её в избу и подожгли, желая мести за содеянное чужой рукой. Он выдел, как под крики «Ведьма», она вползала в погребец, прижимая к груди грязный кошель и задыхаясь от дыма, видел, как падали горящие брёвна, превращая это место в проклятое пепелище.

Кости таяли, оседали, превращаясь в кучку золы на земляном полу. Затрещал свод, столько лет хранивший боль и последний крик невинной души. Гришка с благоговейным чувством положил кошель на пол и осторожно полез наверх, щурясь от яркого солнца.

- Ну что, я думал, ты совсем там пропал. Чего не отзывался?

- Боялся. Думал, закричу, а потолок как рухнет, как бы вы меня откапывали?

- И то верно. Ну а что, что там?

- Крынки глиняные да кадушки гнилые. Чему ещё в подполье быть, картошки точно нет.

Земля под ногами потихоньку оседала, проваливаясь в яму. Пройдут дожди, примнёт земельку, нанесёт семена, и через год-другой на этом месте будет такой же ковёр из луговых трав и цветов.

- Гриш, я так и не понял, что ж с избой-то.

- А бывает такое, зоны аномальные. С нами-то ничего не случилось, может, больше и не будет ничего.

- Аа, - разочарованно протянул дед Роман.

У самого оврага Гришка остановился и оглянулся.

Вот она, душа-то, столько лет томилась, горела, не прощения ждала, а правды. Всё рассказала, дала увидеть своими глазами. Не глазами ведьмы, а глазами зря загубленного человека, глазами изболевшейся матери. «Прощай, Поспелово! Вот, теперь душа невинная найдёт покой, - думал Гришка, - А зло людское? Зло это горе породило да отчаяние, а теперь всё травой поросло. Не мне судить о поступках людских, а пусть сами люди судят по совести».


(Продолжение следует)

Показать полностью
288

Цикл "Гришка". Душа неупокоенная

Полоумную Фёклу вся деревня Поспелово помнила ещё с тех времён, когда она была молодой, красивой, чернобровой, статной. Да и была она тогда в своём уме. Выйдет, бывало, во двор, окинет взглядом хозяйство большое, улыбнётся чему-то, одной ей понятному и примется за работу. В руках у неё всё спорилось. С утра скотина накормлена, печь топится, стол от яств ломится. В огороде да поле – первая работница, готова без устали каждой травинке да колосу кланяться, а усталости не знать. На деревне певунья первая, голос чистый, звонкий, завораживающий силой своей, заставляющий ноги в пляс пускаться, а то и слезам по щекам катиться. И мужик ей под стать: работящий, покладистый, да и силой бог не обидел.


Поспелово - деревня большая, богатая, у кого пчельник свой, у кого амбары полнёхоньки, народ, вишь, от работы не бегал, землю свою любил, так землица тем же и одаривала. Недалеко от деревни тракт проезжий проходил, по нему мужики вёрст за тридцать в город излишки возили на продажу: мёд, холсты, муку, зерно, ну и то, что леса окрестные давали: дичь, грибы да ягоды. Местный люд ближние окрестности вдоль да поперёк знал, а вглубь не совался. Из таёжных глубин не только зверь может выползти, а и человек с душою тёмною. Заимок золотых там много было, золотишко-то всегда людей влекло. Появится такой вот златолюбец, вылезет на свет божий из самого сердца таёжного, за пазухой песок золотой, а сам завшивевший да струпьями изъеденный. И всё туда – в корчму, что на окраине деревни стояла. Ну а что, дело прибыльное, не столько местных, сколько проезжающих, брага хмельная рекой течёт в кружки, а монета звонкая да золотишко – в карман хозяина. Пропьются вот такие пришлые, спустят всё, а потом в пыли катаются, потому как были голью неимущею при золотом запасе, так такими и остались.


У Фёклы с мужем сынок подрос, по первому снегу свадьбу решили играть, уже и девку сосватали – Любушку с соседней улицы. Больно по сердцу она пришлась и сыну, и хозяину с хозяйкой. Девушка собой видная, скромная, мастерица по вышивке. А тут мужики в город собрались, подводы добром нагрузили, вместе-то сподручнее. Фёкла с мужем тоже постарались. Сын их, Василий с отцом, матерью в город не раз ездил, смекалку да хватку в деле торговом не раз показывал. Решили они на этот раз сына одного с мужиками отправить, парень взрослый, скоро своим домом заживёт, вот пусть и хозяйничает. Фёкла ему кошель вышитый преподнесла, мол, сюда копейку и положишь, на начало своего хозяйства. Долго подучала, советовала, крестила на дорогу, даже всплакнула, пока муж не прикрикнул, чтоб оставила свои бабьи любезности. «Ты ж смотри, не продешеви, сынок, от знакомых не отстань, с худыми людьми в разговоры не вступай. Бог тебя храни!» - в который раз шептала Фёкла, провожая взглядом пыльное облако, тянувшееся за тремя скрипучими подводами.


Второй день всё из рук валилось. Кое-как коров подоила, на выпас отправила, сама до околицы стадо проводила, чтобы лишний раз на дорогу глянуть, не едут ли, распродавшись, назад мужики. Целый день до изгороди бегала, лишь послышится тягучий скрип или лошадиный топот. Уже темнеть начало, когда соседка раскрыла ворота настежь, пропуская запыленную подводу с вернувшимся хозяином. Фёкла так и обмерла.

- Лукич, а Василий где? – надрывно закричала она, хватаясь за соседский частокол.

Удивлённый сосед долго смотрел на Фёклу, словно не понимая, о чём это она.

- Дак, он ещё вчера ввечеру уехал, распродался хорошо, нас не стал ждать. Эх, молодец парень, где присказкой, где шуткой, а люди вокруг вьются, покупатель быстро нашёлся. Продал Василий товар, да домой. Сказал, что сам доберётся, вроде как, гостинцев ещё купил.


Последние слова Фёкла уже не слышала. Грудь сжало нехорошее предчувствие, она затряслась от подступивших рыданий, заметалась по улице, зарычала, как раненый зверь, а потом упала на колени, воздевая в руки в сгущавшуюся темень с безумным криком: «Сынок!»

Телегу, забросанную ветками, деревенские мужики нашли на следующий день в верстах трёх от деревни. Тело Василия скинули рядом, в неглубокий овражек, не потрудившись закидать землёй или листьями, понадеявшись, видимо, что дикий зверь скроет страшные следы. Убивец бил ножом в спину, а потом кромсал уже бездыханное тело, одурманенный запахом крови. Забрал лошадь, кошель, подаренный матерью, даже крест нательный, и тот сорвал, ничем негодяй не побрезговал.

Если деревенские перешёптывались да вытирали подступавшие слёзы, искренне жалея молодую загубленную жизнь, да отца с матерью, то в двух дворах стоял плач да стенания, разносившиеся по притихшим улицам. В одном дворе билась в слезах девка с растрёпанной косой, оплакивая любимого, а в другом мать царапала себе лицо и кусала до крови распухшие губы, прощаясь с единственным сыном и проклиная убивца.


С той поры Фёкла умом и тронулась. Часами могла сидеть на крыльце, теребя нечёсаные свалявшиеся волосы и шепча что-то себе под нос. Муж запил, а приходя домой в тяжёлом хмельном угаре, потчевал жену тяжёлыми кулаками, да угощал пинками хрупкое женское тело. Фёкла не плакала, не пыталась закрыться, не убегала, с покорностью принимала побои мужа, отчуждённо оставаясь со своими думами. Горе съело её, лишило рассудка, превратив чернобровую красавицу в подобие человека с развевающимися седыми космами и безжизненными глазами. В рваной юбке и кофте, через прорехи которых выглядывало грязное задубелое тело, она ходила по деревне, наводя страх на её обитателей. Было чего страшиться.


Подойдёт она к старухам, греющим старые кости на лавочке и начнёт: «Чего, Матрёна, солнышку радуешься? Радуйся, смерть тебе ещё пять дней даёт, а потом богу душу отдашь. Радуйся, все радуйтесь!» Старухи крестятся, глаза отводят, а та самая Матрёна и, правда, к исходу пятого дня помрёт. Или, смотрит Фёкла на ребятишек, скачущих весело по улице и опять: «Ишь, раскричалися. Играйте. играйте, да на речку не ходите. Того ушастого водяницы давно приметили». А тот ушастый возьми и утопни прям на глазах честного люда. А как мужик у Фёклы помер, так она стала исчезать куда-то, бывало, неделями её в деревне не видели. Появлялась вся изодранная да исцарапанная. Мужики говорили, что по тайге она шастает, будто ищет чего. Деревенские, конечно, жалели душу заблудшую, но больше боялись, больно много правды она предсказывала.


***

Это лето выдалось жарким, засушливым. Мало того неурожай, так ещё то тут, то там вспыхивал одинокий стожок, а сухой ветер всё чаще и чаще стал приносить запах гари из дальних лесов. Лесные пожары не редкость, только притихли люди. Подступит огонь близко к жилью – беды не миновать. Зверьё погонит из чащоб, житницы уничтожит, спалит дотла деревню.

Корчма была полна народу, всё больше проезжающие да пришлые, опрокидывали в пересохшие глотки кружки медовухи, довольно прищёлкивая развязавшимися языками.


- Огневик в этом году лютует, пропадём, - неслись голоса из разных концов тесной избы.

- А по мне, так пусть всё выгорит, моё добро всегда при мне, - сплёвывая на грязный пол, шамкал беззубым ртом грязный мужик, пропахший потом и копотью.

Компания таких же оборванцев разместилась у самого входа, источая вонь от давно немытых тел вперемешку с винными парами. Пьяные маленькие глазки одного, бегающие по сторонам из-под опалённых бровей, то и дело опускались вниз, проверяя, на месте ли это добро, а рука довольно похлопывала по груди, словно там таилась небывалая россыпь золотого песка.


- Чего уставились, злыдни, всех куплю, - мужик стучал кулаком по столу, пытаясь достать из-за пазухи набитый замусоленный кошель.

Дверь корчмы отворилась и на пороге сквозь пелену сизого дыма появилась Фёкла, водя безумными глазами по присутствующим. На минуту её взгляд остановился на мужичонке, хвастливо потрясающим своим добром, потом раздался дикий хохот и еле слышное бормотание. Корчмарь торопливо перекрестился, как только дверь за обезумевшей бабой захлопнулась.

-Чиво это она? Мужика что ли своего ищет? – обратился к нему один из оборванцев, потрясённый видом, откуда не весть взявшейся Фёклы.

- А, сына у неё в прошлом годе порешили, с тех пор умом тронулась. Ходит по деревне, беду накликает.

Скоро грязная изба наполнилась гулом пьяных голосов, издаваемых мужиками, совершенно забывших о полоумной.

***

Язычок пламени тихо прокатился по застрехе, словно прощупывая себе дорогу, попробовал смолистые брёвна, а потом перешёл в яростный гул, всё больше и больше набирая силу. Никто не ждал, откуда беда придёт. А она вон, не из леса, со стороны корчмы подкралась. Разбушевавшееся пламя в одночасье охватило крайние дома, слизывая на своём пути и ветхие полугнилые постройки и крепкие просмоленные срубы, и скотину, и сундуки с добром. Выкидывало снопы искр, разносящиеся по уцелевшим домам, поджигая заготовленное сено, амбары, выедая глаза едким дымом, обжигая нутро, и сжигая заживо стар и млад, оказавшийся в огненной ловушке горящих изб. Люди выкидывали на улицу всё, что попадалось под руку, матери спасали младенцев, мужики срывали засовы на горящих хлевах, кидаясь в пекло за обезумевшей скотиной. Обуглившиеся обломки сыпались на скрючившиеся человеческие тела, придавливая их, преграждая путь к выходу из ада пожарища.

Только один человек  не толкал детей к спасительной реке, не спешил спасать нажитое добро, не бегал, не кричал  и не закрывался от горячего вихря. Фёкла стояла недалеко от сгоревшей корчмы, прижимая к груди что-то, и безучастным взглядом смотрела на пожарище.


К утру от деревни осталось пепелище, выставившее напоказ закопчённые остовы уцелевших печей. Скрючившиеся тела немощных стариков, забытых во всеобщей сумятице, с упрёком пялились на домочадцев провалом чёрных спёкшихся глазниц. Обуглившиеся туши скотины слились в единую массу и напоминали издали огромные муравейники, источающие смрад горелого мяса. Люди ползали по дымящемуся пепелищу, зовя по имени пропавших мужей, детей, отцов и матерей. Израненные, покрытые ожогами и копотью, многие из них с ненавистью смотрели  на крайнюю  избу, не тронутую огнём.


«Ведьма, ведьма! Сколько народу пожгла, а свою избу, небось, пожалела!» - неслось со всех сторон. В Фёклу летели камни, горячие головёшки, комья сухой земли. «Сжечь её так же, сжечь!» - визжали бабы, а мужики исподлобья смотрели на Фёклу, с опаской окружая несчастную тесным кольцом. Струйка крови, оставленная чьим-то тяжёлым кулаком, потекла по подбородку и исчезла в складках рваной кофты. Её втолкнули в избу, подперев дверь снаружи, завозились, зашумели ещё больше и отступили, давая занявшемуся огню завершить своё дело.


***

Нравились Гришке блоги про всякие там заброшки и аномальные зоны. А умело преподнесённая информация только разжигала любопытство и желание самому во всём разобраться. Вот уже битый час он рыскал по просторам Ютуба, но всё время возвращался к одному, очень интересному и захватывающему видеоролику, в котором некий Миша Р. рассказывал о странном доме, появляющемся на закате, будто из воздуха, а потом начинавшем гореть на протяжении всей ночи. К утру якобы, горящий дом таким же странным образом исчезал, не оставляя никаких следов. Ролик содержал множество фотографий, сделанных в дневное и ночное время. На одних – неопределённая местность, сплошь покрытая разнотравьем, на других видны очертания старой крестьянской избы, сложенной из добротных брёвен. На третьих запечатлён огненный факел, пожирающий непонятное строение. Очередной фейк для привлечения подписчиков, или действительно, что-то необычное, аномальное?

«… была полностью уничтожена лесным пожаром. В огне погибла треть жителей. Заново не отстраивалась. … покинута и заброшена». Далее говорилось о переселении людей в соседние деревни и о лесных пожарах, всё!

« Да, немного сведений, даже зацепиться не за что», - думал Гришка, листая файлы, выплывающие на его запросы. Ничего нового, сухие факты, говорящие о разрушительной силе бушующих лесных пожаров. Неудивительно, деревня Поспелово существовала больше ста лет тому назад. В который раз, прокручивая ролик, слушая Мишу Р. и вглядываясь в фотографии, Гришка всё больше убеждался, что никакой это не обман. У него на это чутьё. Вот ему показалось, что на фотографии избы он видит в окне чьё-то лицо, а может это просто размытое пятно, дефект.

Проехать какие-нибудь двести километров ради чего, и стоит это того? «Стоит!» - подсказал тот же внутренний голос, хотя Гришка и так уже знал – поедет, куда он денется.


(Продолжение следует)

Показать полностью
163

Цикл "Гришка". Лихоманки пожаловали

В святочные недели не только люди празднуют, а и нечисть куролесит и не прячется. Чего прятаться, если святки – пора безвременья между старым и новым годом. Поди, распознай того, кто по улицам шастает, песнями да колядами прикрывается, да под масками прячется. В это время зло ухо востро держит: а вдруг кто венчаться удумает, или гадать на богатство да на суженного. А ругань да сквернословие всякой нечисти на руку, вот и играет она на неверии да ошибках людских. Есть среди зла этого черень одна, в народе люхоманкою кличут. В дом попасть ей легко, а вот выгнать не просто, потому как одна она не останется, завоет ветром в трубе, сквозняком в любую щель прошмыгнёт, позовёт сестёр своих, кои одна страшнее другой. Вцепятся в человека они невидимой хваткой, начнут его трясти, огнём или льдом окатывать, кости ломать, бессонницу да корчи насылать. А вот если Огнея-сестра явится и накроет горемычного своей проклятой душегрейкой, не выбраться человеку из омута болезней, не избежать смерти, и ни какие снадобья не помогут. Управа и на эту черень есть: слова специальные, куколки-обереги, да вода из источника, что силу Берегини имеет. Только источник тот от глаз людских скрыт, да непосвящённому не откроется. Заговоры прабабки наши знали, обереги делать умели, а чтоб беды не случилось, заповедей придерживались, жили, как Бог велел, да как предки наказывали.

***

Зима в этом году, не приведи Бог, выдалась. Про такую говорят: «То оттепель, то мороз, то капель, то сосульки в твой рост». То ручьи по улице бегут, то такие сугробы непролазные наметёт, что с утра снег чистить будешь, до вечера не управишься. В январе, правда, наладилось, Лёгкий морозец за щёки щиплет, да осыпает прохожих ледяным крошевом. Дни, хоть и солнечные, да морозные, метель иногда спускается, неся колючий снег по притихшим улицам.

С утра в доме Беломыцевых чёрт ногу сломит. Дочка из города приехала, не одна, с подружками. Чего в общежитии торчать, когда каникулы. Весёлый девичий смех наполнил комнаты большого дома, заставляя хозяина довольно и горделиво улыбаться, а хозяйку хлопотать у плиты. «Вон как в своём городе отощала , студентка», - вздыхала мать, нарезая аппетитными кусочками копчёный окорок. Сама студентка с двумя розовощёкими однокурсницами порхала от огромного старомодного шкафа до зеркала и прикидывала на себя обновы, припасённые заботливой матерью.

- Знаете, девчонки, какие у нас гулянья на площади устраивают! Народу, тьма, почитай, весь посёлок собирается! Сами увидите.

- Куда, егоза, намылилась, - сказал вошедший отец, озабоченно поглядывая в окно, - метель будет, вон как притихло всё, на улице ни души. Какие уж тут гулянья, так заметёт.

Молодёжь разочарованно переглянулась. Ольга, дочь хозяев,  недовольно надула губы.

- Ну, ты чего, пап, мы же не в девятнадцатом веке живём, а в двадцать первом, и притом, в большом посёлке с цивилизацией! Подумаешь, метель, кого ветром сейчас напугаешь!


К вечеру ветер разошёлся ни на шутку, загоняя по углам всё живое. Крупные хлопья снега сливались в тяжёлую пелену, превращая одиноких прохожих в ходячий сугроб. Мать сказала, как отрезала: «Не пущу»! Сейчас, три пары девичьих глаз с тоской смотрели на разбушевавшуюся непогоду, а в головах то и дело проносились мысли – чем бы таким заняться.

- Погадать можно. А что, гадания на святочной неделе самые верные.

- Ага, задницу в баню засунуть и ждать, или когда отмёрзнет, или когда кто лапой хватанёт!

Девушки дружно засмеялись.

- Зеркало надо, свечи, слова там кто-нибудь знает?

- Да ну это зеркало со свечками, - сказала Ольга, - я вот точно знаю. Нужно, как совсем стемнеет, выйти на улицу и ждать. Как мимо первый пойдёт кто, имя нужно спросить. Если женщина первая встретится – не выйти тебе замуж в этом году, а если мужчина – то пусть любое имя мужское скажет, так твоего любимого звать, значит, будут.

По комнате опять прокатился звонкий смех.

- Ты что, Оля, в эти бредни веришь?

- Ну, святочные недели только раз в году. Просто, интересно.

- Ну, раз интересно, вот и проверь, вдруг какой Евлампий нарисуется.

Ольга обиженно нахмурилась и твёрдо сказала:

- Ну и проверю.

Схватив с вешалки старенькую потрёпанную шубку , она открыла дверь и решительно двинулась в снежную завесу.

«Ага, в такую метель, как раз люди по улицам гуляют», - оглянувшись по сторонам в поисках одинокого прохожего мужского пола, Ольга зябко поёжилась. И правда, мело и завывало сильно. Снег обжигал лицо, а ветер насквозь пронизывал шубку, накинутую на плечи. Какие прохожие в такую погоду, когда даже собственного забора не видно. Ругая себя за глупость, девушка повернулась, чтобы помчаться назад, к тёплому дому и хихикающим подружкам, но, не сделав и пяти шагов остановилась. Из белёсой пелены выступила фигура, удивившая и напугавшая Ольгу одновременно. Порывы ветра надували пузырём длинное одеяние, напоминающее саван. Длинные обледенелые космы покачивались, издавая странный стеклянный звон. Никакой мало-мальской шубейки и шапки. Вытянутое непропорциональное лицо с синей ниточкой губ было белее снега. Пустые, лишённые всякого выражения глаза, уставились на девушку, а губы силились что-то прошептать. Костлявые руки медленно поднялись и крючковатые пальцы с выпирающими костяшками попытались схватить оторопевшую от страха Ольгу. Через мгновение оторопь сменилась ужасающей паникой. Девушка проворно отскочила назад и бросилась к дому, заглушая своим визгом яростный вой ветра. «Беги, красавица, беги, от Трясовицы не уйти», - прошамкало существо и исчезло в снежной круговерти.


***

Входная дверь громко хлопнула, запуская морозный воздух и веер тут же растаявших снежинок, а потом в комнату влетела Ольга, продрогшая, испуганная и бледная, как полотно. С лица подружек исчезли лукавые улыбки.

- Там, там,- дрожащим голосом пролепетала она.

- Оль, ты чего, привидение что ли увидела? – в один голос спросили однокурсницы.

- Я не знаю, оно, она в одном платье, а там мороз, ветер. Руки ко мне тянула, говорила что-то.

- А что говорила?

- Не знаю, не поняла. Ой, девочки, страшно как!

Плечи Ольги нервно затряслись. По всему было видно, что напугана она была не на шутку. За окном завывало и мело, снег ударялся о стекло, заставляя девушек вздрагивать и боязливо поглядывать в заоконную темень.

- Так, а, может, позвать надо кого, посмотреть, - робко произнесла одна из девушек .

- Ага, щас, посмотреть. Я лично туда не пойду, и вам не советую.

- Я тоже не пойду, нехорошо мне как-то, - устало опустилась на краешек кровати Ольга.

В комнате повисло тягостное молчание. Болтать о пустяках никому уже не хотелось.


***

Трясовица долго заглядывала в освещённое окно и стучала ледяными руками по стеклу. Страх, исходивший от одной из девушек, придавал ей силы и манил туда, в тёплую комнату, обещая искомое утешение. И не ей одной, ка бы знали люди, что не ходят лихоманки в одиночку, ибо сёстры они, души тёмные, зло несущие. Трясовица в окно стучит, а другие уже на пороге топчутся, да ждут, когда их черёд придёт.


Проснулась Ольга от того, что неведомая сила сдавила ей грудь свинцовой тяжестью, окатила волной леденящей, заставляя трястись под тёплым одеялом. Дикая боль стальным обручем сдавила виски и отдавалась ломотой во всём теле. Сотрясающий озноб сменила волна жара, прокатившаяся по телу иссушающей волной, а потом кто-то тот же невидимый будто приложил горячие угли к губам и щекам девушки. С трудом разлепив опухшие веки, девушка раскрыла глаза и застонала. В темноте, совсем близко проступили очертания существа с огромными бездонными глазами, засасывающими Ольгу в водоворот кошмаров. Ей показалось, что не одно, а несколько таких же существ склонились над ней, проникая когтистыми пальцами глубоко под кожу и разрывая тело изнутри на тысячи крошечных кусочков. Мало того, кто-то из темноты постоянно повторял её имя, дико завывая и хохоча при этом. Сквозь эти завывания настойчивый голос едва слышно повторял: «Гори изнутри, аки пламень в печи, на грудь твою лёд, а и с жаром озноб. Пусть жилы корчит и от боли сведёт, Невея-огнея тебя приберёт». Слова эти въедались в душу девушки, заставляя её действительно корчиться не только от боли, но и от страха, возрастающего с каждым словом.


***

- Слышь, отец, вставай, с Ольгой неладно! Горит вся, жаром пышет, бормочет про себя что-то. Да проснись же ты, окаянный! – тормошила мужа мать Ольги.

- Чиво? – долго не мог понять отец, вылезая из-под пухового одеяла. - Дак, добегалась, вот и простудилась. Чиво мечешься, таблетки там, чаю с малиной.

В комнате стоял жуткий холод, не смотря на густое тепло, идущее от высокого обогревателя. Две испуганные фигурки жались друг к другу, боязливо поглядывая то на корчившуюся на кровати подружку, то на её родителей. На щеках девушки горел болезненный румянец, губы обметало мелкими водянистыми пузырьками, а из груди вырывался сиплый хрип. Она металась в горячке, жалобно постанывая и силясь оттолкнуть от себя что-то.

- Чё встала, звони давай, - громко прикрикнул отец на сжавшуюся в комочек хозяйку.

- Не работает, ветер, слышь, какой. И на сотках связи нет, и света нет!

Только сейчас мужчина обратил внимание на старый фонарь, стоявший на столе. Не мудрено, такая метель, вероятнее всего, все провода по посёлку раскидала. Пока хозяин думал, как поступить при сложившихся обстоятельствах, громко хлопнула входная дверь, а потом из угла, прямо около обогревателя, раздался вздох. Всех, кто был сейчас в комнате, окатила волна ледяного воздуха, но не со знакомой всем морозной свежестью. Вздох этот принёс запах копоти, гнилой мякины да прокисшего теста. На белой извести обогревателя проступили две яркие горящие точки, похожие на глаза. Они то исчезали, то загорались снова в полумраке скудно освещённой комнаты.

«Мамочки!» - запищал тонкий девичий голосок, а потом раздалось плаксивое шмыганье сразу в два носа.


***

Гришка в эту ночь долго не уснуть. Не из-за ветра, громко стучавшего в окна, не из-за заунывного воя в печной трубе. и даже не из-за непонятного предчувствия, всегда подступавшего в эту пору. Всё лежал и думал, почему он видит, а другие нет, почему власть имеет над нечистой силой, откуда картинки в его голове появляются в тот момент, когда это больше всего нужно, откуда знания приходят, называемые другими седьмым чувством. Вопросы эти он давно себе задавал, а ответа не было. «Видно, не время ещё», - тешил себя мыслями, ворочаясь с боку на бок.

Разбудил его настойчивый стук со двора об обледенелые ворота. Слышал, как бабушка долго возилась со старинной керосинкой, потом вышла на улицу, ругая погоду да не званных гостей. Сон, как рукой сняло. «Видно, по мою душу», - сказал Гришка сам себе, натягивая вязанный свитер.

«А я говорю, бес в доме, над дочкой кочевряжется, - раздался голос и на пороге вслед за бабушкой появился мужчина, весь занесённый снегом, - от самой Земляничной бежал». Улица эта от Гришкиного дома хоть и не далеко была, а по такой метели бежать, только что-то и впрямь, важное заставит.

«А глаза у беса красные, как угли, из стены прямь появились! А дочке плохо, вишь, Григорий, дело какое».

«Бывало, конечно, привидится человеку всякое, да добавит он ещё в три короба, только не тот случай сейчас, сразу видно, да ещё и святочное время», - размышлял Гришка, продираясь по сугробам вслед за мужиком, который, словно , не замечал метель да непроглядную темень вокруг.


***

Жалобно скрипнуло промёрзшее крыльцо. Печь в доме топилась, но не пахнуло в лицо уютом и теплом, а повеяло промозглым холодом и и злобою. Чем ближе подталкивал к двери Гришку хозяин, тем отчётливее тот слышал скрипучие голоса, сливавшиеся в мрачный незнакомый напев. Восемь сгорбленных чахлых простоволосых старух, похожих друг на друга, склонились над девушкой. Тощие руки одной обхватили горло девушки и мяли его, как кусок теста. Другая, огромными пудовыми кулаками, чудом державшихся на тонких запястьях выворачивала девушке то ноги, то руки, то проходила частыми ударами по белокурой голове. Третья, выставляя на показ полусгнившие зубы, то окатывала жертву водой из ледяного ковшика, то посыпала горящими угольками, невесть откуда появляющиеся у неё из рук. Отец, стоявший за спиной у Гришки, картины этой не видел, да и видеть такое ему не по силам было бы. Гришка напрягся весь, а в ушах будто шёпот чей-то: «Кто незнаючи гадает, лихоманок накликает, а девятая придёт, жизнь у девки заберёт».

Оглянулся Гришка, чтобы посмотреть, кто шепчет, только видит он тень с горящими красными глазами, что медленно отделяется от стены и тянется к вконец измученной девушке. Притихли старухи, расступились пред старшею и склонили головы, уступая место своё. У Гришки всё внутри похолодело. «Да это же она самая – девятая сестра! А девятая придёт, жизнь у девки заберёт! В глаза девятой не смотри, беду словами отведи». А слова эти Гришка слышит , так как шепчет ему в ухо кто-то, всё громче и настойчивее.

«Сестры-Лихоманки, что людей губили да скот морили здесь вам не стоять красной крови не пить да кости белой не ломить, каждую из вас по именах знаю да из тела сего изгоняю: Трясавицу-Трясею, Огневицу, Ледею-Знобузу, Гнетею, Глухею, Ломею-Костоломку, Корчею, Глядею, Невею. Убирайтесь вы на сухие луга, на дремучие леса, где глас человеческие не слышен, где зверь дикий не ходит, где петух красный не поет».


Долго повторял Гришка слова, уж и голоса не слышно давно, а слова, словно сами собой вылетают. Заметались старухи чёрными вихрями по комнате, завыли по-волчьи и исчезли в проёме двери, обдав Гришку  зловонными  хлопьями. Только красные угольки злобных глаз ещё долго на Гришку из угла зыркали, да он взгляд отвёл, как велено было.

«Ну и жарища», - произнёс озадаченный отец, расстёгивая мокрый полушубок. В комнате стояла такая жара, что дышать не в моготу. Гришка сразу взмок и заспешил на воздух, окинув взглядом место сражения. Лицо Ольги с мокрыми прилипшими ко лбу и щекам локонами, было светлым и спокойным. Мимо быстро прошла мать девушки, неся в руках дымящуюся чашку, захлопотала, заохала. В узеньком коридоре стояли две молоденькие симпатичные девушки и смотрели на Гришку благоговейным взглядом, отчего тот смутился и взмок ещё больше.

- Гриша, ты бы рассказал, чё там видел, чаю с нами попил. На улице мороз, пока дойдёшь, простудишься.

- Светает уже, домой надо. Не заболею, я теперь слова заговорённые знаю, - подумал про себя Гришка.

- Не было никакого беса. Впотьмах от переживаний почудилось вам. А к утру болезнь всегда отпускает.

Метель стихала, по улице ещё гнала позёмка, крепчал мороз, а на душе было тепло, как летом.

Бабушка сидела при свете своей керосинки и смотрела на небольшой деревянный ящик, стоявший на столе.

- Тут, Гриша, тебе вроде как посылка пришла.

- Ага, ночью с почты срочной бандеролью  доставили.

- С почты не с почты, а прямёхонько под дверь поставили.

- А написано что?

- Написано, что тебе, вот ты и разбирайся.

На крышке деревянного ящичка крупным корявым почерком было написано: «Григорию Кудрявцеву». Обратный адрес и имя отправителя отсутствовали.


(Продолжение следует)

Показать полностью
182

Цикл "Гришка". Потомки волколаков

Голод гнал Акульку вперёд. Перебирая опухшими потрескавшимися ногами и подметая лохмотьями материнской юбки дорожную пыль, она медленно брела, с трудом удерживая в руках непосильную ношу. Вот уже два дня она не встречала ни одной живой души, а мертвецы давно не вселяли в её душу страха. Голод притупил все чувства, иссушив тело и растворив свет солнца в пустоте вечно ноющего нутра. Время остановилось, разделившись на свет и тьму, приказывавших идти, или искать ночлег.

Сегодня  таким ночлегом служила одинокая покосившаяся хатёнка на окраине полусгоревшего хутора. Каким-то чудом уцелевшая, она манила девочку, обещая дать приют и отдых. Откуда-то густо тянуло мертвечиной, но к этому приторному сладковатому зловонию, она давно привыкла. Не мёртвых надо бояться, а живых!

Осторожно положив свой свёрток на грязный глиняный пол, она достала из котомки старую кружку с мятыми боками и вышла на улицу. Колодец она нашла сразу, его нетронутый сруб возвышался среди пепелища чёрной тенью. Деревянная бадья стояла тут же, на краю сруба, вот-вот готовая упасть от малейшего порыва ветерка. На дне колыхалась вода, прокисшая, мутная, горячая от солнца, впитавшая в себя всё уныние и боль этого мёртвого места, но такая желанная и вкусная, как показалось Акульке. Она долго и жадно пила, подцепляя кружкой со дна мутную жижу, стараясь ни капли не пролить драгоценной влаги. Сил достать воды из колодца у неё просто не хватит. Порыв сухого ветра принёс ту же смрадную вонь. Недалеко от колодца, в пожухлой траве лежал вздутый почерневший мертвяк и смотрел на Акульку провалом глазниц. Тучи мух роились на нём, наполняя воздух звонким гулом. Акулька безразлично посмотрела и пошла прочь, бережно сжимая в трясущихся руках кружку с водой. «Им что, им хлеба не надо, еды вволю», - думала она, представляя, как бы сама жевала сухую горбушку, долго держа во рту каждую крошечку. От этих думок опять закружилась голова, а рот предательски наполнился тягучей слюной. Поставив кружку на пол, она легла около своего узла, пряча тонкие ножки под грязные лохмотья, обняла неподвижную кучу тряпья и закрыла глаза.

***

- Мамка, мамка, Дуняшка опять обзывается, горестно плакала Акулька, теребя материнский подол. – Гляди, чиво сделала. А ещё, говорит, что мы сучье племя, а Макарке по носу куском глины сухой. Мамка, гляди!

Мать, месившая тесто на выскобленной столешнице, устало повернула голову и посмотрела на детей. Нечего сказать, хороши! По широкой рубахе Акульки стекали струйки свежего навоза, оставляя ярко-жёлтый след. Мальчонка, цеплявшийся за руку сестры, размазывал по лицу кровь из разбитого носа и громко всхлипывал.

- А ты слухай больше, ещё не то наговорят, - раздражённо сказала мать, пряма досаду и злость в самый дальний уголок души. – Чиго ещё наплели, сказывай!

Акулька надула губы и опустила глаза вниз.

- Сказывай, говорю!

- Так Дуняшка говорит, что ты нас с Макаркой от волка прижила, и сама можешь волчицей оборачиваться. А ещё, что у нас хвост скоро вырастет, а тело шерсть покроет. И у тетки Ганки мы в прошлом году корову задрали. Мамка, врёт Дуняшка всё, врёт!


Голос Акульки предательски задрожал и из глаз хлынул новый поток слёз.

Мать в сердцах хлопнула кулаком по столу. В воздух поднялось белое мучное облачко.

- Ну, я этим соседушкам покажу сейчас сучье племя!

Женщина выскочила из хаты, как была босиком, на ходу соскабливая с рук белое душистое тесто. Акулька с Макаркой так и остались на месте, боязливо поглядывая в проём открытой двери.

Настасью, мать их, на хуторе не любили. Пришлая она, а откуда, никому не говорила. Не любила с соседками зубоскалить попусту, да о прошлом своём рассказывать. А пришлых тогда много было. Времена неспокойные: страну терзала Гражданская, а Советская власть только расправляла свои крылья, вот и шли люди в поисках правды, да лучшей доли. Останавливались, на ночлег просились, а поутру – в путь. Так и появилась на хуторе Настасья. Измождённая лошадёнка, впряжённая в телегу с домашним скарбом, остановилась у крайней хаты, и женщина с тяжёлым выпирающим животом, попросила у хозяев испить да отдохнуть. На телеге, среди узлов сидела девчонка лет шести и с любопытством прислушивалась к разговору, который вела Настасья с незнакомыми людьми.

- Куда, брюхатая-то? Ещё и с девчонкой! Мужик твой где? – спрашивала рябая баба, оглядывая Настасью и подводу цепким взглядом.

Настасья, опустив глаза и закусив губу, молча пила из протянутого ковшика.

Макаровна, так звали рябую бабу, оказалась доброй и приветливой. Помогала обживаться на новом месте, нет-нет, да и угощала Акульку ломтём чёрного хлеба да парным молоком. Своими большими морщинистыми руками приняла громко орущего красненького младенца: «Ишь, какой, как мой старшенький, Макар, мужик, кормилец!» Так вот и имя появилось у мальчишки – Макарка. Смущали, правда, глаза, совсем недетские, серьёзные, грустные, с жёлтой поволокой, но мало ли, глядишь, перерастёт. Да и сама Настасья оказалась нелюдимой, неразговорчивой, но работящей бабёнкой. В руках всё спорилось, умело вела маленькое хозяйство, успевала и в огороде, и в поле. Молоко, хлеб, картошка на столе всегда были.


А потом пришел голод. Подобрался незаметно, запустил крючковатые пальцы в народ, высушивая и кося всё живое на своём пути. Сначала, небывалая засуха уничтожила нивы, иссушив на корню колос, пожухла, некогда пышная зелень огородов, нечего было запасать на зиму, нечем было кормить скотину. Люди резали животину, избавляя её от голодной смерти, но и лишая себя последней надежды хоть как-нибудь протянуть зиму. С обжитого хутора снимались целыми семьями, шли в город, меняли нажитое добро на муку, уходили за широкую полосу горизонта по дорогам, бросая хаты, уводя детей и унося уцелевший скарб. Оставшиеся стенали, уповая на божью милость и Советскую власть, но стенания и мольбы тонули в пустых нетопленных хатах, отзывались эхом в опустошённых амбарах и молчаливых хлевах. По улицам больше не носились ребятишки, не было игр, весёлого визга и споров. Голодные детские глазёнки с холодных печек следили за измождёнными матерями, которые больше не сновали между столом и печью, не протягивали детям варёную картошку и молоко. Всё чаще и чаще стали на дорогах появляться пришлые, готовые убить за горбушку хлеба.


Эту зиму пережили немногие. Тихо умерла старая Макаровна, совсем ослабевшая и не встававшая с лавки. Её нашла Настасья под старой дерюгой, совсем высушенную страшным голодом. Умер Васятка с соседней улицы, куда-то исчезла задира Дуняшка. Во всех хатах гуляла смерть, обдавая выживших духом нечистот и разложения.

Настасья, почерневшая, со вспухшими ногами и кровоточащими дёснами, подолгу сидела на лавке, глядя на обезлюдевшую улицу. Она давно не жаловалась, не вздыхала, не плакала. Иногда, куда-то отлучалась, оставляя Акульку с Макаркой одних, и приходила только под утро. Проскальзывала в хату неслышной тенью, принося с собой запах застоявшейся воды, гнили, земли и ещё чего-то знакомого и волнующего Акульку до одурения. После таких отлучек у семьи появлялась кружка чёрной муки, пополам с молотой лебедой, несколько мелких картофелин и мясо, тёплое, парное, сладкое, волокнистое.

- Мамка, откудочки? – спрашивала Акулька при виде такого богатства.

Но мать, растрёпанная, с диким нечеловеческим блеском в глазах, молчала и тяжело дышала, как будто долго неслась в бешенном беге погони за кем-то. Иногда, глядя на впалые щёки детей и тонкие ручки, тянущиеся к сморщенным картофелинам, она начинала тихо плакать, подрагивая исхудавшими плечами.

- Кровинушки мои, кушайте, кушайте. Вы сильные, очень сильные, вы жить должны. Время придёт скоро, Акуля, о брате тебе заботиться, только, прошу вас, живите!

Акулька не понимала, чего это мать говорит о времени, да и говорит так, как будто прощается. Жевали с Макаркой полусырой хлебец из чёрной муки, прижимались к тёплой печке, глядя, как мать опускает в котелок куски чудесного мясца. С трудом подкладывая в печь пучки полусгнившей соломы, выдернутой тут же, с собственной крыши, Настасья косилась на дверь, опасаясь, чтобы не учуял кто запах варева, не пришёл, прельщённый едой да беспомощностью.

Пропала мать в конце весны, ушла вот так к ночи и не вернулась. Принесла весна пение птиц, дни солнечные, да легче не стало. Поросли поля травой, а пахать некому, да и сеять нечего. Всё голод прибрал, ни зерна, ни скотины, ни людей. Ждали Настасью Акулька с Макаркой несколько дней. Жевали листья молодого кислого щавеля, посчастливилось девчонке поймать ласточку, которая заботливо подправляла своё гнездо под низкой обдёрганной крышей. Макарке совсем худо приходилось. Тонкие водянистые ножки не держали тельце с огромным натянутым животом, каждый шаг давался с трудом, принося отдышку и приступы изматывающего кашля. А мать не появлялась, не проскальзывала тенью в раскрытую дверь, не приносила еду, не гладила по впалым щекам с нежностью и любовью.

Смотря на изменившееся до неузнаваемости, худенькое тельце брата, Акулька понимала, что не придёт больше мать. Голод забрал, или люди? Её терзал страх, мысли о брате и смерти, в одночасье сделавшие Акульку не по годам взрослой. Рано утром, завернув Макарку в какое-то тряпьё, положив на дно котомки несколько вареных картофелин, старую кружку и материну вязанную кофту – последнее богатство, Акулька пошла мимо опустевших хат навстречу новой жизни, пугающей, неизвестной, сиротской, но всё-таки жизни.

***

Проснулась Акулька от того, что маленький комочек, завёрнутый в рубище, который она крепко прижимала к себе, завозился на полу, издавая слабые хлюпающие звуки. Старческое, сморщенное лицо мальчонки с худыми выпирающими плечиками и тоненькими рёбрышками, обтянутыми синеватой кожей, жалобно смотрело на Акульку. «Сейчас, Макарка, сейчас», - прошептала девочка, поднося кружку с водой к потрескавшимся губам брата. Жёлтая луна заглянула в чёрный проём двери и отразилась яркими бликами в жёлтых глазах мальчика.


Акулька почувствовала нестерпимую боль в спине. Её показалось, что она ломается пополам, погружаясь в водоворот страдания и боли. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью, пригибая Акульку к земляному полу. Язык вывалился изо рта, как у собаки, роняя хлопья жёлтой пены. Всё её тело несколько раз выгнулось, меняя свою форму, разрывая ветхую рубаху и теряя белую шерсть, с невероятной скоростью растущую из каждой клеточки измождённой плоти.

Нескладный белый волчонок с тусклой свалявшейся шерстью бесшумно выскользнул из дверей покосившейся хаты и прислушался к темноте ночи. Сколько незнакомых запахов и звуков хранит эта земля. Вот в соломе запищала мышь, из оврага, что на краю выжженного хутора, раздалось звонкое кваканье, зашелестело что-то в траве, вместе с запахом гари принёс ветер густой дух падали и смерти.

***

- Слухайте! А сколько народу в той Знаменке осталось? – спросила седовласая женщина в белом платке у многочисленных кумушек, собравшихся на крыльце магазина.

- Да дворов десять, не больше. Да и то, всё старики да старухи древние, молодёжь давно разъехалась, а эти остались свой век доживать.

- Там же нет ни магазина, ни почты, ни электричества. Как же они живут бедные?

- К кому дети да внуки приезжают, привозят что надо. Председатель наш часто наведывается. Чего там, люди везде живут.

- А ты, Елена, чего Знаменку вспомнила, вроде нет там родственников у тебя.

- А того, что грибники городские около Знаменки пропадают. Сама слыхала! Третий случай за месяц. Недавно опять кто-то пропал там же. Ищут, ищут, а следов даже нет.

По пёстрой толпе покупательниц пронёсся дружный гул. В лесу каждый год грибники пропадают. Кого находят, испуганного, очумевшего от страха в лесных чащобах, вдали от человеческого жилья. Было и такое, что пропадали люди, а лес и следа не оставлял. Но чтобы третий случай за месяц, да ещё около деревеньки!

- Так ищут, наверно.

- Ищут-то ищут, да найти не могут. А следы волчьи есть. Так вот, их волки и задрали, грибников этих!

-Чудно! В тех местах отродясь, волков не было. Да и время не голодное, чего им на людей нападать?

Разговор этот приобретал не околомагазинные масштабы. Если и знали об этом немногие, то понесли новость по селу бабьи языки, сдабривая её придуманными фактами да собственными выводами. Скоро о стае матёрых волков, рыскающих около Знаменки, говорили не только в каждом дворе да местных магазинах, но и в колхозной конторе. Знаменка – пережиток прошлого, от которого остались чёрные бревенчатые домики с полусгнившими крышами, да большие огороды, на которых ковырялось местное население, коротая остановившееся время. Но кто же, как ни местные, могли знать здесь каждый овражек, да потаённые тропки.

- Давай, Григорий, собирайся! В Знаменку сегодня поедем, - распорядился председатель, деловитый дородный мужчина лет сорока.

- Это за местными новостями? Так там столько уже побывало, по десять раз каждого опросили, - ответил Гришка, не зная, радоваться или печалиться. Планы на вечер летели к чёрту.

- Никто не знает особенностей местного населения. А нему подход нужен, а особенно внимание, потому что самому молодому жителю Знаменки уже давно за семьдесят. Макар Игнатьевич там живёт, охотник раньше знатный был. Народ волнуется, пора положить конец всем этим сплетням. Заодно проведаем, гостинцев привезём.


***

Председательский внедорожник долго пробирался по просёлочной дороге, утопая в мягких кучах опавших сосновых игл да поднимая клубы пыли на глинистых пригорках, пока не остановился на краю мрачной вымершей деревеньки, о жизни в которой говорил только лай собак да крики петухов в каждом дворе. Пока председатель обходил дворы, разнося пакеты с гостинцами да беседуя с местными, Гришка остановился у тропинки, покрытой мягкой пушистой пылью. Тропинка вела к покосившемуся домику на самом краю деревеньки. Солнце играло в запыленных маленьких оконцах и роняло на дворик многочисленные солнечные зайчики. На тропинке отчётливо обозначились следы, которые привлекли Гришку не только своими размерами, но и… Казалось, что здесь пробежала большая собака, оставляя глубокие вмятины своими мощными лапами. Вот она остановилась, а потом сделала прыжок, проехав по пыли и сравнивая всё в грязную мешанину. Потом следы оборвались, может дальше по траве? От увиденного, Гришка оторопел. Там, где заканчивались собачьи следы, начинались следы человека! Следы больших босых ног, оставивших глубокие отпечатки в пыли.

- Ну теперь, сюда зайдём, Гриша, к самому Макару, - сказал запыхавшийся председатель, появившийся позади Гришки.

- Быстро вы что-то.

- А,- махнул рукой председатель, - как они только здесь живут? Никто ничего не видел, никто ничего не знает, все довольны и счастливы.


***

Маленький домик встретил гостей угрюмой тишиной. Во дворе даже конуры для собаки не было. Миловидная старушка с тонкими натруженными руками сидела на крыльце и теребила курицу, аккуратно складывая каждое пёрышко в мешочек. На гостей она взглянула исподлобья, не по-доброму.

-Бог помощь, Акулина Игнатьевна, - широко улыбнулся председатель, прикрывая за собой покосившуюся калитку. - Мне бы хозяина повидать, он ведь в этих местах полвека прожил, каждый кустик, каждую травинку знает, охотник был знатный. Может и подскажет, какой это зверь здесь шастает.

- Болен хозяин того и гляди, богу душу отдаст. Чего беспокоить попусту, - сурово сказала хозяйка, ловко избавляя несчастную птицу от перьевого покрова.

- А мы всё-таки поговорим, настойчиво протянул председатель, обходя старушку и берясь за дверную ручку.

Никогда бы не подумал Гришка, что в такой старой маленькой женщине может быть столько силы. Она проворно соскочила с места и встала между дверью и широкой грудью здоровенного мужика, преграждая ему путь в дом. Сухонькая рука впилась в плечо председателя. От такой хватки он болезненно охнул и сделал шаг назад, никак не ожидая таково поворота дела.

- Не пущу! Понаехали тут! Сказала, болеет хозяин.

«Акулина! - раздался дрожащий голос из-за двери. – Акулина, ой, сил нету, опять, опять!»


При звуках этого голоса старая женщина сразу обмякла и повернувшись бросилась в дом. Гришка и очумевший председатель осторожно двинулись следом, боясь потревожить покой больного хозяина. Лучи солнца, проникающие в закопчённое оконце, разгоняли полумрак комнаты, являя глазам вошедших ужасающую картину. В нос ударил нестерпимый запах псины, протухшего мяса и нечистот. На железной кровати, притулившейся в самом углу, лежало подобие человека и издавало рычащие гортанные звуки. Толстая цепь тянулась от горла существа до большого железного кольца, глубоко посаженного в добротные половицы. При виде вошедших, существо сверкнуло жёлтыми глазами и проворно встало на четвереньки, показывая оскал человеческих зубов. Потом морда, существа стала на глазах вытягиваться, а руки и ноги, разрывая тонкую ткань исподнего стали приобретать очертания звериных лап с огромными когтями, оставляющими глубокие борозды на стене. Серая шерсть мгновенно покрыла тело, существо напряглось и сделало огромный прыжок в сторону председателя. Толстая цепь натянулась и рванула назад, не давая зверю вцепиться в горло председателю. Комнату прорезал нечеловеческий вой, лязг зубов смешался с грохотом железной цепи и скрежетом когтей.

«Макар! Макар! Не надо!» - завизжала сухонькая старушка, отталкивая Гришку и председателя к двери.

Всех троих трясло, когда они оказались на крыльце. Акулина Игнатьевна задвинула тяжёлый засов и бессильно рухнула на крыльцо, сотрясаясь от душивших её рыданий.

- Ты какого хрена в доме держишь, Акулина! – закричал председатель, шаря по карманам в поисках сигарет.

- Не губите, миленькие, брат это мой, Макарка. Старый он, больной, не может себя контролировать! Вы же видите, я его на цепь, она выдержит, не пустит! Не губите, он же брат мой, кроме него нет у меня никого на белом свете!


Мучительная судорога прошла по лицу старой женщины. Как объяснить им, что судьба, спасшая сестру и брата от голодной смерти в лихую годину, судьба, не разлучившая их в период скитаний по стране, среди таки же беспризорников, судьба, забросившая их сюда, так далеко от родных мест, судьба, наградившая их завидным долголетием, так и не смогла изменить их звериного естества и животной жажды, заложенных с рождения. Это она, маленькая Акулька, взвалившая на себя груз заботы о младшем брате, посвятила ему всю свою жизнь, и не им судить её и Макарку, за то, что они просто пытались выжить. Не им, не смотревшим в глаза голоду и смерти, судить их за те страшные деяния, совершаемые во время перевоплощения в зверя, не им!


***

- Сам веди, - сказал председатель, кидая ключи притихшему Гришке и доставая крепочок из неприкосновенных запасов. – Чёрт бы их всех побрал, зверя в доме держат! Пусть органы без нас разбираются, куда их.

Он ещё долго бубнил себе что-то под нос, прихлёбывая прямо из бутылки и унимая подступающую дрожь.

Что уж там говорил председатель местным органам, Гришка не знал. Участковый, прибывший на место по заявлению председателя, увидел только пустой незапертый дом. Ни документов, ни фотографий, ни личных вещей, ни толстой цепи с тяжёлым железным кольцом. Аккуратно заправленная кровать в углу комнаты, да глубокие царапины на полу и стенах. На столе лежала чёрствая горбушка чёрного хлеба, заботливо укрытая чистым рушником.


(Продолжение следует)

Показать полностью
344

Цикл "Гришка". Дар Полудницы

О Полудницах историй много сложено. Мол, хитра она, да опасна. И не дай бог с ней встретиться в поле, да в полуденное время, когда всяк от зноя хоронится, да ждёт, когда спадёт жара. А случится в поле остаться кому, то нашлёт на него дурноту да слабость, или ещё хуже – сон такой, от которого нет спасения. Находились, конечно, смельчаки, которые с Полудницей встречались, да силами мерились, та, видишь, хитромудрыми загадками забрасывать любила, да плясать большая мастерица. Отгадаешь – твоя взяла, иди с миром, да не попадайся ей больше, перепляшешь, натешишь ей душеньку, так она ещё и подарком одарит. Впрочем, подарок это или проклятие, пусть каждый судит по-своему.


Возвращался с войны Кузьма без обеих ног. Полгода по госпиталям мыкался. Вся грудь в орденах да медалях, а в душе боль нестерпимая. Парень молодой, всего двадцать седьмой годок пошёл, ему бы жить и радоваться. А чему радоваться: левая рука плохо слушается, вместо ног культи  бесполезные. Одно душу греет – дома жена да дочь остались, уходил, та ещё в зыбке агукала. Только как он к сердцу её прижмёт своими руками слабыми, как на коленях дитё приласкает, если ноги на войне оставил.

Добирался долго, оно и понятно – война не кончилась, времена тяжёлые. А люди помогали, кто тележку на скрипучих деревянных колёсах на землю спустит, кто его подхватит, кто картоху варёную протянет, да кипяточка в кружку нальёт. Так и добрался до своих краёв. Вон дорога в родное село, вьётся лентой узкою, а по обеим сторонам - рожь, куда ни глянь. В руках у Кузьмы берёзовые чурочки, ими он в землю упирается, так и катится тележка по пыльной дороге. Да разве далеко уедешь. Устал Кузьма, взмок, солнце палит нещадно, всё живое попряталось. Оглянулся, может, кто из села мимо на лошадёнке поедет. Только пусто, ни души кругом. Остановился на обочине, достал махорку, фляжку с водой, потрогал тряпицу заветную. В ней сахарок для дочки припасён. От мыслей о доме родном, о жене, о дочке на душе полегчало. Расстегнул ремень, сполз с тележки и лёг на траву, вдохнув запах родной земли. Прикрыл глаза Кузьма, сейчас чуток отдохнёт и дальше, бог даст, доберётся. Полежал так какое-то время, воды из фляжки испил, вздохнул глубоко, изловчился и уселся на тележку, взял чурочки и давай ими по земле перебирать. Только, что за чёрт, чурочки тонут в придорожной траве, в землю проваливаются, а тележка ни с места.

- Что, мил человек, земля не пускает? – раздался рядом звонкий девичий голос.

Оглянулся солдат и видит, идёт к нему по ржи девица. Сама высокая да статная, сарафан на ней белый, по подолу кайма цветастая. Волос рыжий, как медь, заплетён в тугую косу, а на голове венок из ромашек да вьюна полевого. Не идёт, плывёт, улыбается, а как поближе подошла, Кузьма и глаз отвести не может. По нежному лицу веснушки рассыпаны, сквозь них румянец молодой горит, а красавица щурит глаза от яркого солнца, да смеётся, показывая жемчуга белоснежных зубов. «Кто такая, не помню, чтобы на селе у нас была. Может, когда уходил, ещё девчонкой босоногой бегала», - думал солдат, дивясь на красоту такую. А красота-то и впрямь босоногая, сама идёт, а травы не касается. Подошла к Кузьме, остановилась и сказала с усмешкой лукавою.

- Не попасть тебе, видно домой, служивый, коли уснул у меня во владениях. Али не знал, что в полдень на поле делать нечего, зверь и птица от солнца попрятались, а народ в стане собрался.

Кузьме смешно сначала стало, какие речи строгие ведёт эта пигалица, а потом в сердце заёкало. Никак сама Полудница пожаловала. О проделках её он от отца с матерью слышал, да за сказки считал. А девка не унимается. Вскинула руки вверх, так Кузьму, как обухом по голове ударило, поплыло всё перед глазами, в горле пересохло, в ушах зазвенело. На войне жив остался, а тут конопатая извести решила, когда до дома самая малость осталась.

- Ты, красавица, не торопись мою душу к рукам прибирать. Правила и я знаю, ты давай свои испытания, а потом и говорить будем.

- Правила знаешь? Знал бы правила, здесь не рассиживался бы! Что, загадки отгадывать будешь, или в пляске со мной потягаешься?

Во всяких премудростях да загадках Кузьма не силён, а до войны на селе первым заводилой был. Праздник какой, там свадьба или просто посиделки под гармонь, он такую лихую отплясывал: и колесом вертелся, и вприсядку мог, и дробь ногами отбивал. Посмотрел он на культи свои, и такое зло его взяло.

- А плясать я с тобою буду. Перепляшу – отпустишь, никуда не денешься.

Захохотала Полудница ему в лицо, из-за каждого кустика да травинки тихий шелест да хихиканье послышалось, будто пришёл кто невидимый посмотреть, как это калека безногий с самой первой плясуньей тягаться будет. Застрекотало в траве, защёлкало, полилась музыка жалейкой с присвистами. Закружилась девка в танце, только пяточки мелькают. А хохот громче, да ещё с улюлюканьем, будто Кузьму подбадривают: «Что же ты, пляши, давай». А тот тоже не лыком шит, присел поудобнее и давай руками кренделя выписывать: то в ладоши ударит, то пройдётся по груди да культям частой дробью, головой взад-вперёд покачивает в такт музыке, да ещё с плясовым присвистом. Вот и солнце клонится к западу, а Полудница, знай, отплясывает кругами вокруг Кузьмы. У солдата плечи ломит давно, дыхание перехватывает, руки сами собой опускаются, так он что удумал – обопрётся руками о землю и по земле тележку катит взад-вперёд, мол, извини, красавица, как могу.

Полудница брови хмурит, а сама на Кузьму посматривает. Жара спала давно, а Кузьма мокрый весь, нету силушки больше руками выплясывать, упал бы на траву, а там будь что будет.

- Что ж ты, шельма конопатая, всех людей так изводишь?

Остановилась девка, в ладоши хлопнула, стихло всё, а сама говорит серьёзно солдатику.

- В поле кто работает – бабы да ребятишки, им и спины разогнуть некогда. Изведу всех, так и сама сгину. А брат ваш на выдумки горазд, давно так не тешилась. Добирайся домой, солдат, поля засевай, детей расти.

- Мало тебе, всю силу высосала, так ещё и издеваешься. Мне ли теперь на земле работать!

Хлопнул Кузьма по обрубкам своим, в глазах злые огоньки запрыгали, кулаки сжал.

- А за смелость твою, даром тебя одарю. Руки есть – не пропадёшь. А как не нужен будет подарок мой, назад вернёшь, знаешь, как меня найти. Да в полуденное время не попадайся мне и не жди от меня милости.

Прозвучали эхом последние слова, закружился вихрь пылевым столбом, и пропала девка. Принёс ветер прохладу вечернюю, разлился закат ярко-красным кружевом. Посидел так Кузьма на обочине, сам понять не может, то ли напекло его так, то ли сон привиделся. Столько военных дорог прошёл, столько раз смерти в глаза смотрел, а тут хрень босоногая из бабьих сказок. Даром она его одарит! Тфу! Привидится же.

Посидел, махорки выкурил, только в путь приладился, лошадёнка показалась – бабы с дальних полей возвращаются. Ох и радости было жене да дочке. Живым с войны мужик вернулся, а что без ног, так это не главное, лишь бы рядом, да вместе.

Закрутила жизнь, понесла, так и прожили рядом да вместе пятьдесят лет. Кроме дочки, двоих сыновей вырастили. Только вот после этого случая, в руках сила у Кузьмы прибавилась, левая рука слушаться стала, он ради потехи подковы гнул, да мешки поднимал, сельчане только дивились – откуда сила такая. И работа нашлась – кузнецом в колхозе, ему там помост приладили, так он шустро и ловко управлялся. Одно не любил – музыку да песни, гулянки да праздники не жаловал, а причины тому не рассказывал. К старости угрюмым стал, неразговорчивым, а как жену схоронил, так и вообще в доме отшельником стал жить. Дети звали к себе, а он отказывался, по хозяйству сам управлялся, а на людях не часто показывался.

***

Гришка Кузьму Пантелеевича давно знал, благо жили на одной улице. Бабушка не раз посылала его помочь старому фронтовику. А сегодня сказала озабоченно, что Пантелеевича уже дня два не видела, что собака, видать, не кормлена, так и подскуливает от голода сердешная. Надо бы сходить, посмотреть, не случилось ли беды какой. Самой боязно, Кузьма Пантелеевич гостей не любил, жил вдовцом и отшельником. Положила снеди нехитрой, налила молока в банку.

Кузьма Пантелеевич Гришку будто ждал. Сидел в своей коляске на своём обычном месте у окна и с тоской смотрел на улицу. Обернулся радостно, как только услышал скрип двери. Тут он и поведал растерянному парню о том, что случилось с ним больше полувека тому назад. Так долго носил в себе тайну эту, что не выдержал и выпалил одним махом.

- Они, окаянные, мне ни жить, ни умереть не дают.

С этими словами щёлкнул он по пульту и с экрана телевизора, что стоял в углу под старой выцвевшей занавеской, полились звуки весёлой мелодии, наполняя комнату радостным оживлением.

Сильные руки Пантелеевича взметнулись вверх и начали выделывать такое! Пальцы защёлкали, локти то прижимались к груди, то рассекали воздух резкими беспорядочными движениями.

- Вы чего, Кузьма Пантелеевич?

- Выключи его, Гриш, выключи, - завопил старик.

Звуки стихли, и руки сразу успокоились.

- Видишь, чего твориться, пока молодой был, ещё мог их удерживать, а сейчас мне на улице появиться нельзя. Если из соседнего двора музыка послышится, или запоют где, они в пляс пускаются, как тогда в поле. А она знала, каким даром одаривала. Ни к чему он мне.

В уголках бесцветных старческих глаз появилась скупая слеза, которую Пантелеевич смахнул той же рукой, что сейчас выделывала коленца.

- Люди чего скажут, что умом тронулся? Гриш, помоги, не могу я один в поле оказаться. Страшно мне, понимаешь, с тобой-то, сподручнее будет. Ты ж над нечистью силу имеешь, пусть забирает, что дала. Я по людям соскучился, по простым человеческим радостям, Только ни на ней, - он хлопнул по блестящему колесу инвалидной коляски. – на той, что полжизни со мной прошла.

Старая тележка с рассохшимися деревянными колёсами, была ему дороже этого удобного в управлении кресла, потому что напоминала о далёкой молодости, жене, и тех временах, когда израненная страна поднималась их руин, оставленных проклятой войной.


***

Воздух был наполнен знойным маревом и висел тяжёлой пеленой над огромным полем золотистой ржи. В небе ни облачка, ни птиц. Казалось, всё живое не просто попряталось, а притаилось в ожидании чего-то. Притаились полные колосья, согнувшись под тяжестью наливающихся зёрен, притаилась пожухлая от полуденного зноя трава, притаились полевые цветы, пряча венчики от палящих лучей обжигающего солнца. Ни треск кузнечиков, ни пение птиц не нарушали мрачной тишины, повисшей над ржаным полем.

Перебирая почерневшими от времени чурочками, Кузьма Пантелеевич перебрался с пыльной дороги на обочину и остановился на самом солнцепёке.

- Вот здесь и ждать будем, - сказал он Гришке, опуская тело на придорожную траву.

Гришка сел поодаль, оглянулся. Всё родное, знакомое с детства. Разморило их скоро, как ни силился Гришка, а глаза сами собой стали закрываться, приятная нега окутала тело, погружая его в сладкий сон.

- Пришёл, значит, Кузьма, - звонкий голос выдернул Гришку из приятного оцепенения.

Совсем рядом стояла девчонка лет восемнадцати и смотрела на них не то лукаво, не то враждебно. Ярко-жёлтый сарафан, густые распущенные волосы, отливающие медью, венок из полевых цветов. Нет белозубой улыбки да конопушек, рассеянных по свежему личику. Дед Кузьма сел на траве, потирая сонные глаза.

- А пришёл подарок вернуть, хватит, насытился.

- Ну а что, не понравился?

- Понравился, только больно весёлый подарочек, да и мне не по возрасту. Забирай, что ли, - неуверенно пробасил Кузьма.

- Ну не надобно, так не надобно, - усмехнулась девчонка.

- Так, пойдём мы.

Промолчала Полудница. Хотел Кузьма рукой пошевелить, а не может, повисли руки бессильными плетями, зазвенело в ушах, воздух стал спёртым, удушливым, помутилось сознание, толкая Кузьму в тёмную бездонную яму, из которой слышался хохот и стоны.

- Говорила тебе, не попадайся в полуденный зной, не помилую. Здесь останешься, прорастёт сквозь тебя трава придорожная, заплетёт вьюном, как положено.

Видел Гришка, как Кузьма Пантелеевич подкатил глаза и упал на траву. Зашевелились травинки, обволакивая его густым ковром и скрывая от глаз исхудавшее в несколько минут тело.

Голова у Гришки была ясной, а мысли не путались. Сделал шаг он навстречу, не боясь ни жары, ни чар Полудницы. Зыркнула она на него и с лица сменилась. Да не только с лица. Радующую глаз, женскую красоту, сменил образ тощей сгорбленной старухи, одетой в белые лохмотья. Седые растрёпанные волосы длинными спутанными прядями спадали на ввалившиеся глаза. Безобразный горб выпирал из спины, придавливая старуху к земле своей тяжестью. Босые ноги землистого цвета, казалось, по- прежнему, не касались травы. Мало того, за спиной старухи в плотной пелене вязкого воздуха стали проступать десятки злобных глаз, готовых испепелить Гришку горячей ненавистью.

«Волхв, волхв», - пронеслось в воздухе, будто разом выдохнули десятки душ. Исказилось лицо у старухи гримасой страха, подняла она сморщенную руку, закрываясь, будто свет и жар, исходящий от Гришки, был сильнее её собственного. А потом, растворилась в густой знойной дымке, не оставив ни следа, ни тумана, ни облачка.

По-прежнему ярко светило солнце, только не было той тишины, что висела над полем недавно. В траве стрекотали кузнечики, шуршали колоски под дуновением лёгкого горячего ветерка, а Кузьма Пантелеевич стряхивал с одежды приставшие травинки.

- Слушай, Гриш, а мне не почудилось, приходила зараза конопатая? Красивая, правда?

- Приходила красавица, да конопушки по дороге растеряла.

- А подарок забрала, не знаешь?

- Да забрала, кажись.

- А ну, спой чё-нибудь.

- Да не умею петь я, - сказал Гришка, затягивая тихо любимую бабушкину «Течёт ручей».

Скоро, над дорогой гремело два голоса: молодой, звонкий, задорный и скрипучий, дрожащий, басовитый. Пахло травой, цветами, хлебом, так, как может пахнуть только родная земля!


Продолжение следует
Показать полностью
193

Цикл "Гришка". Дитя нечисти

-Да, умирает Петровское, - вздохнул старый лесник, обводя взглядом берег озера, заросший камышом. Слова эти относились не к самому озеру, а селу, которое лет сорок назад жило кипучей жизнью. Лесхоз, своя лесопилка, ремонтные мастерские, клуб, тут же за клубом, узенький переулок, выходящий к берегу небольшого озера. Каждое лето здесь ставили мостки, с которых местная ребятня прыгала и ныряла в зеркальную гладь. Немного поодаль – добротный сарай с лодками. Сам много раз плавал на одной из них за жёлтыми кувшинками для своей будущей жены. А рыбалка какая, а охота! А что теперь: разъехался народ, дома многие побросали, утихла лесопилка, заросло озеро камышом, от мостков давно ничего не осталось. Конечно, жизнь-то другая стала. На противоположном берегу выросли маленькие бревенчатые домики, двери которых всегда были открыты для многочисленных приезжих, желающих порыбачить, поохотиться, или просто отдохнуть и грибы пособирать. Места здесь заповедные, красоты неописуемой, рыбы да зверя всякого! Браконьеры, тоже стали часто наведываться. Сам он в лесниках уже лет двадцать ходил, всякого насмотрелся. Село Петровское примечательно было: растянулось оно по лесу на несколько километров. Идёшь по просеке и кажется, что поглотит тебя сейчас густая чаща, забросает сосновыми ветками, а, нет – откуда ни возьмись, открывается вид на десяток, другой добротных домов. Ухоженные огороды глаз радуют, скотина в сараях мычит. А потом, опять лесная чащоба со всех сторон тянется до следующей жилой проталины. Сейчас, кто остался, ближе к центру переселились. Этих жилых проталин уже и не осталось почти.

Сегодня путь лесника лежал по тому краю села, который заброшен был уже давно. Дощатые заборы да огороды давно бурьяном заросли, молодые сосновые деревца рассыпались беспорядочно по когда-то жилой местности, а вот домики крепкие были. Брёвна от времени потемнели, крыши кое-где осели, а так – ещё ни один не рассыпался. Зачастую такие места на окраине привлекали чужаков. Вот она крыша, а вот он лес, с богатством его.

Остановился лесник, осторожно выглянул из-за кустов. Птицы щебечут, раздаётся частая дробь дятла, прощупывавшего где-то рядом сухое дерево. Верный признак – нет здесь никого, ничто не мешает лесным обитателям.

Пройдёт сейчас мужик по заросшей дороге мимо бревенчатых строений, спустится в глубокий овраг, а там, по нему – до самого дома почти дойдёт. Да и не хотелось сегодня задерживаться надолго. Сын из города приехал, да не один, с женой. Жена на сносях, не привычная к тяжёлой деревенской жизни, надо подсобить, баньку истопить, угостить честь по чести. С этими согревающими душу мыслями, зашагал лесник быстрее, не забывая осматриваться по сторонам да прислушиваться.

Вон, до оврага уже рукой подать. Слышно уже, как нежно и жалобно журчит по дну его ручеёк, будто ребёнок плачет.

«Да и впрямь плачет, нет, правда плачет», - остановился лесник, озираясь по сторонам. Избушка эта, стоявшая на отшибе знакома леснику была ещё с молодости. Жила здесь когда-то вдова с четырьмя детьми. Муж её пил безбожно, да и сгинул где-то в лесу по пьяне. Искали, конечно, да без толку. Может волки задрали, может на болота забрёл. Лесник тогда молодой ещё был, обстоятельства дела этого особо не помнил. А баба помаялась одна с детьми, помаялась, да и уехала куда-то. В домишке этом ещё потом кто-то жил, а как жизнь изменилась в худшую сторону, так люди и стали разъезжаться кто куда в поисках лучшей доли. Через несколько лет эта часть села вообще опустела, и слышать сейчас плач, доносившийся из полусгнившей избушки и странно, и боязно.

Распахнув настежь дверь, ведущую в единственную комнату, половину которой занимала большая полуразвалившаяся русская печка, лесник вперился взглядом в комочек, издававший тоскливый слабый плач. «Мать честная! Да это же ребятёнок!» - обомлел он. Прижавшись к чёрному печному боку, на сгнивших половицах сидел ребёнок, тонко и жалобно плача и размазывая слёзы по лицу грязными кулачками. Увидев вошедшего лесника, малыш заплакал ещё громче и протянул к нему тоненькие ручки. Осторожно, боясь причинить боль, лесник поднял ребёнка и понёс его к выходу, бережно прижимая к себе. Оказавшись под тёплыми лучами солнца, лесник опустил свою находку на траву, а сам начал рыться в кармане своей куртки, стараясь достать свёрток с домашним хлебом и салом. Надо же накормить первым делом ребятёнка. Это был мальчонка, на вид которому едва исполнилось три года. Особо истощённым он не выглядел, грязный только больно. Белокурые волосы повисли сосульками, обрамляя бледное личико с пухлыми щёчками. Вылинявшая рубашонка и короткие рваные штанишки едва прикрывали тельце ребёнка, покрытое слоем грязи. Маленькие ножки были страшно исцарапаны.

- Как тебя зовут? Мамка с папкой где? – лепетал лесник, протягивая мальчонке кусок хлеба.

Большие голубые глаза глядели на него доверчиво и жалобно. Пока он мусолил хлеб, лесник перебирал в уме все возможные варианты. Если бы ребёнок был из его села и потерялся в лесу, то весь лес бы давно прочёсывали, а он бы знал об этом один из первых. Возможно, он один из тех приезжих, хотя, судя по одёжке, маловероятно. Ни одна мать не оденет так своё чадушко для прогулок в лесу. А может, и взрослые тоже заблудились, попробуй, найди их в лесах!

«Надо вынести ребёнка отсюда, накормить, отмыть, да и сообщить, куда надо», - думал пожилой человек, - по оврагу хоть и ближе, а с дитём на руках не сподручно идти, по дороге надо, а там, через просеки по тропинкам в аккурат к жилью и выйду». С этими мыслями подхватил лесник найдёныша и направился по некогда широкой дороге, прижимая и кутая в старую куртку маленькое тельце. «Ишь, ручонки какие холодные, тепло вроде, а замёрз, видно, малец. Ничего, отогреем, найдём родителей, и всё у тебя хорошо будет», - приговаривал он по-отцовски ласково. А мальчишка молчал, только ёжился от солнечных лучей, да прятал голубые глазёнки от яркого света.


Пока жена да сноха охали и причитали около ребёнка, лесник долго и обстоятельно рассказывал, где нашёл мальчонку, как долго шёл, продираясь сквозь чащобу, прижимая к себе драгоценную ношу. Никому из домочадцев и невдомёк было, что уже давно во дворе тоскливо подвывает собака, а старая рыжая кошка злобно фырчит под печкой, закрывая собой трёх недавно народившихся котят.

Пока топилась банька, лесник успел сходить куда надо и сообщить о странной находке, а заодно зашёл к пожилому мужчине, долгое время работавшему когда-то фельдшером в их селе.

Уж как ни старалась жена лесника, но помыть мальчонку в бане оказалось не так уж и просто. Тот извивался и кричал, не желая сидеть в лохани. Руки пожилой женщины скоро покрылись глубокими царапинами. Успокоился ребёнок только тогда, когда сноха взялась за дело, что-то ласково приговаривая и напевая.

- Ангелок, да и только, - восклицала сноха, расчёсывая кудри малыша.

- И впрямь, красавец! – вторила ей женщина, умиленно улыбаясь.

Мальчонка после баньки преобразился: большие голубые глаза на чистом фарфоровом личике, обрамлённом шёлковыми белокурыми локонами, пухлые щёчки и такое милое выражение. Ни дать, ни взять – маленький ангелок. От молодой женщины малыш не отставал, то прижимался к ногам, то старался коснуться округлившегося живота. Даже, когда его осматривал фельдшер, пришедший с хозяином дома, сноха была рядом, опасаясь, чтобы малыш не поднял крик.

- Ну, что скажешь, Василий, как парнишка? – спросил хозяин, выходя с ним на улицу.

Фельдшер задумчиво покачал головой.

- На первый взгляд, ничего страшного я не увидел. А вот со второго взгляда, не по себе стало, это точно.

- Как так не по себе? Болен он, да? Один бог знает, что ему натерпеться пришлось. Не нашёл бы я его, так и сгинул бы. Сам бог отвёл беду!

- Ещё бы бог объяснил, почему у мальчика температура на пять градусов ниже нормальной, да что с зубками случилось.

- А что с зубками?

- А ты что, не заметил? Они же у него, как напильником заточены, острые, как у зверька. Такими цапнет, мало не покажется. Да и язык синий, как у мертвеца. В район его надо. Приедут-то когда?

- Да я уже к председателю сбегал, он свяжется с кем надо. Такое дело не заставит долго ждать. А приедут, начнётся – где нашёл, как нашёл?

- Ну, у тебя вон бабы позаботятся. Глядишь, родители найдутся. Пойду я. Ну а если что – зови.

Усталой походкой направился фельдшер к калитке, потом обернулся, будто вспомнил что.

- Ты его в Марьином доме нашёл, у Змеиного оврага?

- Да я ж говорил уже.

- Нехорошее место, да и история там темная была. Слышал я, ещё по молодости, что Марья своего нерождённого ребёнка лесной нечисти обещала, если мужа её, алкоголика изведут. Измывался тот над семьёй крепко. Вот и извели. Не нашли его тогда, помнишь?

- Ты, Василий, на старости лет совсем рехнулся! Во всякую чушь веришь. А ещё с образованием!

- Не был бы я атеистом, точно бы тебе сказал. Не от бога мальчонка этот. Снаружи – ангел, а внутри света я не увидел. Только ненависть да боль. Мой тебе совет – побыстрей в район отправляй, там сами разберутся.

Если у лесника до момента этого пела душа, оттого, что не дал пропасть ребёнку и оказался по воле случая в нужном месте, то ухнуло сердце сейчас, застучало, затрепыхалось от предчувствия беды. «Да что такое недоброе душа невинная сделать может?» - задавал он сам себе вопрос, глядя как прильнул малыш к снохе, крепко обхватив её своими ручонками.


***

Не заладился день с самого начала. Вставшая до свету хозяйка, сразу и не поняла, чего это Мурка протяжно и жалобно мяукает, забившись в самый дальний угол под старым диваном. Только потом заметила три маленьких, скрючившихся бесформенных тельца, лежавших у самого лаза, ведущего под печку. «Фу ты, напасть какая», - подумала хозяйка, убирая закостенелые трупики, опасаясь, чтобы не увидела сердобольная сноха да дитё, которому лишние переживания и не нужны вовсе. Цепной пёс сегодня не встретил хозяйку радостным повизгиванием, даже носа из будки не высунул, не подошёл к миске с тёплым варевом. Зорька в хлеву вела себя беспокойно, постоянно оглядываясь и вздрагивая. В довершение всего, ударила копытом подойник, со звоном отлетевший к двери. Глядя на белую лужицу, растекающуюся по полу, в сердцах хозяйка замахнулась на животину, ругая её и стыдя. «Чего наделала, дура бешеная! Сварила кашки!» - бормотала женщина, выходя из хлева.

Муж и сын уже встали. Сын засобирался на правый берег озера, где стояли домики для приезжающих. Ведь не один приехал, друзья его там ждут. Обещал показать им рыбные места, знакомые с детства, хотелось и новостью поделиться. Отец должен дома остаться, кто знает, когда из района приедут. А пока – дела по хозяйству.

Заглянула женщина в комнату, где сноха спала, что-то долго не выходит она. Лоб у молодухи испариной покрылся, видно сон тяжёлый снится, а мальчонка рядом, положил ручонку ей на живот и тоже тихо посапывает. На щеках румянец появился, которого вчера и в помине не было. А из уголка пухлых губок стекает на подушку розовая слюнка.


***

От Дарьи, снохи лесника, найдёныш ни на минуту не отходил. Бабкины сюсюканья да причитания ему давно надоели, она ещё смыть с него хотела запах родной, да землицу чёрную. А зачем смывать, если положено ему таким быть. И дом не нравился ему: звуки другие да запахи, речь знакомая, да чужая. А как ночь опустилась, так и вовсе невмоготу стало. Манит лес его, зовёт назад каждый куст да кочка болотная, голод становится сильней и сильней. Выпорхнуть бы сейчас птицей ночной, ускользнуть гадом ползучим, да держит здесь его жизнь нерождённая, что под сердцем у молодухи прячется. Прижимаясь к животу молодой женщины, слышит он, как бежит кровь по тонким ниточкам сосудов, чувствует довольство и радость, исходящее от нерождённого, ощущает любовь матери, дарующее жизненную силу. Бешеная злоба и лютая обида искажает ангельские черты. Почему люди любят и так же легко предают? Родная мать отказалась от него, оставив душу скитаться по обезлюдевшему краю. Холодно ему, тоскливо, одиноко. Да ещё и привязан к тому покосившемуся домику, на задворках которого мать закопала его – мёртворождённого, без имени, без любви и ласки, без прошлого и будущего. Вот и плачет он, прижавшись к давно отсыревшему холодному боку печки. Нет, не вернётся он туда один. Будет у него товарищ для игр да забав. Стоит только к этой пульсирующей жилке прильнуть, высосать всю жизненную силу. Не дали ему родиться живым, так и он отплатит тем же.


***

Всю ночь Дарья металась по подушке, снились сны, один страшней другого. Вот идёт она по узкой тропинке в длинной белой рубахе, простоволосая, а вокруг туман белый по самой земле стелется. А из тумана слышится то смех детский, то плач, то звать её начинает кто-то по имени. Только хочет шагнуть навстречу голосу, руки невидимые за рубаху хватают, шагу ступить не дают, всё тянут по тропинке дальше, а куда – не разберёшь, туман мешает.

А вот она уже в доме каком-то, печка жарко топится, а ей холодно. Ребёнок внутри зашевелился, да сильно так, будто почувствовал недоброе. Её и саму озноб пробил, но не от холода, а от ужаса. Выползал этот ужас из-под старой печки и медленно приближался к ней, оставляя на полу кровавый след. Отдалённо похож он был на дитя человеческое, только без ног, без рук, с головою огромною, да оскалом, как у разъярённой собаки. Заломило спину, перехватило дыхание, запульсировала боль внизу живота, а ноги сами собой подкосились, кидая грузное тело на холодный пол.

« Да ты что, сердешная, кричишь-то так?» - забежала в комнату перепуганная свекровь.

На широкой кровати металась и кричала молодая женщина, которой полностью овладел страшный сон. Мальчонка, не отстававший с вечера от Дарьи ни на шаг, сидел в ногах и с явным удовольствием наблюдал за происходящим. Подбежав к молодой женщине, свекровь принялась тормошить её.

- Просыпайся, родная, просыпайся, милая, - приговаривала бабка, испуганно поглядывая то на сноху, то на ребёнка.

Только когда Дарья раскрыла глаза и с трудом села на кровати, бабка облегчённо вздохнула. «За ночь молодуха осунулась, лицо без кровинки, видно, и правда, страх какой привиделся, - думала свекровь,- а может, заболела?»

- Господи, Дарьюшка, на тебе ж лица нет! Не заболела ли?

Сноха попыталась встать с кровати, но тут же повалилась на спину, схватившись за живот.

- Болит внутри что-то, будто железо раскалённое загнали, - простонала она.

Ни она, ни старая женщина не обратили внимания на мальчишку. А надо бы. На какое-то мгновение, его личико изменилось, искажённое гримасой злорадства и удовольствия. Губы растянулись до самых ушей, показывая острые мелкие зубки, а длинный язычок хищно облизнул губы, оставляя на них вязкую тёмную слюну. Но это только мгновение. Если бы сейчас женщины посмотрели на него, то увидели того же белокурого мальчугана с ясными голубыми глазками.

- Так, с постели не вставать, если, что понадобится, сама принесу, - по-хозяйски распорядилась бабка, сгребая в охапку мальца.

- А ты, мой золотой, мыться и завтракать.

К еде ребёнок так и не притронулся. Не помогли ни ласковые уговоры, ни поглаживания по головке, ни причмокивания, издаваемые бабкой, желающей этими звуками показать, какая вкуснятина стоит перед малышом. Тот только бросал взгляды на дверь, за которой осталась молодая женщина, да иногда с тоской смотрел в окно, из которого можно было увидеть верхушки далёких сосен.


***

«А грех таким случаем не воспользоваться, - думал Гришка, поглядывая на мелкую рябь, покрывавшую поверхность озера. Ни рыбаком, ни охотником он отродясь не был, но не отказался, когда его друг Глеб предложил поехать на озеро Петровское порыбачить. «Если и есть рай на земле, то это именно то место!» - неоднократно повторял Глеб, расписывая красоту и богатство края. Ну а что, впереди две недели отпуска, а новые места увидеть, всегда благодать. Собирались, правда, долго. У Женьки, соседа и друга, родители там жили. Вот его жена молодая и заегозила: «Поеду, мол, с вами, свёкра со свекровью навещу». Ей рожать через три месяца, а она ни в какую, поеду и всё! А что места там глухие, да сотовый не ловит, её мало волновало. Вот и ехали долго, Женька машину тихо вёл, осторожно, всё боялся свою Дашку растрясти.

По приезду, конечно, сразу к родителям, ну а Гришка с Глебом не захотели пожилых людей стеснять, им сейчас радостных хлопот прибавилось. Устроились в одном из домиков, что понастроили для туристов, благо, народу кроме них, раз, два и обчёлся. Места, и правда, красивые, душа радуется! А тут Женька появился, всё про найденного ребёнка рассказывает, взволнованно языком прцокивает. Выслушав внимательно друга, Глеб плечами пожал.

- Так, а родители где? – спросил Глеб уже в который раз.

- Да говорю, тебе, никого там не было. Вот приедут с района, пусть разбираются, - ответил Женька.

- Странно всё это, непонятно. С такого крохи, родители глаз не должны спускать. Если и потерялся, так искать должны были. Может, случилось чего? – задумчиво проговорил Гришка.

С самого начала Женькиного рассказа, стали мучать его нехорошие предчувствия, будто плохое что-то должно произойти, а как и с кем – неизвестно. Особой мнительностью Гришка не отличался, а тут, всё из рук валится, думки всякие нехорошие в голову лезут. Не выдержал всё-таки.

- До дома на машине – рукой подать. Давай, Женька съездим, посмотрим на вашего гостя. Глеб здесь останется, а мы ему молока домашнего привезём.

Глеб молоко не любил, поэтому сразу понял, куда его друг клонит. Не ему, Глебу, со способностями Гришки спорить. Раз насторожился тот, значит, есть на то причина.

Через пятнадцать минут Гришка с Женькой уже входили во двор аккуратного ухоженного домика с резными ставнями. Хозяйка что-то рассказывала мужу, поминутно показывая то на собачью будку, то на загон для скотины.

- А где Дашка, мама, - спросил Женька, глядя на родителей.

- Отдыхает милая, устала, приболела.

- А пацан где?

- Да он от неё не отходит. Толком не ел, как из-за стола встали, так он около неё и примостился.

Женька с Гришкой вошли в дом. Женька сразу в комнату – как жена себя чувствует проверить. Тут же вышел, широко улыбаясь.

- Спят, - коротко и ясно сказал он, обращаясь к Гришке.

А того, как жаром обдало.

- Извини, Жень, мне надо посмотреть, не по себе мне.

С этими словами направился Гришка прямёхонько в комнату мимо недоумённого, ничего не подозревающего друга.


***

Молодая женщина лежала на широкой кровати. Казалось, что она спит: её глаза были закрыты, а скрип открывшейся дверь даже не побеспокоил её. Зарывшись в тонкое одеяло, рядом примостился ребёнок, которого Гришка сразу и не заметил. Всё его внимание сосредоточилось на руке, лежавшей на животе у женщины. Но эта была не её рука! Она имела отвратительный синюшный цвет и короткие толстые пальцы без малейшего признака ногтей. На их месте зияли небольшие раны, из которых выползали тонкие красные нити. Этот живой клубок, напоминающий дождевых червей, которые вытягиваются и сокращаются, быстро расползался по животу Даши и исчезал в складках халата. Вот по лицу спящей прошла судорога, черты исказились и застыли маской невыносимого страдания и ужаса. Глаза по-прежнему были закрыты, но губы силились прошептать что-то. Страшный сон, из которого женщина не могла выбраться, полностью захватил её сознание, погружая в бездну мрака и боли. Её рука сначала силилась оттолкнуть живые щупальца, защищая маленькое создание внутри неё, но потом безвольно упала, не в силах сопротивляться неведомой силе. Гришка не понимал, что происходит. Повинуясь первому порыву, он подскочил к кровати, сгрёб одеяло, из которого тянулась эта синюшная мерзость, и отшвырнул к двери. Тут же из скомканного узла раздался тихий плач ребёнка, и из-под одеяла показалась белокурая головка. На Гришку смотрели голубые глазёнки, из которых текли слёзы боли и обиды.

Успокаивая себя и не понимая, как так получилось, Гришка протянул руки навстречу крохе. Как только его пальцы коснулись белокурой головки, кроха резко дёрнулся и откатился подальше от Гришки. Именно откатился, потому что ручки и ножки ребёнка мгновенно осыпались на пол смрадной пылью, являя глазам Гришки отвратительные почерневшие обрубки. Это был уже не милый мальчонка, а нечто, с которым сталкиваться Гришке ещё не приходилось. Голова существа неимоверно увеличилась, губы растянулись до самых ушей, показывая оскал маленьких острых зубов, как у хищника. Некогда симпатичные кудряшки повисли жёлтыми редкими сосульками, из-под которых просвечивался синюшный череп. Но самое страшное было то, что из пасти существа торчал не язык, а та самая отвратительная рука, которая недавно покоилась на животе молодой женщины. Она втягивалась в пасть существа, шевеля толстыми пальцами, как будто приглашая Гришку за собой.

В эту минуту дверь комнаты открылась, и на пороге появился Женька с испуганной матерью, выглядывавшей из-широкого плеча. С невиданной быстротой существо заскользило под ногами вошедших, опираясь на свои обрубки и издавая тонкий визг, напоминающий плач младенца.

Пожилая женщина испуганно охнула, отскочив в сторону и быстро крестясь. Женька переводил недоумённый взгляд с Гришки на жену и на мать. Во дворе что-то загремело, раздался тоскливый вой собаки и крепкий мат лесника. Через минуту он сам влетел в комнату, размахивая руками и хрипло дыша.

- Это что ж такое, твою мать! Мимо меня прошмыгнуло, ни зверь, ни человек. Собаки по всей округи завыли. Я и рассмотреть толком не успел, как это в лопухах под забором исчезло. Поди найди сейчас.

- Не найдёте, - тихо прошептал Гришка, - Ушло туда, откуда забрали. Не здесь его дом, не к этому месту оно привязано.

- Кто оно, Гриш? - спросил испуганный лесник.

- Дитя нерождённое, - медленно проговорила Женькина мать, тяжело опускаясь на лавку. - Ты, Женя иди, жену разбуди свою, ей же поесть надо, а то сил не будет.

- Мы ведь с тобой, дураки старые, - продолжила она, как только за Женькой закрылась дверь в комнату, - Чуть Дашеньку с внучком не угробили.

Глаза её смотрели на мужа с горечью и упрёком.

- Никогда не думала, что бабкины сказки явью окажутся! Ты кого в дом принёс? Собственными руками нечисть сюда затащил! Сказки сказками, а и в них доля правды есть. В народе нечисть эту Игошкой кличут. Может он у матери, да у ребёнка, которого она под сердцем носит, жизнь по капельке высасывать. Ты…

Что уж дальше хотела она сказать, так несказанным и осталось. Из комнаты вышел Женька, поддерживая жену за руку.

- Хоть слово мне скажите, - строго буркнула она, косясь на Гришку и мужа.

- Ой милая моя, как ты, отдохнула, полегчало?

- Голова кружится немного, слабость.

- Так ты ж не ела ничего! А тебе двоих есть надо! Сейчас, сейчас! – захлопотала свекровь у стола, гремя посудой.

- А мальчик где? Он же около меня был! – оглядываясь по сторонам, спросила Даша.

- Так его родители нашлись. Ты заснула, а они и приехали. Туристами оказались. Новость по дворам уже разошлась, вот они нас быстро нашли. Тебя будить не стали, а мальчик сразу родителей признал. Вишь, как хорошо всё получилось!

-Кх, - кашлянул в кулак лесник и вышел на улицу. За ним последовал и Женька с Гришкой.

Сели на заваленку, помолчали немного.

- Ты, это, сынок, Дашке не говори ничего, ей волноваться незачем. Вишь, как мать всё ладно придумала, - сказал пожилой мужчина, обращаясь к сыну.

- А с района приедут, люди спрашивать начнут.

- А я так и скажу. Мол, родители нашлись и точка.

***

Ужин прошёл за разговорами. Мать плеснула мужикам по пол стакана ядрёной домашней наливки, пригубила сама, отчего её щёки покрылись ярким румянцем, а морщинки разгладились. Говорили о рыбалке, охоте, грибах да ягодах, вспомнили всё, чем богат этот край.

Женька с Дашкой спать ушли, да и сам хозяин поднялся, намереваясь на улицу выйти покурить. Сегодня они точно, на озеро не вернутся.

«Придётся Глебу самому ночевать, - думал Гришка, У него язык чесался, всё хотелось ему спросить хозяйку про Игошу. А та, как будто чувствовала, Набрав горячей воды в старый погнутый таз и опустив туда стаканы, она рассказала Гришке то, что сама когда-то слышала от бабки своей, матери да добрых людей.

- Люди сейчас другие: ни в бога ни в чёрта не веруют, над приметами смеются, на всё объяснения научные находят. Ты бы смог мне по науке объяснить, чего такого мы здесь видели? Не смог бы! Судьба у людей разная, а уж женская доля… Детишек рожать, растить, хозяйство вести, да ещё и работать. Сейчас, конечно не то, что раньше, легче намного. Молодёжь себе народит одного-двух и пляшет вокруг них. А при бабке моей, сколько даст бог, только и рожали. Она сама была шестым ребёнком в семье, а после неё ещё троих нажили. И ничего – выкормили, вырастили. Да и бабы тогда крепче были – ей рожать, а она граблями машет – мужику не уступит. А вот если девка во грехе зачнёт, или баба кормильца потеряет, или ещё хуже, кормилец тот пьяница беспробудный, то тогда лишний рот обуза великая. Вот и шли бабы на всякие хитрости нехорошие: на тяжёлой работе надрывалися, отвары всякие пили, лишь бы дитя свет не увидело. Грех, конечно, да о том не думали. На задворках где-нибудь закапывали мёртвороженного, без имени и сострадания. Вот и оставалась душа, навеки к тому месту привязана. Да не дай бог, рядом женщина на сносях окажется. Он ведь из неё да младенца всю жизнь высосет. То ли в отместку, то ли забавы ради. Раньше знали, что делать, а сейчас расскажи – засмеют. Да, грех чужой, а мы чуть не поплатились.

Пожилая женщина вздохнула и посмотрела на Гришку с нескрываемым любопытством.

- А ведь он тебя испугался, Гриш. Вон как прочь то кинулся, и облик свой не скрыл. Видно, человек, ты, хороший, силу над нечистью имеешь. Сам что почувствовал?

- Испугался немного, - не слукавил Гришка.

Женщина вздохнула ещё раз и принялась вытирать мытую посуду чистым полотенцем.

Долго стоял Гришка на крыльце, вглядываясь в темноту ночи. Чувствовал он что? И волнение, и страх, и злость, а сейчас простое человеческое сострадание. Вот и порыбачил! Такой улов не к столу нести, а в памяти отложить, да на ус намотать. Кто знает, может, когда и пригодится.


Продолжение следует
Показать полностью
313

Монтажники против нечистой силы.

Когда то, очень давно, собирал я по заданию факультета фольклор. И мне в одной деревне рассказали забавный обычай: держать от нечистой силы в доме Козла. Якобы нечисти не нравится его запах. Барабашки и при советской власти имели обычай пугать деревенское население. А приезжие профессора разводили руками и ссылались на загадочные магнитные поля, роняющие без причины кухонную утварь в доме и воющие ночью по углам. А скотину кто портит - опять магнитные поля? В деревне, когда наука не помогала, полагались на старый дедовский метод. В домик, где селилась и вела себя не скромно, потусторонняя живность, приводили козлика – самого вонючего и оставляли жить. И тут либо козлик, либо барабашки.

Так это предыстория. А вот сама история, рассказанная мне моим другом имевшим неосторожность пожить в квартире с нечистой силой.

Приехала бригада из четырёх монтажников монтировать магазин в городе Обнинске. Приехали спитые – спаянные друзья. Друг дружку знали. Знали, как работать. Осмотрели магазин. Монтаж видеонаблюдения и СКУД. Работы на неделю. Решили сделать за пять дней, а остальное время выпить – отдохнуть и город посмотреть. Поселились в трёхэтажном доме, в трёхкомнатной квартире, на верхнем этаже. В первый же вечер скинулись и закупив алкоголя в достаточном количестве, решили выпить.

- Вот, самое поганое, началось ночью – рассказывал друг - Мы выпили и разошлись спать. Какая - то дрянь начала включать свет. Свет резко бил по глазам и мешал спать. Сначала не разобравшись, обвиняли друг дружку. Мол, кто то в туалет побежал, при этом включая на ходу свет. Разобрались. Нет, никто не ходил. Только спать – снова цветомузыка. Со злобы решили, что выключатели испортились и отключили свет по всей квартире. А под утро встали, пол весь в воде. Проверили – кран на кухне был открыт и вода натекла по комнатам. Слив в раковине был, заботливо заткнут тряпкой. Снова начались взаимные обвинения. Валили друг на друга и на алкоголь. Двое пошли к соседям каяться. За то, что пролили пол. Но нам дверь не открыли. Ладно. Прибрались в квартире. Пол вытерли. День отработали. На ужин планировали пельмени. А вечером, когда пришли домой, увидели размороженный холодильник. Он был открыт: складывалось ощущение, что её специально поставили размораживаться. Вилка была выдернута из розетки. Пельмени превратились в кашу. Блин. Поели пельменей. Пришлось снова бежать в магазин. Поужинали. Соседи снизу по-прежнему молчали. Хозяйка то же не звонила и не высказывала претензий. Посмотрели телевизор и легли спать. Ага. Не тут то было. Снова началась веселуха со светом. Вот тут на трезвую голову начали подозревать, что дело не чисто. А когда ночью стали слышать мокрые шлепки в квартире, словно кто-то тряпку мокрую брал и об стену бил, сон пропал у всех. До утра, нечистая сила нам спать не давала. А утром успокоилась. Отработали второй день уже с трудом. Спать то хочется. Один монтажник, решил в магазине спать остаться. Вернулись домой втроём. Взяли водки. Смотрим, а футболка одна – насквозь прожжённая. Пятно чёрное на ней. Барабашка веселилась. Я стал звонить хозяйке. Она сразу созналась, что действительно такая квартира. Но говорит, не волнуйтесь, оно больше проказничает - все привыкли. А вы ненадолго приехали. Уж потерпите несколько дней. А соседи все съехали - жаловаться никто не будет. Блин. А как прикажите спать, когда не знаешь чего ждать ночью? Спите днём, - посоветовала хозяйка. Днём оно не буйное. Деваться было не куда. Руководству трудно объяснить, что из-за барабашки монтажники с квартиры хотят съехать. Работы всего на три дня осталось. Решили работать в ночь. Вещи перевезли в магазин. Днём пытались спать. А ночью работали. Да, действительно. Днём было спокойно. Только не углядели. Сварили суп, не успели его весь съесть и поставили в холодильник. Так, когда достали, обнаружили в нём открытый флакон шампуня. Барабашка не дремал. Ладно, смирились. Закончили монтаж – осталось только сервер подключить и настроить. А тут выяснилось – сервер приедет только через неделю. Сидите, ждите сдачи. Развлекайтесь. Ещё неделю с этой дрянью мы бы не выдержали. На общем собрании решили звонить в офис и требовать другую квартиру. Но нас выручил Миша. Ты ведь помнишь Мишу?

- Фу. Не напоминай – вздрогнул я.

- Да. Мишу инженера прислали нам в помощь доделать другой объект и настроить сервер. Мы поселили его в комнате отдельно. Причём в той комнате, где барабашке особенно нравилось свет включать и стулья двигать. А Миша был очень вонючим человеком. Эпически вонючим. Все с ним боялись в одной квартире жить. Сначала монтажники ворчали, что мало нам было одного засранца, так ещё и второй приедет. Но Миша привёз с собой алкоголь и его немного простили. Оставили его в ночь одного спать в не хорошей квартире, а сами поехали ночевать в магазин. Утром, вернувшись, спросили его – как спалось? Он пожал плечами, ответил, что нормально. В квартире уже стоял его непревзойдённый запах. Миша развесил носки в ванной. Мы морщились. Открыли все окна нараспашку. И представляешь? Весь день спокойно было. Ночью тоже. Барабашка испугался запаха Миши. И не появлялся больше до самого последнего дня.

-Хотя – добавил друг – Неизвестно, что хуже Барабашка или запах Миши.

Показать полностью
98

Поночуги. 2 часть.

Когда я спрыгнул на берег, отец кинул мне в руки коробок спичек.

- “На. Три спички на костёр”.

Это было уже издевательство. На розжиг у меня уходило значительно больше. Глядя как, он уходит на лодке, я потряс коробком над ухом. Действительно, судя по звуку, спичек там почти не было. Ну и ладно. В машине ещё один коробок лежал, в бардачке. Я пошарил в машине, нашёл фонарик, спички и топорик. Посветил фонариком на берёзовую рощу, росшую неподалёку и пошёл выбирать подходящие деревца. Быстренько нашёл подходящие раскоряки: то ли ольху, то ли крушину - не важно, я не привередливый и обстругал их на рогатки. Потом ещё одну длинную, на держак для котелка. Выбрал подходящее место. Насобирал хвороста и соорудил костёр. Сбегал за котелком, налил воды, поставил на огонь. Немного понаблюдал как разгорается хворост, прикинул, что надолго его не хватит, сходил насобирал дров про запас. Больше не придумал чем себя занять, пришлось идти рыбачить. Отца на реке не было видно, выше по течению поднялся, значит. Спрятался за поворотом. Я ходил на 100 – 300 метров от костра в сторону течения реки. Подкидывал хлеб для прикормки, смотрел, где рыба активнее. Вроде бы нашёл подходящее место и уселся, закинул удочку. Удочка у меня была простая, бамбуковая. Счастливая удочка. На нее всегда рыба клевала. Я увлёкся, а когда опомнился и вернулся к костру, то пол котелка уже выкипело. Ругнулся, долил воды и стал рыбачить поблизости вприглядку. Когда услышал бурление кипятка, снял котелок с держака. Засыпав сверху заварку, накрыл котелок тряпкой из багажника, что бы чай потомился. Чего-то не хватало? Точно. Снова сгонял в рощу, нарвал листьев земляники и дикой малины росшей в овражке, выбрал получше и добавил в котелок. Вот теперь будет чай так чай. Надо звать отца. Пока он доплывёт - чай уже будет совсем готов. Позвал отца. Дожидаясь его, нашёл покрывало в машине и припасы собранные матерью на скорую руку. Притащил эмалированные закопчённые на костре кружки. Разложил всё на покрывале. И пока отца ещё не было, налил себе чая на пробу - слишком горький оказался. Добавил в кружку с чаем побольше сахара. Хорошо.

Отец вытащил резиновую лодку на берег. Хмм. Что это значит? Не клюёт рыба? Значит ранним утром, на зорьке, ещё заход сделает. Сели пить чай. Напившись чаю, я улегся на краю пледа и стал наблюдать за звёздами. Красиво и тихо только иногда тени пролетают над головой. Одна из теней мазнула меня по носу. Я вскочил отплёвываясь. Что это большое насекомое?

Отец засмеялся:

- “Это летучая мышь тебя погладила. На костёр летят, слепит он их”

Отец уселся поудобнее:

- “В детстве мы, бывало, приедем с пацанами на речку, расстелем белую скатерть ночью и ждём. Мышь летит и над белым, глохнет и слепнет, падает на скатерть, а взлететь не может. Тогда одевали толстые рукавицы и брали их в руки. Баловались”.

- “В рукавицах”?

- “Да. У них зубы как иголки. Прокусит, долго потом заживать будет”.

Я не мог избавиться от неприятного ощущения на лице. Летучие мыши. Тьфу!

Не так давно друг дал почитать мне книжку “Дракула”. На обложке страшный вампир, обнажив клыки, пил кровь молодой девушки. В некоторых местах было невозможно читать эту книжку, и я перелистывал страницы, но в конце вампира настигли и убили. И это успокаивало.

- “Пап, а вампиры существуют”?

- “Конечно. По телевизору недавно передачу показывали, (В Мире Животных). Летают в Бразилии и пьют кровь”.

- “Да нет. Такие вампиры как люди. В мышей летучих превращаются, серебра бояться и чеснока. Спят в гробах”.

- “Поменьше ужастиков смотри, может в голове ума и прибавиться”, – посоветовал отец. Он помолчал, задумавшись. Достал сигареты и закурил:

- “Вампиров таких, конечно не бывает. Это всё сказки. Но в наших краях водилась, другая нечисть. Может и сейчас водится”.

- “Это какая же”?

- “Поночуги”, – ответил отец.

Я засмеялся. Поночугами меня бабушка пугала, когда я спать не хотел.

- “Да, конечно. Я уже не маленький. Не бывает Поночуг”.

- “Сейчас - то может и не бывает, а когда я был маленький, ещё как были”, - загадочно ответил отец.

- “И какие они эти Поночуги”? – спросил я.

- “Твари летающие. И не птицы. Оперения у них нет. Крылья большие кожистые. Тело круглое чёрное блестящее, глаз нет. Пасти нет. Но есть когти. Здоровенные, толстые когти как у орла. И поодиночке они не летают сразу по несколько штук”.

- “Ты их видел”?

- “Видел. Несколько раз. И видел, как они нападают. Эти твари намного умнее чем обычное зверьё, иначе бы их давно бы уже нашли. А может и нашли их и уже истребили. Это я думаю, то же не плохо. Отличаются они слишком от обычных для нас зверей”.

- “Расскажи”, – попросил я.

Отец вздохнул:

- “Рановато тебе про такие вещи слушать. Потом спать не сможешь”.

- “Ну пожалуйста”, – заныл я.

- “Ладно. Возьми фуфайку из багажника, подложи под голову. История длинная будет”.

Я сбегал за фуфайкой и уселся в нетерпении. Отец снова закурил.

- “В 53 году: в год смерти Сталина, мой отец твой, дед, то есть, взял меня помогать сено заготовлять. Участков на покос возле города не давали, приходилось снаряжать телегу и на неделю, иногда больше, ехать на участок, выделенный от колхоза. Мне тогда исполнилось 11 лет. Это ты сейчас ноешь, что мы с матерью тебя эксплуатируем и много работать заставляем. Но ты даже представить себе не можешь, сколько нам приходилось трудится тогда в 50 –х. Пионерлагерь, базы отдыха, я знал о их существовании только по радио. Хоть мы и жили в городе семья была большая, подворье принадлежало колхозу и по сути мы были такими же крестьянами только городскими. А скотину нужно было кормить - что бы она могла кормить нас и ни куда от этого наденешься. Старшего брата забрали в армию, средний сдавал экзамены, поэтому отец взял меня. Мы приехали в деревню … Название её всё равно тебе ничего не скажет. Большое Колосово. Нет сейчас этой деревни. Сгинула она в лесном пожаре - в 70 –х, когда лес тут кругом горел и всех выгнали на борьбу с пожарами. Людей потом расселяли. Но это уже потом. В общем приехали в деревню, встали на постой в одном доме у знакомых. С утра до вечера работаем, а вечером я гулять с местными ребятишками. Я футболом тогда болел сильно. Рвался играть в команде. Ну до драк дело то же доходило, не без этого. Детство всё-таки. Через пару дней начались странные вещи происходить. Кто то ночью взломал хлев и украл овец. Дело невиданное. Подумали на воров. Приехала милиция искали, смотрели. Нет следов. Обычно следы всегда находились. Думали на цыган - они ловко воровать умеют. Хлев был вскрыт необычно, разломали крышу, но тихо, собака не гавкнула. Вот через крышу и утащили. На следующую ночь опять. Козлята у женщины вдовой, отдельно их поселила от козы. Баба утверждала, что козы даже не блеяли ночью. И тоже через крышу своровали. Но кто? Волк так не сделает. Крови нет. Только следы от мощного инструмента, гвоздодёром вскрывали? Сплошные загадки и слухи. Нагнали ещё больше милиции. Народ недоволен. Кругом всё прочёсывают. А был один дед – егерь, на дальнем кордоне жил Он сразу всем говорить начал, что это Поночуг работа. Так его на смех подняли. А милиция пригрозила: когда он им доказывать начал, что за антисоветчину влупят по первое число и не посмотрят, что он воевал. Ну, ребятишкам то же интересно смотреть, как милиция работает, бегали мы повсюду, смотрели на них. Решили милиционеры засады расставить по домам и как чего, вязать воров, раз - два раза воры приходили, значит снова придут. Распределились они по домам, все вооружены. Три ночи было тихо. Без происшествий. Видимо Поночуги поняли, что до мелкой скотины им не добраться и цель выбрали другую”.

Я вздрогнул. От рассказа отца повеяло чем-то жутким, потусторонним.

-“Я и трое деревенских пацанов, ночевали на крыше сарая. Тепло было летними ночами. В доме было душно спать, а на улице, весело и хорошо. Родители не препятствовали, этому, думали - так мы воров отпугнём, да и милиция кругом, чего собственно бояться? Мы натащили матрасов, подушек. Веселились. В соседнем дворе мальчишки поменьше тоже так решили сделать. Лёжа на крыше, мы обменивались впечатлениями. Потом долго не ложились спать. Пердели по очереди. Это называлось – “Пионерский салют”. Каша гороховая давала о себе знать. Где-то за полночь мы уснули.

Посреди ночи, я почему то проснулся. Словно меня кто в бок толкнул. Лежал - так же как ты сейчас, глядел на звёзды. Когда надо мной пролетела огромная тень, я сначала подумал, что это хищная птица. И подняв голову, посмотрел ей вслед. И вот тогда я не понял, что это пролетело. Стало тревожно. Я оглядывал небо и окрестности, но ни чего лишнего я не увидел. Померещилось, подумалось мне. Но сон слетел махом, я уже не мог спать. Я улёгся животом на матрас и стал смотреть на другой сарай, где спали ребята помладше. Решил сделать каверзу, кинуть им на сарай что-нибудь, камень или кусок ком земли. Придумывал, как по-тихому спуститься, набрать снарядов и вернуться, не разбудив остальных. И пока я думал, увидел как они опускаются сверху. Совершенно бесшумно. Словно большие воздушные змеи. Только чёрные. И шкура у них словно лоснилась. Блестела что ли, не знаю как это лучше описать. Они выхватили пацана прямо с сарайки. Я закричал и начал будить остальных. Этих Поночуг было двое, но действовали они очень слаженно. Как то ловко они подхватили ребёнка и потащили вверх в небо. Спавшие, рядом со мной деревенские тоже увидели это. Шум мы подняли страшный. В этот момент кто-то закричал – “Сверху! Атас!”. Я поднял голову, увидел огромные когти и черноту, закрывшую надо мной небо”.

Отец замолчал. Снова достал сигарету, закурил.

- “Меня спас Тундрик. Он спал под сараем и увидел, что хозяину грозит опасность”.

- “Тундрик”?

Лицо отца смягчилось. Он улыбнулся:

- “Да. Тундрик. Он был нашей охотничье - промысловой собакой. Героический пёс. В войну спасал семью от голода. На него пайка мясом и консервами выделялась, ну конечно эту пайку он никогда не видел. Отец и старший брат постоянно охотились, сдавали шкуры и мясо. Один раз Рысь на него с дерева упала, хорошо брат был рядом, думали всё - кабздык псу. Ничего, шкура заросла, а вот рыси пришлось со своей шкуркой попрощаться. Тундрик был огромной лайкой почти с волка размером. Ни одной зверюги он не боялся. Когда мы уехали на покос, он сбежал из дома и сам нашёл нас. Отец мой возмущался для вида, всё-таки, 12 лет собаке уже было. Для собаки это большой возраст, пенсионный, но Тундрик был особенной породы. Сильный, здоровый - “первый парень на районе”. Сам нашёл нас и остался сторожить. А может, почуял чего? В общем тогда он мне жизнь и спас. Прыгнул Тундрик выше сарая, но вцепиться в Поночугу у него не вышло, он только сбил её. Тварь отклонилась в сторону и меня столкнули с крыши. Упал я в кусты под сарайкой. Рядом Тундрик рычит, пацаны орут – все с крыши слетели как воробьи. Люди повыскакивали, все думали, что воры убивать лезут. Милиция повыскакивала. Стрелять начали, да куда там улетели Поночуги и ребенка того утащили. И пропали очень странно. Ну не летают так птицы. Начались разбирательства: кто, чего, почему? Бегали по деревне – искали украденного мальчика. Всех детей допрашивали. Меня особенно. А на меня, представляешь, заикание напало, не могу говорить правильно и всё тут, страх был неописуемый. Реву и заикаюсь. Да там все ревели. Потом велели всем по домам до утра сидеть – ставни закрыть, детей всех попрятали. Милиция набрала поисковую группу, деда – охотника прихватили и отправились на поиски. До утра ходили, искали. Отзвонились в район. Утром приехала куча грузовиков с солдатами. Тогда к таким ситуациям относились очень строго, детей всех эвакуировали из всех окрестных деревень вывозили , повезли по детским лагерям, здравницам. Меня отец в город отправил, хоть беда и случилась, но нечего без дела летом в пионерлагере торчать, сказал он. И отца и меня заставили бумаги подписать о неразглашении. Так, что дома я молчал в тряпочку, хотя мать и пыталась меня расспрашивать. Заикание у меня только через месяц прошло. Зато Тундрика я стал любить ещё больше. Прожил этот пёс 22 года. Что потом там было – не знаю. Больше мы с отцом эту тему не обсуждали. Много потом каких слухов ходило. И будто бы младенца украли прямо из дома и девочку, которая козу пасла, унесли. А вот название не я им придумал – молва народная так решила. Старики говорили, что всегда эти Поночуги тут водились. И вовсе их не американские империалисты к нам завезли. Да кто знает? Я же всё-таки надеюсь, что сдохли они после пожаров в 70-х. Не место им среди нас”.

- Так на, что они похожи эти Поночуги? - спросил я взбудораженный таким рассказом.

- “На морских скатов похожи, только без хвоста. С когтями на брюхе. Чёрные и блестящие. И летали они, медленно махая крыльями, словно плавали в воздухе”,- подумав, ответил отец.

Светало. Звёзды ушли. Голубая каёмка неба над лесом, была малинового цвета. Подала голос проснувшаяся кукушка.

- “На уху я наловил. У тебя чего есть”?– спросил отец.

Я показал пакет со снулыми пескарями.

- “Перед котом сам будешь оправдываться. Ну что пошли раков проверять”?

- “Да нет там никаких раков”

Отец протянул мне руку:

- “А давай поспорим, что если раки там есть, то ты две недели….”.

Увидел мои испуганные глаза:

- “Ладно. Одну неделю - будешь ходить на огород капусту по вечерам поливать, без воя и криков”?

Тут я был согласен. И мы поспорили. Минут через 10 я проиграл и догадался, что отец играл краплёными картами. Он наверняка проверил морды заранее.

Показать полностью
212

Цикл "Гришка". Злыдня откопали

«Взял тогда Сергий бочонок пудовый, заманил туда погань треклятую, засмолил, да так, чтоб не выбралась. Вынес в поле дальнее, поле чистое, закопал его на три сажени. Не ломать тебе, погань, тела отцовского, не разорять дом родительский, не сеять вражду между братьями, не пугать тебе, погань,  люд честной!»


«Эх, жалко Пирата, хороший пёс был, - думал Андрей, снимая лопатой верхний слой чёрной земли. – Сколько лет ему, пятнадцать, шестнадцать, или больше?» Сколько помнит себя, всегда Пират в их доме жил. Охранник был хороший: попусту не брехал, как соседские собаки. С отцом и на рыбалку, и на охоту. Андрея любил, ластился, махая хвостом, выпрашивая лакомые кусочки. Возраст, конечно, своё берёт. В последние годы отяжелел, больше спать любил, голос у него совсем осип, да и слышать плохо стал. Вот и решил батя взять его с собой на пасеку, пусть на воле побегает. Всё без толку, с неделю пёс дремал под старым навесом низкого бревенчатого домика, изредка рыча, глядя куда-то вдаль подслеповатыми мутными глазами, а потом от еды стал отказываться. Подойдёт к нему Андрей или отец, Пират только руку лизнёт, да и лежит, тяжело дыша, да тихо поскуливая. «Конец чует, видно, время пришло», - вздыхал отец, часто моргая глазами. А вот сегодня… всё. Окоченевшего пса нашли утром на том же месте, под навесом. Он лежал вытянувшись и подогнув под себя лапы, как будто в последний раз пытался пробежать по высокой траве.

Отец велел выкопать яму на краю луга, за пасекой. Вот и старался Андрей после неотложных дел выполнить поручение отца, сдерживая слёзы и заталкивая обратно, подкатывавший к горлу комок. Земля рыхлая, хорошо поддаётся под натиском лопаты. Внезапно, нехитрый инструмент упёрся во что-то, а потом со скрежетом заскользил дальше. «Камень что ли?» - с досадой подумал паренёк, вытаскивая лопату и разгребая дно ямы. Деревянная труха в перемешку с землёй, да насквозь проеденные ржавчиной мелкие железки, рассыпающиеся от прикосновения. Андрей поддел это месиво лопатой и отбросил подальше, чтобы не мешало работе. Внезапно, острая боль пронзила затылок, лицо обдало холодом, который проник, казалось, до самого сердца. Ноги предательски подкосились, и Андрей рухнул в выкопанную ямку, уткнувшись носом во влажную рыхлую землю.


***


- Ну чё, выкопал? – оглянувшись на приближающегося сына, спросил отец.

-Угу, выкопал, - ответил тот странным глухим голосом.

Отец с недоумением посмотрел на Андрея. Бледный какой-то, глаза воспалённые, покрытые красными жилками, как у старика. В уголках рта засохла чёрная корочка, волосы растрепались и торчали в разные стороны. От одежды сына шёл неприятный дух сырой земли и ещё чего-то. Как будто мертвяком пахнет.

- Сынок, ты чего? На тебе ж лица нет! Не заболел?

- Голова болит. Пойду, лягу, пройдёт скоро.

- Так, а пособить собаку закопать как?

Вопрос остался без ответа. Андрей зыркнул на отца недовольным взглядом и молча зашёл в избушку, громко хлопнув дверью.

Такое поведение сына озадачило отца. «Может, расстроился сильно, вот и занемог. Пусть отдохнёт, трогать не буду», – сказал про себя отец, с трудом поднимая холщовый мешок с отжившей свой век собакой.


***

«Ну а коли заведётся Злыдень в доме, то всё добро в закромах изведёт. И ждёт тот дом бедность чёрная, ссоры всякие, и не будет лада да спокойствия».


- А, сволочи, опять не уследили! – пьяным голосом закричал хозяин, швыряя кружку в висевшее на стене небольшое зеркало. Жалобно звякнув, оно рассыпалось по полу десятками блестящих осколков.

Сама хозяйка, худенькая женщина лет сорока, спрятав натруженные руки под фартук, забилась в угол и со страхом смотрела на разбушевавшегося мужа.

Тот, похныкивая, как ребёнок, с обезумевшими глазами метался по комнате.

- Пасеку сгубили, кабанчика не уберегли, а теперь ещё у них технику со двора средь бела дня выносят.

- Да бог с ним, с велосипедом этим, - пыталась робко возразить жена.

- А сама где шлялась? Всё по соседушкам сплетни собираешь! Я тебя отучу дом бросать! – ещё громче закричал хозяин, занося тяжёлый кулак.

Дверь комнаты со скрипом отворилась, и на пороге появился Андрей. Глянул на отца исподлобья недобрым хитрым взглядом, усмехнулся.

- Напился опять! Руками не маши, не ровен час, обломаю, - с вызовом сказал парень.

- Что! Это ты мне, отцу говоришь! – повернулся к нему тот, намереваясь показать сыну, кто в доме хозяин.

Только сердце ёкнуло, когда в глаза Андрею посмотрел. Было в них что-то страшное, злоба лютая, ненависть да отвращение, будто и не сын перед ним, а супостат какой. Тяжело опустился отец на стул, уронил голову на руки, согнули его плечи невзгоды, что навалились на его семью. Месяц назад половина ульев на пасеке сгорела, потом животина, откормленная к зиме, пала, старший сын, что в городе живёт, в историю нехорошую влип, пришлось отцу сумму немалую выложить. Где тут горькую не запить! Младший Андрюшка совсем от рук отбился, вон, как с отцом разговаривает. А сегодня прям днём со двора новенький велосипед да ещё нужный инструмент вынесли. И никто не видел! Рядом соседи, которых много лет знает. А случаев воровства и отродясь не было. Правда, гложет изнутри предчувствие нехорошее, что ко всему этому Андрей причастен. В последнее время сын замкнутый стал, отдалился от отца и матери, работу бросил, всё норовит из дома уйти. А если случится дома остаться, то в своей комнате отсиживается, даже к столу редко выходит, ни с кем не разговаривает, по мелочам злится, да кряхтит иногда странно, по-стариковски. Раньше не было замечено за ним такого, весёлый парень был, разговорчивый, первый помощник по хозяйству. Да сама хозяйка, как-то стаяла, в тень безмолвную превратилась, и её, видать, заботы сломили. Что ж случилось с семьёй крепкою?


***


Лежит Андрей на кровати в своей комнате, прислушивается, словно ждёт чего-то. Вот отец, тяжело ступая, на улицу вышел, загремело пустое ведро, которое он пнул со злости. Вот мать, вздыхая, веником в кухне зашуршала, сметая осколки разбитого отцом в сердцах зеркала.

А вот и стало наливаться свинцовой тяжестью тело, прошла по нему судорога, заломило спину от сильной боли, в голове помутилось. Открыл Андрей рот, чтобы вобрать в грудь воздуха побольше, попытался прикрыть голову руками, чтобы не слышать голоса, который мучает его всё чаще и чаще в последнее время, приказывая делать вещи нехорошие. Это он, сын отца своего улики поджёг, пока тот в посёлок ездил. Плохо помнил Андрей, что произошло, очнулся весь перемазанный землёй да сажей, когда бледный отец, на него водой стал брызгать. Это он кабанчику крысиной отравы подсыпал, как голос велел. Весело ему было да хорошо, когда видел, как мать слёзы вытирает. Да и велик его рук дело. Пока отец отлучился, а мать в огороде была, вывел его да и продал за копейки какому-то незнакомому прощелыге на местном базаре. Зачем – сам понять не мог, велено так и всё.

Гул в голове разрывал его мозг на мелкие части, от напряжения ноги стали выбивать мелкую дробь, тут и голос опять услышал вкрадчивый, настойчивый, повторяющий одно: « Золотник надо взять, золотишечко!»

Нет сил сопротивляться этому шёпоту, въелся он в каждую клеточку, выгибая и ломая молодое тело.

Знал Андрей, где у матери шкатулка заветная спрятана. Там она бусы всякие, да серьги, от бабки доставшиеся, хранила. Отродясь их не носила, а вот на себя прикидывать, да любовно поглаживать любила. Денежки тоже там водились. После продажи мёда, да чего из хозяйства, мать туда деньги прятала. Раньше Андрей об этом не думал, а теперь стали терзать его мысли о том, что хорошо бы деньги эти взять, да и… А потом будь что будет. Лишь бы голоса этого страшного не слышать!


***


«А вот в старину народ, прежде, чем дом ставить, межу вокруг распахивал. Не проникнет погань всякая за борозду заговорённую. Не мели хозяйки пол к вечеру, не выметали достаток да благополучие.

Есть от Злыдня средство верное, веками проверенное: сундук кованный, да бочонок боярышный . Заманить его туда трудно, да любое благое дело вознаграждается. Больно падка нечисть на злато-серебро, да на монету звонкую, что как сладкий мёд на неё действует…»


Особо Гришка Андрея не знал, так, виделись иногда. Да и жил Андрей на другом краю села, куда ходить Гришке не было надобности. Сегодня оказался он здесь по просьбе главного бухгалтера с работы, который давно просил зайти к его престарелым родителям, да посмотреть старую швейную машинку – гордость и незаменимую помощницу хозяйки. Проходя по широкой пыльной улице, услышал Гришка отборную ругань да звон разбитого стекла. Несколько женщин, видать соседок испуганно заглядывали в распахнутые ворота.

- Да участкового надо вызвать, сколько можно уже терпеть!

- Ой, убьёт Матвей сына, ей и богу убьёт!

- Да говорят, Андрей деньги последние вытащил, в городе прогулял, его отец по посёлку ищет, а он вишь где.

- Да кто бы мог подумать, люди такие порядочные, хозяйственные! Матвей никогда так не пил, и парень у них такой молодец был.

- Был да кончился! Смотрите, железку какую-то схватил! Убьёт!

Двор был донельзя запущен и грязен. Кругом валялись обрывки газет. Какое-то барахло и тряпки. Из разбитого окна выглядывал край грязной занавески. К дверному косяку прислонилась немолодая женщина и громко всхлипывала, протягивая руки к грязному комку, катающемуся по двору. На минуту комок дерущихся распался, и Гришка увидел пожилого мужчину в порванной засаленной рубахе и молодого паренька, такого же взъерошенного и грязного. Оба смотрели друг на друга с такой ненавистью, как будто два кровных врага собрались порешить друг друга в порыве лютой злобы и отчаяния.

- Хватит, перестаньте, мужики, - закричал Гришка, входя в распахнутые ворота.

Повеяло на него таким холодом, будто и не тёплый день совсем на дворе. В глазах паренька сначала промелькнуло удивление, сменившееся выражением настороженности и страха. Потом Андрей упал на землю, закрывая голову руками, и из его горла вырвался звук, похожий на рычание собаки.


Да нет, не Андрей это уже! На Гришку смотрело существо с восковым лицом и синими, как у мертвеца губами. Эти губы растянулись в кривой ухмылке, показывая жёлтые зубы. Существо поползло прочь от Гришки, извиваясь, как уж,  и оставляя на земле глубокие борозды от острых, как у дикого зверя когтей. Взгляд, проникший в самое сердце Гришки, исходил из бесцветных глаз с нависшими над ними густыми белыми бровями. Седые космы, свалявшиеся колтуном на большой голове, закрывали сгорбленные плечи. От существа веяло могильным смрадом и холодом.


Гришка оглянулся. Нет, похоже, никто, кроме него, не видит, что за тварь сейчас явилась в истинном обличии перед ним.

Закружилось в голове у него, опять перед глазами стали картины проплывать. Увидел он князя молодого в боевом облачении. Увидел бочонок перед ним и то, как сыплет князь монеты золотые, что со звоном на дно падают. Увидел он чёрную тень, по земле к бочонку ползущую. Закрывает князь бочонок, заливает смолою тягучею и уносит его далеко в чисто поле с дружиной своей. И проходит дружина по многу раз, где бочонок зарыт глубоко в земле.


Оглянулся Гришка вокруг, да нет здесь бочонка, и не было. А вот ящик железный с незатейливым инструментом увидел, стоял тот в углу двора, и замок с ключом на петельке висел. А чем не сундук, даже лучше бочки, дольше выдержит. Быстро вытряхнул Гришка инструмент, подхватил ящик и поставил посреди двора. Только вот незадача – денег в карманах у Гришки нет, чем нечисть заманивать?


Хозяина дома оторопь взяла, притих, привалившись к крыльцу.

А Злыдень следит за Гришкой внимательно, не сводя с него глаз ни на минуточку.

«Мать, что там есть у вас, мелочь какая, так несите», - обратился Гришка к немолодой женщине, прижавшейся к дверному косяку.

Та без лишних вопросов исчезла в доме и быстро вынесла в маленьких кулачках бусы, серьги, да деньги мелкие. Насторожился Злыдень, как только услышал первый звон монет. Застучали бусы да серьги о железное дно ящика.

«Злато-серебро забирай, дом в покое оставляй, бери звонкую монету, не сей раздор по божьему свету», - шептал Гришка.

Загорелись жадным огнём глаза нечисти. Потянулся он когтистыми лапами к вожделенному, пополз по земле на звон денег. Как только исчезла чёрная тень в глубине железного ящика, захлопнул Гришка его, и надел замок на петлю.

На земле остался сидеть Андрей, недоумённо оглядываясь по сторонам. Отца его, от безмерного количества выпитого, да от пережитой встряски клонило в неудержимый сон. Только мать, понимая, что случилось сейчас нечто важное, смотрела на Гришку с благодарностью уставшими ожившими глазами. Соседки, видя, что нет больше ни шума, ни драки, разошлись каждая в свою сторону, охая и покачивая головами.

«Лопату возьму. Закопать это надо, подальше и поглубже, чтоб никто не нашёл», - сказал Гришка, обращаясь к матери Андрея.

Она молча указала на навес, в котором хранился хозяйственный инвентарь.

Шёл Гришка по улице, сгибаясь под тяжестью железного ящика. Отойдя немного, оглянулся назад. Как будто даже светлей стало, тёплым ветерком повеяло, да и сил прибавилось.


***

- Давай, давай Андрей, пособляй! – весело приговаривал хозяин, обращаясь к сыну, менявшему сломанную ступеньку на крыльце.

Окна дома блестели чисто вымытыми стёклами, а из кухни аппетитно пахло свежеиспечёнными пирогами.

- Ничего, завтра базарный день, поросёнка купим, а лучше двух. А потом и пасекой займёмся, не пропадём, правда, сынок?

- А то, бать! – улыбнулся Андрей, глядя на отца с восхищением и любовью.


«Не извести Злыдня начисто роду человеческому. Будет он сотни лет томиться в своей темнице, поджидая новую жертву. А получив желаемое, озвереет от злости и жадности, не отпустит он горемычного…»


(Продолжение следует)

Показать полностью
539

Цикл "Гришка". Ночница завелась

Лет шесть назад весь район потрясло страшное и странное происшествие. В местном роддоме за одну ночь умерли три младенца. Роды прошли без осложнений, малыши были крепенькими и здоровенькими, а тут…

Отделение закрыли, а всех рожениц отправляли за тридцать километров – в город. Народ ещё долго о том случае судачил, а тут ещё новая подробность выявилась – на теле у всех малышей синяки замечены были. Это кто ж посмел над новорожденными издеваться? Обвиняли весь медицинский персонал, комиссий понаехало, голов полетело!

Люди, конечно, свои домыслы выдвигали, один страшнее другого. Мол, врачи на младенцах опыты проводили, секта какая-то в районе объявилась. Только бабка одна, девяностолетняя свою версию сказала: «Ночницы это, не кто иной – ночницы!» Да кто поверит старушке, которая из дома дальше ворот не выходит, да чудит временами по старости. Время прошло, разговоры поутихли, больше несчастья такого не случалось, и жизнь пошла своим чередом.


***


Напился сегодня дед Фёдор от души! По такому поводу грех не выпить: сноха двойню родила. Ладные такие мальчонки, богатыри! Не угаснет род Дубовских!

- Давай наливай, мать, - покрикивал Фёдор, - в меня пойдут внуки мои.

- Да в тебя, в тебя, чёрт старый, - беззлобно улыбалась хозяйка.

В дверях показалась сноха с уставшим и осунувшимся лицом.

- Мам, опять Андрюшка грудь не берёт, ножками сучит, плачет и плачет! Может опять животик?

-Тфу ты, что за напасть! В последние дни малыши сосут плохо, по ночам постоянно плачут, вздрагивают. Уж не заболели ли? – с тревогой подумала пожилая женщина.


***


Она сидела в самом тёмном углу комнаты и злобно наблюдала за молодухой, качающей на руках орущего младенца. Несколько дней назад, спасаясь от первых лучей восходящего солнца, бабочкой залетела она в спасительную приоткрытую дверь и притаилась за старой вешалкой. Тут же она почувствовала сладостный запах, который манил её, разжигая чувство сильного голода. Вся её сущность откликнулась, так может пахнуть только младенец.

Весь день она просидела в своём укрытии, боясь яркого солнца, лучи которого проникали в коридор. Она наблюдала за людишками, выполнявших повседневную работу и сновавших туда-сюда. Людишками, которые давно забыли её - ночную навью и не признавали сам факт её существования. Но слух её тешили ласковые воркующие слова матери, убаюкивающей раскричавшихся малышей. Она была слаба, очень слаба, она ждала ночи, чтобы наконец-то насытиться. Как только опустились сумерки, она проникла в комнату, из которой шёл сладкий манящий запах.


В большой комнате стояли две детские кроватки, укрытые белой кисеёй. Она вся затряслась от охватившего дикого желания, сейчас же утолить свой голод. Два маленьких свёрточка мирно посапывали в своих кроватках. Своими длинными чёрными пальцами она провела по одному из этих свёрточков и сжала их. Комната наполнилась криком, но для неё это была чудесная музыка, наполняющая силой, каждую клеточку её чёрного естества.


Близился рассвет, а молодая мать ещё не сомкнула глаз. Крики сыновей подняли на ноги весь дом. Свекровь качала на руках одного малыша, перебирая в уме все возможные причины свалившегося недуга.

- Ой, слава Богу, вроде успокаивается! – радостно зашептала молодуха, покачивая детскую кроватку.

-Намаялись за ночь, накричались, наплакались, устали. Вот заснут, и ты ложись, отдохни, – сказала свекровь, кладя малютку в кроватку.


«Пусть спят, сил набираются», - ухмылялась в своём углу ночница.

Всласть она натешилась в эту ночь: щипала, щекотала и шлёпала невинных, нагоняя бессонницу, заставляя кричать и выгибаться. Сил в ней прибавилось, но голод утолён так и не был.

«Ничего, моё время наступит с приходом ночи», - утешала она себя мыслями, сжавшись в тёмном углу и пряча холодные глаза от солнечных бликов.


***


- Мама, посмотрите, что же это такое? – заохала сноха, развернув одного из младенцев.

На ножках и грудке ребёнка ясно обозначились маленькие тёмные пятна, очень похожие на синяки.

Свекровь, окинув взглядом маленькое тельце, забеспокоилась, запричитала.

- Надо врача вызывать, может инфекция какая! А у другого смотрела? Есть такие же пятна? Кушали-то хорошо?

- Да плохо, вялые очень, вздрагивают постоянно. Ой, и у второго на грудке, смотрите!

Молодая женщина заметалась по комнате.

-Ошалела совсем? Успокойся, а то молоко пропадёт! Сейчас искупаем, накормишь, спать будут крепко.

Говоря это обеспокоенной снохе, думала бабка о далёкой молодости, о своих новорожденных детях, но ничего похожего не припоминала: «Странные пятна. Сноха у меня ласковая, добрая, вон как над детьми печётся. Нет, не могла она своих детей обидеть, прости, Господи, тёмные мысли».


Духоту летнего дня сменил вечер, принёсший прохладу и лёгкий ветерок. Молодая женщина, развесив пелёнки во дворе, прилегла на краешек кровати, пока малыши мирно посапывали в своих кроватках.


Закат - время пробуждения тёмных сущностей. Она выскользнула из своего угла и приблизилась к спящей женщине. Эх, люди, забыты наказы стариков, затерялись в прошлом обычаи, сохраняемые веками. Нельзя спать на закате, нельзя оставлять детские пелёнки на ночь на улице, нельзя оставлять дверь и окна на ночь открытыми, если в доме ребёнок народился. Для ночниц – это приглашение, это пища, дарующая им жизнь.


Обойдя детскую кроватку, она склонилась над спящим грудничком, растянув губы в хищной улыбке. Сегодня ночь её пиршества, потихоньку, капля за каплей, она будет сосать кровь младенческую, заглушая возрастающий голод. Капля за каплей к ней будут возвращаться утраченные силы, а лучи утренней зари скоро ей будут не помеха.


Заглянула свекровь в комнату, сумерки-то уже опустились, пора и светильник зажечь, сноху к столу позвать, да на внуков желанных глянуть. Спят, сердешные все, вместе с матерью, намаялись. Включила бабка светильник, заглянула в одну из кроваток.

«Пелёнки сбились, чепец набок съехал, поправить бы» - подумала она. Внезапно внимание её привлекло маленькое пятнышко на щёчке ребёнка. Свекровь осторожно провела пальцем, за пятнышком потянулся след. Остановилась бабка в замешательстве: « Комаров вроде нет, малышей купали». В это время завозился, закряхтел, захныкал второй внучок. Протянула бабка руки, чтобы взять его и обомлела. И у этого на щёчке такое же пятно.


***


Злобно смотрела нечисть вслед бабке, уносящей малышей. Даже щипнула её в отместку за то, что помешала ей насытиться сладкой кровушкой. Только обожгло её, как солнечным лучом. «Крещёная, крещёная», - вырвался вздох у ночной навьи.

- Слышь, Фёдор, сюда иди, - громко позвала старая женщина.

- Чего тебе? – в дверях показалось опухшее лицо деда, который с удивлением уставился на кряхтевших внуков.

- Не к добру всё это. Помнишь случай, нашумевший несколько лет назад в нашем роддоме? Тогда ещё врачей обвинили, что малюток не уберегли. А я говорю, что в доме пакость завелась нехорошая.

- Типун тебе на язык, старая, что случилось-то, говори!

- А то, что не спали дети прошлую ночь, синяки на теле, грудь не берут, а кровь откуда?

Дед Фёдор с лица сменился, пытаясь рассмотреть два уже орущих свёрточка.

В комнату забежала испуганная молодуха.

- Мама, что происходит?

- Всё хорошо, тебя будить не хотела. Корми, давай, да будем убаюкивать.

Вытолкнула свекровь старика своего в коридор и зашептала.

- Говорю тебе, не к добру это! Ты это, к Гришке беги. Все в посёлке говорят, что видит он что-то. У Пастуховых дочку вылечил, а врачи не могли. Давай зови его, может и нам поможет.

Хотел было дед возразить, да разве бабку отговоришь, если что себе в голову вбила – всё, будет стоять на своём. Всё же робко сказал.

- А может всё-таки врача?

- Надо будет, и врача вызовем. Долго ты ещё будешь над душой стоять?


Не верил дед Фёдор во все эти бабьи сказки и чудеса, да уж больно грозно жена на него смотрела. Да ещё холодок по спине прошёл при мысли, что сын скажет, когда с рейса вернётся. А про Григория он уже не раз слышал, люди говорили, что ему какая-то сила дана. А может и так – сплетни. Бубня что-то себе под нос, взял дед Фёдор фонарик и исчез за калиткой.


***


Гришка только в дом зашёл, всё помогал хлопотать бабушке по хозяйству. Присел на диван около телевизора, как со двора раздался лай собаки и настойчивый стук по деревянным воротам.

- Гриш, там к тебе пришли, - заглянула в комнату бабушка.

У ворот стоял пожилой мужчина и нервно теребил в руках ремешок от фонарика.

- Ты что ли Григорий? Там бабка моя тебя зовёт. Внучата у меня родились недавно, приболели, вот. Старуха мне и сказала, чтобы тебя позвал, - сбивчиво начал мужчина.

Гришка удивлённо смотрел на него. С младенцами дела Гришка никогда не имел, с какого боку подойти к ним не знал, а тут уже и ночь на дворе.

- Дедушка, так я же не врач.

- Сказано, тебя позвать, а там пусть сами разбираются, - настаивал на своём дед.

Пока недоумённый Гришка шагал рядом с дедом Фёдором по темноте улиц, тот беспорядочно и быстро рассказывал о напасти, свалившейся на его семью.

Её он увидел сразу. Тёмным мрачным пятном нависла она над молодой матерью, которая держала на руках своего ребёнка. Длинные руки тянулись к младенцу, а женщина не замечала, какая опасность грозит её кровинушкам.


Гришка встретился с холодными и злыми глазами нечисти. Как кадры из фильма перед ним пронеслись картинки с такими же существами, склонившимися над зыбками, подвешенными к потолку в крестьянских избах. Такая же нечисть высасывала кровь из младенцев и кормила их своим молоком, наполняя маленькие тела ядом и забирая жизненные силы. Видел он и женщин в простых домотканых одеждах, говоривших какие-то слова. Видел Гришка, как обернувшись летучими мышами и бабочками, превратившись в маленькие синие огоньки, разлетались ночницы при появлении зари.

Отступила нечисть в дальний угол, не сводя жёлтых глаз с Гришки. Да и не знал тот, что видела она сейчас не простого взъерошенного парня, а старца в белых одеждах, от которого шёл яркий белый свет, так ненавистный её роду.


В комнате повисла напряжённая тишина, притихли дети, бабка со стариком и молодухой. Молча, с опаской, оглядывались в тот угол, куда смотрел Гришка.

«Вынесите детей», - тихо обратился он к старой женщине.

Дважды повторять не пришлось, женщины с драгоценными малютками быстро выскользнули за дверь, оставив Гришку и деда Фёдора наедине с мерзостью. Впрочем, как ни старался дед Фёдор, так ничего и не увидел в комнате. Да и не хватило его надолго, придвинув стул к столу, уселся он и заклевал носом в столешницу.

Что уж придавало Гришке силы стоять так и сдерживать невидимой стеной эту нечисть, он потом и сам объяснить не мог. Съёжилась ночница под его взглядом, отвела холодные глаза, но так и осталась в углу чёрной тенью.

Проснулся дед Фёдор оттого, что Гришка громко и требовательно говорил:

« Раскрывайте шторы, окна отворяйте, дед, слышите? Сейчас солнце встанет, раскрывайте окна!»

Спросонья дед не раскрыл, а сдёрнул шторы и раскрыл створки окон. Как только первый луч заплясал на подоконнике, Гришка сделал шаг к навье и зашептал: «Заря-заряница, возьми свою ночницу на сей час. Пусть она по ночам не ходит, бессонницу не наводит. Пусть она дитя не щекочет, пусть идёт куда хочет!»

Со страшным криком вылетела ночная навья из угла своего и исчезла в проёме окна ярким огоньком, как будто и не было. А Гришка опустился тут же на пол. Только сейчас он почувствовал, какая усталость охватила его тело.


- Гриш, а что было-то? – обратился к нему с вопросом заспанный дед.

- Да так, ничего, - ответил Гришка.

- А окна зачем раскрывать, ты ж там говорил что-то?

- Положено так, дед, бессонницу выгонял.


Гришка вышел в коридор. Там, на скамеечке сидела жена деда с красными воспалёнными глазами.

- Уж не знаю, что ты, сынок, там делал, только спят внучата, покушали хорошо и спят. Храни Бог тебя, Гришенька!

- Ну а что, мать, давай, может по сто грамм! – отозвался дед Фёдор, вопросительно глядя на Гришку.

- Да нет, спасибо, на работу мне, - улыбнулся тот, пряча смешинки в уголках глаз.

- Совсем очумел, чёрт старый! Солнце только встало, а ему сто грамм! – зашипела бабка.


Шёл домой Гришка весёлым бодрым шагом, забыв об усталости. Будто крылья за спиной выросли.

«Выгнала зарница нечисть проклятую! А может огонёк этот полетел новую жертву искать? Нет, надо верить только в хорошее, на нём ведь, на хорошем и добром, жизнь держится!»


(Продолжение следует)

Показать полностью
145

Цикл "Гришка". Она питается во  время секса.

Говорят, что с самого рождения в человеке заложены определённые способности и таланты.Ну, способности-это понятно, каждый человек способен на всё ( в определённой ситуации), но таланты… Ведь это то, что проявляется даже независимо от желания человека, ситуации, социального положения. Просто может и всё…


Вот таким и был Гришка. Простым, можно сказать, даже нерасторопным парнем, таким же, как и тысячи других парней. Таким, да не таким. Сам не зная как, а мог Гришка насквозь увидеть человека, Нет, не в буквальном смысле, увидеть внутренние органы, а мог увидеть сущность человека: скрытые желания, неувиденные никем ранее наклонности, а попросту, мог он отличить кто перед ним- добрая личность или злая.


Друзья Гришки часто подсмеивались над ним, подшучивали, и даже побаивались, но всё-таки близко к сердцу его необычайные способности не принимали, если бы ни один случай, бесповоротно изменивший мнение о нём.


Был у Гришки друг- Валерка, двадцатилетний парень, с могучим торсом, железными мышцами, красивыми серыми глазами и по-детски пухлыми чувственными губами. Дело, конечно, молодое, но в конце мая стал Валерка избегать своих друзей, часто пропадать где-то, а на все вопросы типа «Ты куда пропал?», он только отмахивался и томно улыбался: «Извините, мол, дела!»
«Да влюбился он»,- как-то сказал Гришка своим друзьям после мимолётной встречи с Валеркой

.-А ты откуда знаешь?- поинтересовался Глеб,-Он о своих амурных делах никогда никому не говорил

.-Так видно же, летает, как на крыльях, в глазах сердечки бегают, даже свет от него идёт какой-то … розовый,- ответил Гриша,- только вот не нравится он мне что-то, вроде светится весь, а вроде и потемнел как-то.
- Ну, Гришань, опять загадками говоришь, светится, потемнел,- отмахнулся Глеб.

После разговора этого прошло, наверно недели две, и вот как-то встретились друзья опять на своём старом месте- на углу квартала, под старой ивой у дома старой четы Морозовых.
- Привет, пацаны, как там?- Вяло произнёс Валерка.
- Да там всё нормально, а вот ты что-то зажрался, может жениться собрался, или чё похуже?-парировал Глеб.
Только Гриша ничего не спросил, а внимательно посмотрел на друга.
- Я же сказал, потемнел даже.
Но тут Валерку прорвало.
- Вы не представляете, я с такой девушкой познакомился, У меня ни с кем никогда такого не было.
-Секса?- спросил Глеб.
- И секса тоже, но не в нём дело, она самая необыкновенная, красивая, умная, и ей нужен только я,- закончил Валерка.
-Ну, видать она тебя и замучила, небось дело к свадьбе. Хоть бы познакомил со своей красивой и умной.
- Да ладно вам, некогда мне, пошёл я .
-К ней? - спросил Гриша.
-Да, куда же ещё?- ответил Валерка и почти побежал от друзей по улице.
Когда его фигура замаячила в конце квартала, Гриша резко сказал Глебу:
- Пойдем, быстрее.
-Куда? - удивился Глеб,- За ним что ли, зачем?
-Не нравится мне всё это. Красивая, умная, и ей только он нужен, а у самого жёлтые круги под глазами. Где это он нашёл , , такую в нашем посёлке? Здесь все красавицы как на ладони.


Действительно, посёлок их располагался в тридцати километрах от города, и хоть был он и не маленький, но красивые девчонки были либо все заняты, либо уже замужем.
Друзья с опаской помчались за Валеркой. Да и путь был уже известен- Валерка двинулся к центру. Здесь располагались торговые ряды небольшого базара, многочисленные кафе и магазины, а также вереница наглых таксистов. Жизнь центра так и кипела. А Валерка остановился у одной из самых красивых парикмахерских. Друзья наблюдали за ним из-за угла аптеки. И вот, минут через двадцать из дверей этой самой парикмахерской появилась девушка.
Да, о таких, как она, говорят, что мужчины шеи сворачивают, глядя им вслед.
Высокая, ухоженная, нога от бедра, это успели заметить Глеб с Валеркой даже с не очень близкого расстояния из-за угла аптеки.


-Куда они пойдут, может сюда?- прошептал Глеб.
Парочка как будто их услышала. Медленным шагом молодые люди двинулись в их сторону.
Гриша сразу насторожился и стал внимательно всматриваться в спутницу Валеры.
Да и было на что посмотреть. Девушка была обладательницей изящной фигуры, красивым притягивающим лицом с чистой прозрачной кожей, волосами цвета спелой пшеницы, яркими голубыми глазами и походкой модели, знающей себе цену. Одета со вкусом: маникюр, высокие тонкие каблучки. Макияж, неброский, но сделанный мастерски. Только вот сразу и не определишь - сколько ей лет. Можно было сравнить её с юной девчонкой-ученицей

одиннадцатого класса, И в то же время она производила впечатление девы, гораздо зрелой.
-Парочка скоро скрылась за углом пятиэтажки - в центре их было несколько -посёлок то городского типа.
-Пошли!- резко сказал Гриша.
-Зачем? Где их сейчас найдёшь? -удивился Глеб.
Но Гришка уже почти бежал в ту сторону, куда отправились Валерка со своей спутницей. Гриша почти влетел во двор пятиэтажки, за ним недоумённый Глеб.
Во дворе никого не было, если не считать двух девчонок, играющих у подъезда.
-Девочки, а вы не видели парня с девушкой, такой светловолосой, на каблуках? – спросил Гриша.
Девчонки с подозрением посмотрели на Гришку.
- Это вы про Нину из первого подъезда? Нет, не видели.-тоненьким голоском сказала конопатая девочка с яркой заколкой.
-А квартира какая?- не повёл бровью Гриша.
-Из шестой она отозвалась девочка и показала Гришке язык.


Гришка рванулся с места, как будто в этой самой шестой квартире был пожар.
Шестая квартира оказалась на втором этаже. За дверью - тишина.
-Ну, позвоним, ну выдут они, а что мы им скажем?- спросил Глеб.
Но Гриша даже не потянулся к звонку, он приложил ухо к двери и замер, через считанные минуты он приложил руку к замочной скважине, его лицо стало очень внимательным, а в глазах появился какой-то голубой свет. Глеб от неожиданности сделал шаг назад и хотел что-то спросить, но не успел -дверь тихо открылась и Гриша проскользнул в квартиру. Глеб машинально последовал за ним. Где-то играла музыка, хоть тихо, но Глебу показалось, что она режет слух, как несколько скрипачей - неумех. Дверь в комнату в конце коридора была приоткрыта, оттуда и вылетал шквал странных нот. Гриша смело потянул дверь на себя и шагнул внутрь.
Валерка лежал на кровати с закрытыми глазами и с мучительно блаженной улыбкой. А «прекрасная» незнакомка сидела рядом, абсолютно обнажённая. Но не это поражало взгляд. Лицо её было красивым, а тело…


Тело напоминало бесформенную массу огромной старухи - дряблое, морщинистое, издававшее отвратительную вонь, которая наполнила собой комнату. Тёмная вуаль непонятного света уходила от её рук куда-то вниз, как будто в живот Валерки, и возвращалась через секунды с маленькими красными огоньками. А глаза! Глаза девушки-старухи были бездонными, холодными и… отталкивающими. Гришка резко выбросил руку вперёд и из самой середины ладони вырвался яркий жёлтый свет. Дальше всё происходило как во сне - так показалось Глебу. Этот свет достиг рук существа. Девушка - старуха пронзительно закричала и стала принимать ясные очертания красивой незнакомки, которую видели друзья с самого начала рядом с Валеркой. Она отскочила в угол комнаты, схватила что-то и … испарилась. Всё это произошло так быстро, что испуганный Глеб так и не понял - правда это он видел, или ему показалось. А Валерка, лежащий на кровати, даже глаза не раскрыл. Гришка подошёл к окну и распахнул шторы. Через несколько минут Валерка открыл глаза и уставился на друзей.


-Не понял, вы что здесь делаете, а где Нина? -слабым голосом спросил он
-Спокойно, Валер, ты не переживай. Давай, вставай, пойдём, по дороге я тебе всё расскажу. - сказал Гриша.
Друзья помогли подняться Валерке. Тут уж явно было видно, какой худой и измученный был их друг, кожа да кости, холодный пот выступил от слабости, в глазах тоска и это странный запах-запах мокрой земли. Друзья помогли Валере одеться и практически вынесли его из квартиры. За её дверями жизнь шла своим чередом- играющие девочки у подъезда, шум проезжающих машин.
-Ребята, что же это, что происходит, пить страшно хочется и спать, спать.
- Давай присядем на скамейку, а Глеб за напитком сбегает, правда?- посмотрел Гриша на Глеба.
-Да сбегаю, не вопрос. - отозвался Глеб.
Едва Глеб отошёл, Гриша тихо сказал Валерке:
-Повезло тебе, Валерьян, видно недолго ты с ней встречался, да и мы вовремя появились.
- Да объясни ты мне, что происходит, Нина куда ушла, что со мной?
- Куда она ушла - я не знаю, наверно новую пищу искать, а забыть всё тебе советую. Много всякого живёт среди нас - нечисть всякая. Есть такой тип нечисти - питается энергией, да непросто жизненной силой, а именно той, что вырабатывается во время этого, ну сам понимаешь. Партнёр на вершине блаженства, сам не понимает, что с ним происходит, а тает за несколько «кормёжек». А женщины - самые опасные. Высосет такая из тебя всё, что ей нужно и была такова, а партнёр её долго не протянет- умирает от истощения, с ума сходит, в общем так. А подружка твоя именно такой и оказалась. Важно остановить её во время её питания, увидеть её истинный облик. Вот тогда и имеешь над ней силу, а иначе ничего не сделаешь, ничего не докажешь. Кстати, и квартира наверно съёмная, да и не местная она?


-Познакомились недавно, в парикмахерской, я когда первый раз её увидел- обалдел аж. У меня внутри такой огонь загорелся ней, как будто какая-то сила тянула. От неё уходил- как будто в темноту проваливался, назад бежать был готов. Говорила, что к тётке в гости приехала, а та в больнице лежит, Да мне это было совсем не важно.
- А в зеркало на себя давно смотрел, ничего не заметил, ни ты, ни родители?
-Да спрашивали- не заболел ли? А я – влюбился! Слушай, Гриш, а ты откуда про такое знаешь, как нас нашёл, что ей сказал, странно всё это.
- Вон, Глеб пить несёт, а про это многие знают-говорят не все, да зачастую и не сталкиваются. Я когда эту странную музыку услышал, как будто другим стал. Сам не понимаю- но надо разобраться. Ты пока Глебу ничего не говори, попей - и домой пойдём как-нибудь, тебе надо поспать, а мне подумать.
В голове у Гришки роились странные мысли, но одно он знал – не скоро у Валерки дама сердца появится, а с той - нечистью он, Гришка, ещё не раз встретится.


(Продолжение следует)

Показать полностью
162

А вы верите в Бога?

У меня муж в командировку уехал, недалеко, на сутки всего лишь. Сегодня в четыре утра должен прибыть. А я одна не люблю дома сидеть. Целый день с мамой по магазинам прогуляла, домой пришла часам к 8 вечера уставшая очень, решила поспать немного, а затем что-нибудь приготовить.

Около полуночи проснулась от топота в подъезде, как будто изрядно подвыпившая женщина на каблуках с железными набойками поднимается по пролетам, прилагая огромные усилия для этого. Напомнило «Ералаш», где памятник по подъезду на лошади за пареньком ходил.

Лежу, жду, когда эта «дама» доберется до хаты своей, а она возьми и встань на моем пролете, как мне показалось — прямо возле двери (у нас маленькая студия, кровать напротив входной двери стоит). А в подъездах датчики движения есть, и когда кто-либо на этаж идет, свет на этаже зажигается и это по дверному глазку заметно.

Я вижу что свет не зажегся, и тихо вроде, как будто и не было ничего. Только хотела дальше глаза прикрыть, телефон зазвонил. Дедушка мой в полночь решил поинтересоваться как у меня дела, говорит:

— Я к вам в гости зайти хотел, не поздно ли?

Я ему отвечаю, что мол конечно, жду с нетерпением. А до самой начинает доходить: какие гости?

Дед в областном центре в больнице уже вторую неделю лежит, домой не собирался, с мамой говорили только сегодня на эту тему. Должны были его в другую больницу переводить. То есть никак он ко мне в гости зайти не смог бы сегодня, маразмом не страдает. Спрашиваю у него:

— Ты когда приехал-то?

А он мне:

— Так вот сегодня недавно совсем.

Туплю в трубку, никакие из тех фактов, что мне известны у меня не сходятся, голос его мне каким то странным начал казаться.

Еще немного поболтали, он пожелал мне спокойной ночи и отключился, а ко мне сон уже не идет. Решила покурить сходить. Встала, тихонько взяла сигареты с зажигалкой и пошла к ванне, а вход в ванну как раз близенько к входной двери располагается. Когда глаза к темноте попривыкли, увидела кота своего в позе «не подходи, а то хуже будет» обращенного к двери в подъезд. Тоже встала. Он на дверь смотрит, я на него. Слышно только как часы тикают и еще какой-то звук примешивается.

Как мне показалось очень много времени прошло, прежде чем я поняла, что за дверью реально кто-то стоит и дышит шумно так, как будто с легкими проблема. Пялюсь в полном недоумении на дверь, начинает приходить страх. Делаю шаг назад и в этот момент что-то с силой бухнуло по двери, кот щеманулся под койку, у меня ноги вспотели.

Буквально через мгновение из-за двери вопрос приятным женским голосом:

— Девушка, а Вы верите в Бога?

Думаю, ну все, отжила ты, девка, свое.

А у меня над дверью две иконы висят, что-то из защиты от людей с негативными мыслями в мой адрес, точно не знаю: на работу торгаши приносили, рекламировали хорошо так, я и купила. Глаза на них поднимаю и спрашиваю, почему то громко очень:

— Это че еще за херня, не в курсе, защитники мои?

А из-за двери смех такой гаденький, хи-хи-хи и тут же:

— Ну, я к тебе через балкон тогда зайду, — и опять топот тот же, только вроде как вниз направляется, на улицу, а свет в подъезде так и не зажигается.

Меня аж затошнило, стою и думаю, что же делать? Ничего в голову не идет. Очнулась, когда кот к балкону пополз, будто охотится на кого-то. Подскочила к двери, одну икону сорвала вместе с гвоздиком, и к балкону понеслась скачками. Положила ее на пол прямо возле двери, потом к окну кухонному побежала, а толку? Икон-то нет больше.

Вспомнила, что материться надо в такой ситуации. Стою, матом ночь крою, как сапожник, а ничего не происходит. Никто ко мне не ломится, вопросов дурацких не задает, на улице возле дома напротив молодежь сидит, толпой общается, только не слышно звуков никаких с улицы, у нас пятикамерные стеклопакеты.

Наблюдаю за котом. Он успокоился, подошел об ноги потерся, мурлыкнул что-то и к миске своей направился. Я так решила, что раз уж кот успокоился, то и мне надо бы. А с места сдвинуться не могу. Простояла минут 10 без движения, тело мозгу не подчинялось.

Потом сходила все-таки покурить, окно открыла а там паника какая-то: молодежь орет что-то невразумительное, собаки воют, коты дворовые орут, будто режут их, сигналки на всех машинах, запаркованных во дворе одна за другой срабатывают.

Я на кота своего покосилась и окно захлопнула.

Не мои это больше проблемы.

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: