Пустоши старого мира. Часть 7. Медведь⁠⁠

Часть 6

Часть 5

Часть 4

Часть 3

Часть 2

Часть 1

Пролог

Пламя над Аптекой ещё лизало низкое небо, подсвечивая столбы дыма багровыми отблесками, но трое путников уже не оглядывались. Они шли быстро, почти бежали, пока за спиной не стихли хриплые вопли грифонов, слетевшихся на нежданный пир. Только когда удалились на пару километров, и красное зарево превратилось в далёкое пятно, Мороз сбавил шаг и, вытерев пот со лба, первым нарушил молчание.

- Вот скажи, Волкодав, о чём думаешь? О том, как легко мы там десяток душ в расход пустили? Или о том, что ещё вчера для тебя убить человека было чем-то немыслимым?

Саша вздрогнул, словно очнувшись, поправил ремень автомата и ответил не сразу. Он всё ещё видел перед глазами лицо Петровича, слышал его последний выдох, чувствовал тяжесть отцовского жетона на груди.

- О том и думаю. Как так вышло, что мы теперь спокойно решаем, кому жить, а кому нет? Эти мародёры - они же люди. Плохие, гнилые, но люди. А мы их гранатами… Я нажал на спуск и даже не заметил как. Будто так и надо. Будто это не люди, а мишени на стрельбище.

- Потому что так и надо, - жёстко сказал Мороз, перехватывая винтовку поудобнее. - Не ты этот мир придумал, Саня. Ты в нём вырос, это верно, но по-настоящему увидел его только сегодня. Раньше он был добрым дядькой за воротами, папой с мамой, соседями, а теперь - вот он, без прикрас, и либо ты принимаешь его правила, либо он тебя перемалывает в труху.

Седой, шагавший чуть позади и настороженно поглядывавший на тёмную кромку леса, негромко добавил:

- Я как-то, ещё когда мы только пришли на заставу, когда она ещё только строилась, я спросил у полковника: "Зачем это всё, зачем изображать блюстителей закона? Это всё теперь не имеет значения". А он ответил: "Раньше, чтобы стать убийцей, надо было себя сломать. Теперь, чтобы не стать убийцей, надо быть святым. Мы летим в бездну, чтобы другие могли жить". Тогда я не понял, а теперь каждый день это вижу. Мир мертв, Саня, а мы доедаем его останки, и мораль тут - как одежда с чужого плеча: жмёт, трещит по швам, но другой нет.

Саша посмотрел на свои руки - на них ещё осталась запёкшаяся кровь мародёра, которого он застрелил у входа. Кровь человека. Ещё вчера он не мог представить, что нажмёт на спуск, глядя в чьё-то лицо, а сегодня - сделал это без колебаний.

- Но если мы станем такими же, как они, то чем мы лучше? Где грань? Мы убили мародёров, которые убили каннибалов, которые пришли жрать трупы людей, которых убили ордынцы. Кто следующий? Мы сами? Когда мы перестанем быть людьми и станем просто очередным звеном в этой цепи?

Мороз резко остановился и развернулся к нему всем корпусом. В свете догорающего дня его лицо с короткой армейской стрижкой и въевшейся в кожу пылью казалось высеченным из камня.

- Слушай сюда, Волкодав, и слушай внимательно. Грань всегда есть, и я тебе её сейчас покажу. Ты убиваешь тех, кто угрожает твоим людям, тех, кто переступил последнюю черту и перестал быть человеком не потому, что мир жесток, а потому, что сам выбрал быть зверем. Те, кого мы положили у Аптеки, пришли наживаться на мёртвых. Те красные бесы до них - жрали людей. Орда - вырезала целое убежище и детей в рабство уволокла. Мы не они. Мы не убиваем ради наживы, ради еды, ради забавы. Мы убиваем, чтобы такие, как твоя сестра, могли жить. Это не добро с кулаками, это просто способ выжить, не потеряв себя окончательно. Понимаешь?

- Но ведь это неправильно, - тихо сказал Саша, и голос его дрогнул. - Всё это неправильно. То, что мы делаем, то, что мы вынуждены делать. Почему мы должны выбирать между тем, чтобы убивать и тем, чтобы умереть? Почему нет другого пути?

- Потому что другого пути нет: умер вместе со старым миром, - сказал Седой, и в его обычно спокойном голосе послышалась горечь. - Посмотри вокруг, Санька. Мы живём на кладбище. Все наши законы, все наши заповеди - они были написаны для другого мира, где была полиция, были суды, была хоть какая-то справедливость. Теперь ничего этого нет, а есть только мы и те, кто хочет нас убить или поработить. И каждый из нас каждое утро делает выбор: остаться человеком или стать зверем. И каждый вечер ложится спать, зная, что завтра этот выбор придётся делать снова.

- Неправильно, - согласился Мороз, закуривая самокрутку и жадно затягиваясь. Он выпустил дым в багровое небо и продолжил уже мягче: - До тошноты неправильно. Мы, Санька, все это понимаем. Каждый из нас, кто ещё не свихнулся, таскает за собой мешок дерьма - воспоминаний, поступков, лиц тех, кого пришлось убить. Но если мы бросим этот мешок и скажем "я не буду", если отвернёмся и спрячемся в кусты, то завтра нас не станет, и некому будет помнить, что такое "правильно", некому будет рассказать детям, что когда-то люди не убивали друг друга за банку консервов.

Он помолчал, глядя куда-то в темнеющее небо, и продолжил:

- Когда-то я верил, что всё наладится. Что мы отстроим города, вернём закон, суды, всё как было, а потом, через год после войны, я увидел, как мать продаёт дочь за банку консервов. Не чужую дочь - свою. И что-то во мне сломалось навсегда. Я понял: старый мир не вернуть. Можно только построить новый, на этих руинах, своими руками, и строить его будем мы, такие, какие есть - грязные, злые, напуганные, но ещё не совсем конченные. И каждый раз, когда мы убиваем кого-то, мы должны помнить: мы делаем это ради того, чтобы когда-нибудь наши дети жили в мире, где убивать не придётся.

Седой задумчиво молчал, а после сказал: "Зло - это зло, Саня. Меньшее, большее, среднее - всё едино, пропорции условны, а границы размыты. Я не святой отшельник, не только одно добро творил в жизни. Но раньше, если приходилось выбирать между одним злом и другим, я предпочитал не выбирать вообще. Сейчас ни у меня, ни у кого-то ещё, нет такой роскоши, как выбирать нейтралитет и смотреть на всё со стороны. Этот мир заставляет делать выбор, и я нашел себе в нем занятие - я защищаю людей, убиваю монстров, хотя настоящие монстры ходят среди нас, а всякие псы-мутанты и пауки-переростки - просто живность, которая хочет выжить. В отличии от людей, они не получают удовольствие от того, чтобы переломать старику ноги, а потом смотреть на то, как он ползает и корчится от боли. Они не наслаждаются тем, что перерезают горло связанным торговцам на обочине дороги, не хвалятся трофеями святыми с тел женщин, которых они замучили и убили. Понимаешь, Саня, о чем я?

Саша долго молчал. Шаги трёх пар ног мерно отсчитывали километры по разбитому асфальту, мимо ржавых остовов машин и покосившихся столбов. Псы пустоши остались позади, грифоны растворились в сумерках, и теперь только ветер свистел в оборванных проводах да где-то вдалеке ухал неведомый мутант.

- Значит, надо просто жить с этим? - спросил он наконец. - С тем, что ты убийца, что руки в крови, и оправдывать это тем, что иначе нельзя? И так до конца жизни?

- Не оправдывать, - Седой покачал головой, поправляя лямку автомата. - Помнить. Всегда помнить, ради чего ты это сделал. Если ты убиваешь, чтобы защитить - это одно, но если убиваешь ради наживы - ты стал тем самым монстром. Грань внутри тебя, Саня, и никто тебе её не покажет, кроме твоей собственной совести. И когда-нибудь, если мы выживем, если отобьём у этого мира хоть кусочек тишины и покоя, ты сможешь сложить оружие и сказать себе: "Я делал страшные вещи, но я не стал чудовищем". Вот и вся мораль, а если забудешь о том, кто ты и ради чего это всё - тогда ты уже не Волкодав, а просто ещё один шакал.

- Тяжело это всё, - вздохнул Саша. - Очень тяжело.

- А кто сказал, что будет легко? - хмыкнул Мороз. - Легко теперь только сдохнуть. Жить - это работа, Волкодав. Тяжёлая, грязная, но мы её делаем. И то, что мы делаем- это не потому, что мы герои, а потому, что больше некому.

Они шли ещё долго. Разговор то затихал, то вспыхивал снова, перекидываясь на другие темы - о детстве, о довоенных временах, которые теперь казались несбыточной мечтой, о том, смогут ли они когда-нибудь снова жить без оружия в руках. И в этом разговоре, тягучем и горьком, Саша впервые за последние дни почувствовал, что он не один. Что эти двое, Мороз и Седой, стали ему не просто попутчиками - они стали чем-то вроде семьи. Не по крови, но по духу.

- Я понял, - сказал он наконец, когда впереди показались огни заставы. - Спасибо вам. За всё.

- Не за что пока, - хмыкнул Мороз. - Вот когда твою сестру вытащим, тогда и поблагодаришь. А пока - топай.

Ворота заставы "Доблесть" встретили их резким светом прожекторов и лязгом затворов. Часовой на вышке, узнав Мороза с Седым, махнул рукой, и тяжёлая створка поползла в сторону, пропуская троих измотанных, пропитанных чужой кровью и пылью людей. Внутренний двор, освещённый факелами и парой электрических ламп, работавших от старого генератора, встретил их встревоженными лицами бойцов.

Полковник Железняк ждал их в своём кабинете. Когда они вошли, он поднялся из-за стола - рослый, с уродливым шрамом через всё лицо от виска до подбородка, в видавшей виды полевой форме, которая, несмотря на возраст, сидела на нём как парадная. Его острые зелёные глаза впились в троих вошедших, и он молча выслушал сбивчивый доклад.

Мороз говорил коротко, по-военному: Орда, уничтоженное убежище, похищенные дети, документы. Саша стоял рядом, сжимая в кулаке отцовский жетон, и чувствовал, как к горлу снова подступает ком. Когда Мороз закончил, Железняк тяжело опустился в кресло и несколько секунд смотрел в одну точку, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

- Значит, Орда перешла реку, - произнёс он наконец, и в его голосе послышалась не только злость, но и глубокая, застарелая боль. - Я знал, что этот день настанет. Знал, но надеялся, что у нас будет больше времени.

Он перевёл взгляд на Сашу, и его лицо смягчилось.

- Соболезную твоей утрате, сынок. Твой отец был хорошим человеком. Настоящим лидером, который заботился о своих людях до последнего вздоха. Я скорблю вместе с тобой. И твоя мать… Я помню её - светлая женщина, всегда помогала раненым, которых к вам привозили. Ты проявил мужество, достойное воина, Александр, и я обещаю: мы сделаем всё возможное и невозможное, чтобы вернуть твою сестру и других детей.

Саша молча кивнул, не доверяя голосу. Ком в горле стал только больше.

- Теперь о главном, - продолжил полковник, и его голос снова стал жёстким, командирским. - Орда перешла реку не просто так. Это не спонтанный набег - это разведка боем. Они пришли за конкретными вещами: лекарства, документы. И они получили всё, что хотели. Копии тех самых документов, что ты нам принес, Александр, - чертежи и схемы ГЭС. Они теперь знают о станции, и у них есть всё, чтобы попытаться её запустить.

- Значит, они вернутся, - мрачно сказал Седой.

- Не просто вернутся - они придут с армией, - Железняк поднялся и подошёл к висевшей на стене карте, испещрённой пометками. - ГЭС - это ключ ко всей Волге. Тот, кто контролирует энергию, контролирует весь регион: воду, тепло, связь, производство. Орда это понимает не хуже нас. Их Хан, Джагатай, не дурак - он готовил этот рейд долго и тщательно, и теперь у него на руках все козыри.

Он резко развернулся к ним.

- Мы больше не можем сидеть в стороне и сохранять нейтралитет. Наше Содружество вольных поселений было хорошей идеей для относительно мирного времени, но мирное время кончилось. Нужно немедленно связаться с Волжской Федерацией. Только у них хватит сил остановить Орду на западном берегу. У них армия, у них ресурсы, у них дисциплина. Я отправлю гонцов в штаб Федерации с подробным докладом уже завтра на рассвете, а вы пока отдыхайте. Завтрашний день изменит всё.

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел. Со двора донёсся истошный крик часового, и тут же взвыла сирена тревоги - протяжный, надрывный вой, от которого кровь стыла в жилах. Все четверо выскочили из кабинета.

Двор заставы напоминал развороченный улей. Бойцы бежали к стенам, на ходу натягивая разгрузки и лязгая затворами. Прожектора метались по периметру, выхватывая из темноты перекошенные лица людей и остовы укреплений, а из-за стены, со стороны леса, доносился звук, который невозможно было спутать ни с чем - низкий, вибрирующий рёв, от которого дрожала земля под ногами. Он накатывал волнами, перемежаясь с треском ломающихся деревьев.

- Медведь! Мать его, панцирный медведь! - заорал кто-то с вышки, и его голос сорвался на фальцет.

Саша вскарабкался по лестнице на секцию стены и увидел его.

Прожектора, которые должны были отпугивать ночных тварей, на этот раз сыграли роковую роль. Их яркий свет, бьющий в темноту, привлёк внимание зверя ещё в лесу - огромный панцирный медведь, потревоженный световыми лучами, вышел из чащи, чтобы посмотреть, что там такое. А когда часовые, заметив движение у кромки леса, открыли предупредительный огонь, это только разозлило его.

Из синей еловой чащи, ломая деревья как спички, выходил монстр. Сначала показалась голова - огромная, широкая, покрытая костяными пластинами, которые тускло блестели в свете прожекторов, как мокрая броня. Потом плечи - чудовищный горб из панцирных щитков, под которым перекатывались бугры мышц, способных одним ударом переломить грузовик. Зверь поднялся на задние лапы, и Саша невольно отшатнулся: в полный рост медведь превышал десять метров. Три этажа чистой, концентрированной ярости, закованной в природную броню. Его передние лапы с когтями размером с предплечье взрослого человека рассекали воздух, а маленькие, налитые яростью глаза уставились на заставу. Люди, их машины, их запахи — всё это раздражало его, злило, требовало уничтожения.

- Огонь! - рявкнул Железняк, и его голос перекрыл вой сирены.

Грохнули винтовки, застучали автоматы. Пули ударили в панцирь, выбивая искры, отскакивая рикошетами в темноту, но не причиняя зверю видимого вреда - только бесили его ещё больше. Медведь взревел так, что у Саши заложило уши, и двинулся на забор. Его лапа с размаху врезалась в бетонную секцию, и плита, скреплённая с кузовами автомобилей, треснула как яичная скорлупа. Ещё один удар - и секция рухнула, подняв тучу пыли и щебня. Двое бойцов, не успевших отбежать, исчезли под обломками. Их крики оборвались мгновенно.

- Держать строй! - крикнул полковник, выхватывая автомат. - Цельтесь в глаза! В глаза и в пасть!

Мороз уже стоял на правом фланге, припав к винтовке. Его лицо было спокойным, почти отстранённым - лицо человека, который много раз видел смерть и привык смотреть ей прямо в глаза. Одиночные выстрелы ложились точно в голову зверя, но пули отскакивали от костяного налобника, как горох от стенки. Седой, пригнувшись, перебегал от укрытия к укрытию, пытаясь зайти сбоку.

- У него шкура - как броня! - крикнул кто-то из молодых бойцов, и в его голосе звенела паника. - Мы ничего не можем сделать!

- Без паники! - гаркнул Железняк. - У него есть уязвимые места! За ухом, под челюстью, в паху! Цельтесь туда!

Медведь тем временем ворвался на территорию заставы. Его когтистая лапа срубила опору сторожевой вышки, как тростинку, и ещё один боец, не успев спрыгнуть, рухнул вниз вместе с обломками дерева и металла. Ещё один защитник, попытавшийся перезарядить пулемёт, был сбит с ног чудовищным ударом - медведь просто смёл его в сторону, и тело, как тряпичная кукла, впечаталось в стену с влажным хрустом.

Саша дал очередь из автомата, целясь в глаз зверя, но тот мотнул головой, и пули ушли в панцирь, выбив сноп искр. Медведь заметил стрелка и с неожиданной для такой туши скоростью двинулся к нему. Земля дрожала под каждым его шагом, а рёв нарастал, превращаясь в сплошной, вибрирующий гул. Саша попятился, перезаряжая на ходу, и едва не споткнулся о тело убитого бойца.

- Граната! - заорал Мороз, перекрикивая грохот боя. - Все назад! Уйдите из зоны поражения!

Он выдернул чеку и швырнул гранату точно под ноги медведя. Взрыв ударил по ушам, взметнув тучу пыли и осколков, зверь пошатнулся, замотал головой - костяные пластины на груди треснули, и из трещин потекла тёмная, густая кровь, но он устоял. Более того - ярость его только возросла. Медведь издал такой рёв, что у ближайших бойцов закровоточили уши, и бросился вперёд, круша всё на своём пути.

- Седой, давай! - крикнул Мороз, перезаряжая винтовку.

Седой уже бежал к медведю, петляя между обломками как загнанный заяц. В два прыжка он взлетел на рухнувшую секцию забора, используя её как трамплин, оттуда - на спину зверя. Его пальцы вцепились в край панцирной пластины с такой силой, что побелели от напряжения, но он не разжал хватку. Медведь почуял человека на себе, взревел от бешенства и попытался сбросить его, крутясь на месте и молотя лапами по воздуху, но Седой мёртвой хваткой держался за костяной нарост, подтягиваясь всё выше.

Он знал, куда бить. Ещё в прошлом году, старый охотник рассказал ему: у этих тварей есть уязвимое место. За ухом, там, где костяной нарост переходит в более тонкую шкуру. Там кость тоньше, и туда можно достать пулей.

- Получай! - прорычал Седой, одной рукой вцепившись в панцирь, а другой приставив ствол автомата к ямке за ухом медведя.

Он нажал на спуск и не отпускал, пока не опустел весь магазин. Тридцать патронов ушли в голову зверя - в упор, прямо в мозг. Медведь издал жуткий, захлёбывающийся рык, который перешёл в хрип, его лапы подкосились, и гигантская туша начала заваливаться вперёд. Седой успел спрыгнуть в последний момент, перекатившись по земле.

Туша рухнула с грохотом, подняв тучу пыли и мелкого щебня. Земля содрогнулась так, что в ближайших постройках посыпались стёкла, а в бомбоубежище под заставой мишнули лампы на потолке.

Несколько секунд стояла оглушительная, звенящая тишина. Потом кто-то выдохнул:

- Он мёртв... Мёртв, мать его!

По двору прокатился облегчённый гул. Бойцы опускали оружие, вытирали пот, осматривали раненых. Кто-то опустился на колени прямо в пыль, кто-то тихо молился. Пятеро погибших - те, кто оказался на пути разъярённого медведя: двое под обломками стены, один с вышки, один у пулемёта, и ещё один, которого зверь просто растоптал. Ещё несколько человек получили ранения разной степени тяжести - переломы, контузии, рваные раны.

Саша, оглушённый, стоял над гигантской тушей, не в силах отвести взгляд от горы плоти и брони, которая ещё минуту назад была живым воплощением ярости. Пар валил от пробитой головы зверя, кровь растекалась тёмной лужей по двору, впитываясь в пыльную землю.

Мороз подошёл к Седому, помог подняться, осмотрел его руки.

- Живой?

- Живой, - Седой отряхнулся, вытер окровавленные пальцы о штаны. - Но адреналин такой, что ещё час трясти будет. Руки вон...всю кожу содрал. Ерунда, заживёт.

- Ты псих, - покачал головой Мороз, но в его голосе слышалось скорее восхищение. - Запрыгнуть и завалить эту чуду-юду... Об этом будут байки слагать.

- Главное, что не некролог, - хмыкнул Седой. - А так - нормально. Работа такая.

К ним подошёл Железняк. Его лицо, было суровым, но в глазах читалось что-то похожее на гордость.

- Хорошая работа, - коротко сказал полковник. - Медведь такого размера - это огромная редкость. За десять лет я видел только двух таких - и оба раза это заканчивалось хуже. То, что вы его завалили, иначе как героизмом и чудом не назовёшь. Особенно ты, Седов. И ты, Морозов - граната была брошена идеально.

- Не героизм, полковник, - устало ответил Седой, перезаряжая автомат. - Просто мы знали, куда бить. И нам повезло, что он один был. Если бы два таких пришло - мы бы тут все полегли.

- Значит, судьба пока на нашей стороне, - Железняк обвёл взглядом разрушенные секции забора, тела погибших, которые уже накрывали брезентом, и тяжело вздохнул. - Но мы дорого заплатили за эту победу. Очень дорого. Пятеро хороших бойцов... Ладно, сейчас не время для скорби. Нужно восстановить периметр до рассвета, пока ещё какая-нибудь тварь не пожаловала на запах крови.

Он повернулся к Саше, который всё ещё стоял неподвижно, глядя на тушу медведя.

- Александр, ты в порядке?

- Да, - ответил Саша, хотя его голос звучал глухо. - Просто... это всё слишком. Слишком много всего за один день. Сначала Аптека, теперь это...

- Понимаю, - кивнул Железняк. - Первый настоящий бой всегда такой. Ты держался достойно. Твой отец гордился бы тобой. А теперь - идите отдыхать. Завтра на рассвете у нас будет много работы. Вы трое - ключевые свидетели. От ваших показаний будет зависеть, насколько быстро Федерация примет решение о военной поддержке. Вы отправляетесь в штаб Федерации, чтобы информация шла из первых уст.

Он посмотрел на восток, где небо уже начинало сереть.

- Орда перешла реку. Это значит, что война, которой мы так боялись, уже началась. Они будут здесь раньше, чем мы думаем. И теперь наша единственная надежда - успеть подготовиться и получить помощь до того, как золотое солнце взойдёт над нашими землями.

Мороз закинул винтовку на плечо.

- Тогда не будем терять время. Волкодав, Седой - в казарму. Четыре часа сна, потом подъём. Завтрашний день решит многое.

Они направились к зданию казармы, оставляя позади дымящийся двор, тушу поверженного чудовища и тела павших товарищей. Саша чувствовал, как усталость наваливается свинцовой тяжестью, но в груди, где-то глубоко под слоем боли и потрясения, теплился крохотный огонёк надежды. Его сестра жива. И где-то там, далеко на востоке, она ждёт, что он придёт за ней. И он придёт. Чего бы это ни стоило.

Продолжение следует...

Телега

Мах