Дубликаты не найдены

+75

До последнего был уверен что она повернет в сторону свою голову, ну или разговаривать начнет

раскрыть ветку 6
+17
Я ожидал, что он ее отпустит, а она продолжит идти
+18

ну а что - у меня у дочери была кукла, отвечающая на фразы. в тело была вшита говорилка. вставить такую штуку в голову кукле - вот тебе и говорящий ужас.

раскрыть ветку 2
-4

У тебя или у дочери? Непонятно.

раскрыть ветку 1
0

я тоже всё ждал когда она резко чёнить отмочит и ребятки сующие свои руки куда не надо обосрутся

-2

Она петь начала на 8.45.

+57

Чет Маша бревно какое то

раскрыть ветку 3
+15

А можно такую взрослую 180см?

раскрыть ветку 2
+30
Иллюстрация к комментарию
+1

Не любишь подвижных? Тебе на кладбище

+15
Надругался над стулом,скотина...
раскрыть ветку 2
+17

И через 9 месяцев появилось это?? 0_о

раскрыть ветку 1
+2
Ну да...застрял между прутиков спинки,не успел вовремя вынуть...
+16
Иллюстрация к комментарию
раскрыть ветку 1
+2
Иллюстрация к комментарию
+5
Не бойся, погладь, она не кусается! Говорили они
+3

Твоюю мать.

+4
Комментарий удален. Причина: данный аккаунт был удалён
+2

И даже она ему не даст

+6

Вот что бывает, когда ебёшь стул

+1
...
Познакомься Маша, это обосравшиеся дети.
+1
А как он заставляет её ходить?
+1
Иллюстрация к комментарию
раскрыть ветку 1
+1
Эх, старина Эл и его голова х)
+1
А есть у кого инструкция, как такую сделать? Для рукожопов естественно ><
+1

А теперь пойдем к психологу, Марии Александровне

+1

КМК раньше она была стулом.

+1

Чет Маша бледноватая какая-то! не захворала ли часом?

раскрыть ветку 2
+6

а как у Маши стул ? нормальный ...

раскрыть ветку 1
+6
Ну... У её друзей наверняка....
0
Куда она его ведёт?
0
На папу похожа!
0
Фу, бля
0
0

У меня в детстве подобная ходячая кукла была, только пластмассовая. Дети толпой бегали за нами, чтобы попроситься с ней за ручку походить. У неё ещё глаза поворачивались и она "мама" говорила

0
Тот случай, когда она тебя не пилит, зато он может это сделать
0
Лишь бы потом не оказалось, что голова настоящая...
0
И чё?
0

Если есть у бабы рот, значит баба не урод :)))

0

А мне вот интересно, а вид конечных изделий коррелирует-ли с употребляемыми производителем веществами (не только "Маши" касается)?

0

Дуратино

0
Чего вы пристали? Очень хорошая девочка. Только , почему то, не одетая совсем...
0

Меня в детсад так же водили.

0

Как Буратино, только табуретка

0

Ахтыжебаныйтынахуй!!!!!!

0

Буратино оценит)

0

Т800. Т1000. А это что?

+1

На Майкла Джексона похожа

раскрыть ветку 1
+1
Вроде не задом наперед ходит.
0

Не выспалась чуть

-1
Постановка
Похожие посты
595

Этот малыш постоянно вылазил из своей кровати, чтобы спать вместе с псом на его подстилке

Перевод в комментариях (пост не разрешил вставить его позже, слишком много букав)).

Отсюда - https://redd.it/iwvmxw

554

Первый

— Папа, там звезда упала!


Едва успеваю поставить сериал на паузу, прежде чем Тимофей хватает за руку и тащит к себе комнату. Подпрыгивает и оглядывается на каждом шагу, будто могу испариться, если не проследить.


— Смотри, вон там! — тычет пальцем в стекло, указывая куда-то в темноту.


За окном ночной город с высоты седьмого этажа: миллионы огней, километры шума и неона. Ползут по дорогам машины, перемигиваются витрины, перекрикиваются владельцы собак в парке.


— Прям звезда упала? — спрашиваю.


— Да! Большая и светящаяся, вниз полетела и вон там исчезла! Упала!


Один из множества минусов быть взрослым — это потерять умение вот так искренне захлебываться восторгом от простых вещей.


— Тебе же десять лет, должен уже знать, что звезды не падают. Можешь представить, что произойдет, если с Землей самая настоящая звезда столкнется?


Тимофей устало закатывает глаза. Тон сменяется с восторженного на терпеливый, будто приходится разъяснять очевидные вещи неразумному малышу:


— Ну папа, я имел в виду метеорит, что ты к словам придираешься? Он прям с неба рухнул, светящийся! Совсем как в фильмах!


Делаю вид, что задумчиво рассматриваю темноту над крышами, куда показывает палец Тимофея.


— Ну круто, конечно, — говорю. — В следующий раз успевай снять на мобильник, мне же тоже посмотреть хочется.


Когда разворачиваюсь к двери, он тут же снова повисает на руке:


— Ну папа! Там метеорит упал!


— А я-то что теперь сделаю? — удивляюсь. — Упал и упал.


— Поехали туда!


А, вот к чему все.


— Зачем туда ехать?


— Чтобы у меня был кусок метеорита!


— Зачем тебе кусок метеорита?


Хитрые глаза мечутся из стороны в сторону, пока не рождается обезоруживающая идея:


— Маме подарю, когда с санатория приедет!


Усмехаюсь, кивая на разбросанные по комнате игрушки:


— Мама больше обрадуется, если ты порядок наведешь.


Топнув от досады, Тимофей принимается ныть:


— Ну папа! Такое раз в жизни случается, давай съездим, пожалуйста! Знаешь, как мне хочется?


Заметив проблеснувшие слезы, я чешу подбородок:


— Куда ехать-то?


Снова подскакивает к окну, чтобы тыкнуть пальцем:


— Вон туда, я же сказал!


— За аэропортом? Это же вообще за город тащиться!


— Конечно, за город, где ты видел, чтобы метеориты падали в городе?


— Может, тогда лучше с утра? Куда мы поедем на ночь глядя?


— К утру там уже кто-нибудь побывает, и мне ничего не достанется! Думаешь, я единственный заметил?


Слезы мгновенно сохнут, когда он понимает, что я окончательно сдался.


Поздним вечером пробок на дорогах нет, поэтому путь получается совсем недолгим. Тимофей ерзает на сиденье, ежеминутно высовываясь в окно, но холодный осенний ветер тут же загоняет его обратно. Когда проезжаем аэропорт, я говорю:


— Если мама узнает, что я возил тебя за город почти ночью, пострадаем оба.


— Да не узнает она, — отмахивается Тимофей, не сводя глаз с раскинувшейся вокруг тьмы.


Освещения здесь нет, только свет фар, поэтому трудно разобрать что-нибудь по сторонам дороги. Не следовало идти у ребенка на поводу и ввязываться в приключение, потому что в потемках найти метеорит просто невозможно, даже если он на самом деле есть. Что ж, жизненные уроки никто не отменял — разочаровывающий выезд нам обоим пойдет на пользу.


— Вау, смотри! — выдыхает Тимофей, вырывая меня из невеселых мыслей.


Темнота не такая уж густая — над травой в нескольких метрах от дороги парят белые огоньки. Тут же съезжаю на обочину и глушу мотор, не сводя взгляда со странного явления. Их тут десятки или даже сотни, рассыпаны вокруг будто крупный снег. Когда мы выходим из машины и осторожно ступаем по земле, маленькие сияющие частички разлетаются в стороны как одуванчиковый пух, но скоро возвращаются обратно, мелко подрагивая и расплескивая блеклый свет. Кажется, следуют за нами, рассматривая незваных гостей.


— Далеко не уходи! — говорю, когда Тимофей убегает вперед, и он только утвердительно мычит, распугивая неведомых светлячков.


Воздух пахнет странно — скорее неприятно, чем наоборот, но я не уверен, потому что запах то и дело ускользает, не давая определиться.


Нога упирается во что-то твердое, и я осторожно наклоняюсь, чтобы увидеть кусок черного металла с острыми краями. Огоньки огибают его как стая маленьких рыбешек. Это позволяет различить другие островки темноты вокруг — таких железяк тут разбросано не меньше дюжины, от совсем маленьких до больших как лист ватмана.


— Это обломки корабля! — кричит откуда-то со стороны Тимофей. — Из космоса!


Хочу верить.


Немного посомневавшись, поднимаю один, чтобы разглядеть лучше. Теплый металл пульсирует как живой, напоминая кожу, но на ощупь твердый и жесткий. Подношу к лицу, и в нос тут же бьет этот ускользающий незнакомый запах, смесь падали и жженой резины. В голову не приходит ничего, что могло бы пахнуть также, и это не вызывает доверия. Лучше не иметь дел с тем, чего не знаешь.


Отбросив обломок в сторону, я окликаю:


— Тимка, ничего не трогай! Пошли отсюда!


Оглядываюсь, пытаясь понять, куда он убежал. От огоньков рябит в глазах, будто я оказался посреди озера, отражающего ночные звезды. Кажется, сделаешь неосторожный шаг — и тут же провалишься в холодную воду так, что никто не вытащит. Щурюсь в сторону включенных фар и только тогда различаю Тимофея — стоит рядом с машиной, терпеливо дожидаясь меня. Хоть иногда бывает послушным.


— Ничего не уволок? — спрашиваю, подходя ближе и бегло хлопая по карманам его куртки. — Тут как-то слишком странно, лучше оставить все как есть и вызвать полицию. Позвоню дяде Коле.

Он только кивает, широко раскрытыми глазами глядя на остров сияющих огней.


Когда добираемся до дома, на часах половина первого. Я отправляю Тимофея в постель, а сам закрываюсь у себя в спальне. Брат берет трубку после четвертого гудка.


— Не поздновато для звонков? — это вместо приветствия.


— Ты мне сейчас нужен как полицейский, — говорю.


Трубка вздыхает:


— В такие моменты я жалею, что работаю в полиции.


Невольно усмехаюсь:


— Если бы пошел в медицину, как я, таких моментов было бы гораздо больше.


— А ты и рад лишний раз пожаловаться, — смеется. — Ладно, что у тебя там?


Покосившись на дверь, чтобы убедиться, что закрыта плотно, я шепчу:


— Кажется, мы нашли следы инопланетян.


Долгая пауза, а потом:


— Вы... что?


— Только не перебивай! И не смейся! Тимка в окно заметил, как что-то упало с неба за аэропортом, и мы поехали посмотреть. А там какое-то непонятное свечение и обломки странного металла. Я в этом не шарю, но выглядит очень необычно, как минимум следы какой-то аварии или катастрофы. Хотел позвонить в полицию, но если это все какой-нибудь обычный криминал, нас же потом затаскают как свидетелей, понимаешь? Поэтому решил тебе сказать.


Почти минута проходит в молчании, а потом Коля медленно отвечает:


— Я могу посмотреть, конечно, но сейчас ночь.Ты уверен, что это настолько срочно?


— Не знаю. Но это все слишком уж странно, и еще Тимка сказал, что это мог заметить кто-нибудь другой и тоже поехать смотреть.


— Ну хорошо, — тянет Коля. — Позову кого-нибудь из парней, скажу, что анонимное обращение.


Как найти то место?


— Ты точно не проедешь мимо, там все сверкает как гирлянда.


— Это действительно странно.


— Сообщишь, если что-то интересное?


— Разумеется.


Некоторое время сижу на кровати, глядя в пустоту. Надо ждать звонка, потому что Коля обязательно перезвонит. То, что мы увидели за аэропортом, явно из разряда «что-то интересное». Вот только сколько ждать? Час, два? Может, вообще до утра? Усталость прошедшего дня давит, будто на плечи забрался жирный кот. Наверное, можно хотя бы прилечь, главное — не закрывать глаза.


Не снимая одежды, я опускаю голову на подушку, и сон тут же накрывает тяжелой волной.


Разум захватывают смутные сновидения, где зеленые человечки качаются вокруг меня в ритуальном танце. У них зеленая кожа и длинные тонкие пальцы. Поначалу кажется, что вокруг настоящие звезды, но потом становится ясно, что это крохотные парящие огоньки кружатся, имитируя созвездия, а за ними только густая непроглядная тьма.


Сон разбивается об смутное тревожное ощущение, и я открываю глаза. Свет полумесяца льется через незанавешенное окно, совсем слабый, но его хватает, чтобы различить худой человеческий силуэт у изголовья кровати. Спросонья я успеваю испугаться, прежде чем до уставшего мозга доходит, что это всего лишь Тимофей.


Приняв сидячее положение, включаю прикроватный светильник и потираю глаза.


— Ты чего? — спрашиваю. — Тоже инопланетяшки снились?


Тимофей не отвечает. Руки по швам, спина прямая — точь-в-точь солдат на построении. Глядит внимательным взглядом, чуть приоткрыв рот. Только сейчас до меня доходит, что с того момента, как мы вернулись в машину, он не произнес ни слова. По спине пробегает холодок, в горле встает тяжелый ком.


Шепчу:


— Что ты там увидел?


На тумбочке гулко вибрирует телефон, и я вздрагиваю. Тимофей не реагирует.


Звонит Коля.


— Да?


— Что случилось с Тимкой? — голос в динамике дрожащий и взволнованный, почти на грани истерики.


— В смысле?


— Почему ты не сказал?


Спрашиваю, с испугом глядя в глаза сына:


— Не сказал о чем?


— Мы нашли тут его тело! — Коля срывается на крик. — Он мертвый! Почему на нем нет одежды?


С упавшим сердцем рассматриваю ребенка в своей спальне. Это Тимофей: его глаза, нос, уши, губы, волосы. Но он никогда раньше не смотрел таким взглядом — изучающим, оценивающим, взрослым. Чужим.


Сбрасываю звонок, смутно надеясь, что мальчик не различил, о чем говорил Коля. Поднимаюсь на ватные ноги, руки трясутся так, что телефон едва не вырывается из пальцев. Внутри все будто перерублено мясорубкой, все перемешалось: страх, непонимание, нежелание верить услышанному.


— Мне надо ехать, — говорю. — Помочь дяде Коле. Побудешь дома один?


Молча смотрит снизу вверх будто хамелеон, наблюдающий за летящей мухой. Стараясь не дышать, я обхожу его как обходят незнакомую большую собаку без намордника. Мальчик медленно поворачивает голову, не отрываясь от меня, но остается на месте. В дверях я срываюсь на бег, едва не споткнувшись о край ковра.


Когда перебираю в прихожей куртки, ища свою, телефон снова вибрирует. Опять Коля.


— Почему сбросил? — кричит. — Как ты все это объяснишь?


— Это все бред какой-то, — говорю, судорожно пытаясь попасть рукой в рукав. — Мне нужна помощь, надо бежать, а то...


Язык отнимается, когда мальчик выходит из спальни. Движения ломаные и неестественные, так могла бы двигаться деревянная кукла, если бы ее научили ходить. Лицо скривилось как у парализованного, один край рта сполз низ, обнажив нижний ряд желтых острых зубов. Это не зубы Тимофея.


— Он идет, — выдыхаю в трубку, прижимаясь спиной к входной двери.


Когда нас разделяет едва ли больше метра, я хватаю зонт с вешалки и бью со всего размаху. Раздается влажный хруст, голова мальчика неестественно наклоняется, он отступает на шаг, не сводя с меня глаз. Радужки меняют цвет — из зеленых делаются светло-голубыми, наливаются внутренним светом.


Кричу:


— Ты кто такой?


Он так и стоит, вывернув подбородок вбок. Желтые зубы клацают в сочащемся черной слюной рту, кулаки сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются. Одной рукой держу перед собой зонтик, а другой, с зажатым в пальцах телефоном, пытаюсь повернуть замок за спиной.


Тогда мальчик говорит:


— Папа, там звезда упала!


Знакомый, родной голос Тимофея исходит из мерзкой чавкающей пасти будто тонкий цветочный аромат из гноящейся раны. Вздрогнув от неожиданности, я роняю зонт, и тварь бросается на меня резким прыжком так, что мы оба валимся на пол.


От удара дыхание сбивается, все в голове переворачивается. Холодные пальцы смыкаются на моей шее. Чувствую кожей, как из них вытягиваются длинные острые когти. Тварь уперлась в мою грудь коленями и давит что есть силы. На фоне потолка нависло лицо Тимофея со светящимися бледно-голубыми глазами, кожа кажется жидкой, бурлит и перетекает по черепу как расплавленный воск. Мои ногти царапают пол в паре сантиметров от выроненного телефона — так и не успел предупредить Колю.


Вокруг из ниоткуда рассыпаются белые огоньки, те самые, что мы с моим любимым Тимкой видели за аэропортом когда-то немыслимо давно. Они порхают над полом, садятся мне на лоб и щеки, заползают за шиворот, лезут в рот. Горячие и колкие как искры от бенгальских огней. Перед глазами неотвратимо меркнет.


Последнее, что вижу — как лицо твари медленно обретает мои черты.


Автор: Игорь Шанин

Показать полностью
607

«Иные»

Дисклеймер: Есть такой сабреддит - ShortScaryStroies, где авторы умещают свои рассказы в 500 и менее слов. Некоторые из историй показались мне любопытными, решила их для вас перевести.



В нашем городке существовало два простых правила: никогда не разговаривать и никогда не играть с детьми, живущими по ту сторону. Они жили на другом конце города, и мы, любопытная ребятня, никогда не интересовались, почему нам было запрещено играть с ними. Потому что они были необычными. Даже задира Майк не стремился нарушить эти правила. "У меня есть дела получше" - отвечал он, когда его спрашивали. Он лгал.  Ему было страшно.  В прочем, как и нам.


Иные дети вели странный образ жизни. Они играли в очень непривычное время. Если прислушаться, то можно было услышать их смех, крики, приглушенный шепот. И особенно громко и четко их было слышно, когда нам было пора спать. Мама ненавидела говорить о них. У неё было правило: даже если вы слышите их, не обращайте на них внимания. Дома нельзя было

затрагивать тему странных детей.


Старик Гэри, живший на отшибе, частенько рассказывал нам байки о таинственных детях. Они причудливо одевались, играли в загадочные игры. Гэри рассказал нам однажды про одну из таких игр: они заставляли одного из ребят закрыть глаза и монотонно считать вслух, затем бросали там запропастившегося, одинокого.


Но больше всего в этих странных детишках меня бесил тот факт, что они не слушались своих мам. Они не шли домой, несмотря на их просьбы. Мы же тотчас после материнских наставлений бежали обратно на кладбище и забирались в свои гробы. Мне нравятся обычаи нашего городка. А иные дети какие-то чудаковатые.


Переводила для вас вот эту историю

91

Агния 1. Часть седьмая, последняя

1-я часть

2-я часть

3-я часть

4-я часть

5-я часть

6-я часть
Агния 1. Часть седьмая, последняя Рассказ, Дача, Дети, Ангел, Крипота, Вселенная кошмаров, Ужасы, Длиннопост

Ванна была наполнена теплой водой, на поверхности колыхалась ароматная пена. Девочку раздела Женя раньше, чем та успела возразить. Книгу она попыталась взять с собой, но мать удивленно воскликнула:

— Она же испортится от влаги! Мы же уважаем книги! Я положу ее на полку, а ты выйдешь из ванной и заберешь, идет?

Агния с явной неохотой кивнула. Владимир, набиравший до этого воду, демонстративно отвернулся, когда Женя скинула с девочки халатик и посадила ее в ванну.

— Ну что, малышка, посидишь… — ее прервал полный боли стон, раздавшийся из комнаты напротив. Скрипнув зубами, она договорила, — Посидишь с папой, пока я готовлю блинчики?

— Хорошо, — с охотой кивнула Агния, уже успев нырнуть в воду, отчего светлые волосы потемнели, налипли на плечах. Сейчас, когда ее хрупкое детское тельце пряталось под слоем пены, а снаружи торчала лишь голова с серьезным, взрослым лицом, она вполне могла сойти за весьма юную, но уже сформировавшуюся женщину или, как минимум, подростка. Испытав мгновенный неконтролируемый укол ревности, Женя постаралась как можно более естественно выпорхнуть из ванной. Удачно, что Агния не вспомнила — ингредиенты для блинчиков закончились еще вчера.

Молнией девушка метнулась к своей сумке, стоявшей на полке в спальне. Пошерудив там как следует, она вытряхнула косметичку на кровать — посыпались тушь, помада, тени, пара тампонов, пудреница, расческа с зеркалом и тонкая блестящего металла зажигалка. «Весело погудим» лежала здесь же рядом, на полке. Схватив книжицу, Женя ринулась по лестнице вниз, к металлической раковине. По пути из-под обложки выпала какая-то страничка, но Жене было не до этого.

— Папочка? — голос, отдавшийся эхом от кафельных стен ванной, вырвал Владимира из его невеселых размышлений. — А кого ты больше любишь, маму или меня?

— Не знаю, солнышко, — ответил он задумчиво, — Наверное, одинаково.

— Совсем-совсем одинаково?

— Да, — кивнул тот, — Да, пожалуй, одинаково.

— Хорошо. Я очень хочу, чтобы ты любил меня так же, как маму.

Что-то в этой фразе заставило его поднять голову, оторвав взгляд от темных перекрестий кафельных стыков. Мелодичная капель и уже знакомое гудение намекали на то, что ему предстояло увидеть.

Агния стояла в ванной в полный рост. Вода доходила ей до колен, струйки сбегали по плоской девчачьей груди, на бедрах оседала пена, пухлые красные губки надуты, точно девочка чем-то обижена. Гудение прекратилось, губы разомкнулись в предвкушающую развратную улыбку.

— Я красивая, папа?

— Пре… — попытка что-то извлечь из себя провалилась. Легкие сдавило будто бы железным обручем. Он попробовал было встать с низкого пластикового стульчика, но ноги точно приросли к кафелю. Одного брошенного вниз взгляда хватило, чтобы увидеть, как потекший, жидкий точно ртуть кафель наполз на голые ноги и застыл как свечной воск. Руки отяжелели, прилипли к штанинам, буквально приросли, и он чувствовал, как тянутся трикотажные нити под кожей, опутывая вены и сухожилия.

— Так я красивая, папа? — уже с нажимом спросила Агния. Явно подсмотренным в каком-то фильме маневром она по-стриптизерски извлекла ногу из воды, вытянула ее и осторожно коснулась штанины Владимира, оставляя мокрые следы. Сантиметр за сантиметром ее нога поглаживала отца по бедру, подбираясь все ближе к паху.

Попытки выдрать ноги из кафеля были встречены неодобрительным цоканьем. Агния кратко не то простонала, не то прогудела — и кафель вгрызся в стопы еще сильнее, сдавливая их точно «испанский сапожок».

— Теперь нам никто не помешает, — с придыханием говорила его дочь, и от этого внутри все переворачивалось. Гаже и хуже всего было то, в глубине души машинально, автоматически на долю секунды шевельнулась похоть. От бессилия и омерзения к себе Владимир завыл сквозь зубы, которые, похоже, слиплись, срослись в какую-то единую пластину, а его Принцесса продолжала шептать. — Я так люблю тебя, папочка. С первого же дня нашей встречи, с тех пор, как увидела тебя, я хочу, чтобы ты принадлежал только мне, только мне…

Тонкие ручки с короткими, состриженными до основания ногтями тянулись к его лицу, когда носик Агнии вдруг сморщился, точно она унюхала что-то неприятное. И действительно, к пушистому и влажному аромату лаванды прибавился запах… гари? Но откуда? Что в доме, лишенном всех источников открытого огня, могло гореть?

— Решили перехитрить меня? — сказала она уже без всякой нежности, отняв руки от небритых щек Владимира. Девочка вылезла из ванной и, не озаботившись полотенцем или халатиком, прошлепала к выходу из ванной, оставляя за собой мокрые следы.


***


— Разве не ты учила меня уважать книги, мамочка?

Женя обернулась на голос — на краю лестницы стояла Агния. Она спустилась совсем бесшумно и, приди на секунд пятнадцать раньше, пожалуй, даже бы успела. Но сейчас от «Весело Погудим» осталась лишь удивительно крепкая, когда-то желтая, а теперь покрытая сажей обложка и горстка пепла в кухонной раковине.

— Все, Агния! — голос Жени дрогнул, она подпустила в него строгости, — На этом игры закончены. Иди и оденься, мы сейчас же едем в больницу — твоему брату нужна помощь. Ему и тебе.

— Какая ты глупая, мамочка! — красная, разгоряченная после ванной Агния выглядела совершенно бесстыже в своем костюме Евы, а взгляд совершенно не вязался с телом маленькой девочки, — Ты ведь знаешь, я быстро читаю. И все, что нужно, я уже прочла.

Женя вздрогнула, услышав гул. Он приближался со всех сторон, точно окружая ее. Неожиданная резь в животе заставила ее согнуться пополам. Желудок от боли вывернуло, по губам прокатилась едкая жгучая желчь…


***


Нечеловеческий, полный боли визг заставил Владимира дернуться. Он попытался подскочить на месте — раз, другой, и, наконец, кафель лопнул, выпуская стопы из тисков. С руками было сложнее — воя сквозь сросшиеся зубы, мужчина по сантиметру отрывал предплечья, приросшие к штанам, чувствуя, как с каждым движением трикотажные нити покидают его плоть, мокрые от крови. Обмотавшиеся вокруг лучевых костей и сухожилий, они натягивались и обрывались, причиняя жуткую боль, точно кто-то вытягивал хирургическую нить из свежезашитого шва. Наконец, материя с треском надорвалась. Часть треников осталась лохмотьями свисать с собранной «гармошкой» кожи предплечий. Все стопы были исколоты кафельным крошевом, щиколотки казались раздробленными в труху, зубы все еще склеены каким-то непостижимым образом, но он был свободен.

Осколки кафеля напомнили о себе на лестнице. Один неудачный шаг, и Владимир рухнул всем своим весом на деревянные ступеньки, стукнулся подбородком и ребрами, съехал, как и в схватке с отцом почти до самых гардеробных «крючьев», лишь чудом не выколов себе глаза.

Крики с кухни усиливались, нарастали, точно кого-то выворачивали наизнанку, и кишечник, желудок, легкие выходили через пищевод отвратительным комом, прибавляя к задушенному визгу влажное бульканье. Владимир вскочил было на ноги, но взгляд его упал на маленькую, будто бы скотчем заламинированную страничку, написанную тем самым «трафаретным» почерком. Недолго думая, он схватил ее, сунул в карман многострадальных треников, прежде чем подняться и побежать на помощь своей жене. Если еще было, кому помогать.

Картина, представшая перед ним на кухне заставила мужчину окончательно потерять рассудок. То, что происходило с Женей было против морали, законов природы, законов физики и всего, что он раньше знал о мире.

Агния стояла к нему спиной, увлеченная своим занятием. Гудение наполняло дом, точно в стенах, за каждой доской, за каждым перекрытием пряталось по целому улью шершней. Голая, все еще мокрая после ванной, его дочь водила пальцем над головой, точно что-то рисуя, а вокруг люстры каталась Женя.

Прижав руки к животу, корчась от боли, она сопровождала свои перемещения непрекращающимся воем. Вися вниз головой, она была прижата ягодицами к потолку и каталась кругами, точно собака, что пытается избавиться от глистов. Ее халат неприлично распахнулся, белые трусики были бурыми от крови, которая стекала по бедрам, а на потолке расплывался замысловато нарисованный цветочек. Вот, Агния крутанула пальцем еще разок, и Женю протащило от антресолей к вытяжке, а гигантская кровавая роза разжилась еще одним лепестком.

Наверное, это решение было принято Владимиром еще утром, когда он заходил в гараж. Неосознанное, еще не оформившееся после «разговора» с отцом, после прочтения его медкарты, эта мысль оставила свои следы в голове и в доме. Лопате совершенно нечего делать за комодом, ей там совсем не место. Не задумываясь, Владимир потянулся за лопатой с слегка изогнутым древком и удобной оранжевой ручкой. Перехватив садовый инвентарь поудобнее, он, стараясь не думать о том, что делает, саданул самым краем лопаты по белокурой головке своей Принцессы.

Та мгновенно рухнула, как подкошенная, следом с потолка на обеденный стол свалилась и Женя, расколотив несколько чашек и вазу с давно сгнившими фруктами, но она едва обратила внимание на падение — лишь выла, прижимая руки к животу.

Белокурая головка поднялась не сразу. Зеленые глаза блестели яростно, запредельно, не-по-земному. Упираясь ручками в пол, Агния медленно пыталась вернуть себе вертикальное положение, яростно шипя:

— Так-то ты любишь меня, папочка? — в голос уже начинали вплетаться знакомые гудящие нотки, заставляющие саму ткань реальности дрожать в предвкушении грубого насильственного вмешательства. — Я ведь не хотела навредить маме, только немножко нак…

Второй удар нанести оказалось легче. Владимир не думал. Он просто колотил по тому самому темени, которое так часто целовал перед сном, пока кровь не брызнула на голые ноги, а круглая белокурая головка не превратилась в окровавленный блин. Несколько ударов пришлось в шею, отчего та стала тоньше и длиннее, местами проглядывал позвоночник. Если бы кто-то спросил Владимира, что он чувствовал в тот момент, то ответ был бы «Ничего». Он просто хотел все это прекратить. Прекратить эту бесконечную череду смертей, прекратить эту боль, это вынужденное заключение на чертовой даче и, наконец, прекратить это хриплое, еле слышное, но бесконечно жалобное:

— Больно, папочка… Больно… Хватит...Больно…

Даже когда что-то хрустнуло, и из-под волос поползло что-то розовато-серое и густое, увещевания не прекратились, наоборот, наполнили все своей жалобной безысходностью. Наконец, лопата выпала из ослабевших ладоней, и Владимир рухнул на колени, оглядывая дело рук своих, кровь от крови своей, свое почившее дитя, которое навсегда поселилось в его голове протяжным «Больно, папочка», которое он продолжал слышать и поныне.

Женя видела все, что сотворил Владимир с ее дочерью, с малышкой, которую она носила под сердцем, но не могла пошевелиться от боли. Ощущения были, точно во влагалище ей загнали бутылку, допинали до самой матки, а следом — разбили и битое стекло хищно впивается в мягкие ткани. Голова страшно кружилась. Чтобы понять, что она потеряла много крови, достаточно было лишь взглянуть на огромную кровавую розу, нарисованную ее искалеченным телом вокруг люстры. Плохо ошкуренные доски на потолке также внесли свою лепту — все бедра были в занозах. Но просто лежать и ждать помощи было нельзя.

Они видела лицо Владимира, застывшего над трупиком, продолжавшим скрипеть «Больно!» и понимала, что если сейчас не оттащит его прочь, то уже никогда не спасет рассудок любимого мужа. Если его и можно было чем-то вернуть к реальности, отвлечь хоть ненадолго, так это мольбой о помощи.

— Володя! Володя, помоги… Я… Не могу встать… Володя…

Мужчина встрепенулся, вскочил на ноги, точно очнулся от долгого сна и посмотрел на Женю, но будто бы не узнал ее.

— Володя… пожалуйста… Я потеряла много крови… Все горит…

— Угу, угу... — мычал он отрывисто, но не смотрел в ее сторону, а оглядывал кухню, точно что-то искал, — М. Угум.

— Милый, нам надо в больницу. Мне и Артему. Срочно. Ты все сделал правильно. А теперь нам надо идти, — странным образом Женя почти не испытывала жалости к собственной дочери, которая теперь сломанной куклой хрипела в половицы. Слишком много зла та причинила. Слишком много боли. — Володя, пожалуйста, пойдем…

— Угу-угу... — наконец, мужчина нашел искомое. Им оказались короткие кухонные ножницы — из тех, которыми вскрывают брюхо дичи и курице. Осмотрев их, точно видел в первый раз, он опустился на колени и грубо, в несколько надрезов отчекрыжил красную от крови прядь волос у собственноручно убитой дочери, спрятал в кулак… Или не убитой?

— Ты… кха… все ешшо люишь меня па-а-апчк… — шипело создание, открывая рот поперек — ровно по трещине в челюсти, а из остатков носа бил маленький фонтанчик крови. Сплющенная ударами лопаты голова деформировалась, лоб наполз на глаза, сломались надбровные дуги, и Агния слепо водила башкой из стороны в сторону, пытаясь найти родителя. — Вы… Не мжете бросить мяо… Я — твоя плиншешша…

Это стало последней каплей. Владимир ринулся к Жене, схватил ее на руки, готовый уже вынести в дверь, когда та остановила его:

— Артем. Мы должны забрать Артема.

— Угу…

Бережно посадив жену на краешек стола, предварительно стряхнув осколки, он рванулся наверх, так, будто за ним гнались все легионы ада.

Артем завыл от ужаса, увидел полуголого, окровавленного отчима с плотно сжатыми челюстями, замахал руками, пытаясь забиться в угол, подальше от этого жуткого дикаря, но Владимиру было не до заигрываний. Сросшиеся зубы ныли, собранная гармошкой кожа на руках кровоточила, каждый шаг разбитыми стопами был как удар ножом в пятку, но хуже всего было неотвратимое осознание того, что он натворил, и нужно было успеть увезти всех прочь, прежде, чем он поймет, что же он сделал.

Схватив Артема поперек талии он, не обращая внимания на пинки, тычки и страдальческий вой пацана, потащил его вниз по лестнице, как куль с картошкой. Но…

На нижней ступеньке его встречала Агния. Она плохо стояла на ногах, опиралась на перила, вися на них, как обезьяна. Голова ее была расколота надвое, створки черепа разошлись, демонстрируя кашеобразную устрицу мозга. Один глаз вывалился и теперь болтался на ниточке нервов, другой же смотрел куда-то под потолок, но по ее позе, по какой-то ауре власти, окружающей ее было понятно, что Агния смотрит на них.

— А-а-а… — из открывшегося рта выпало два зуба, третий прилип к окровавленной губе, — А-а-атём накажан… Он ниуда не па-а-адет…

— Пойдет, сука ты избалованная! — раздалось из-за спины искалеченной девочки, и чья-то окровавленная тонкая рука запихнула кухонное полотенце ей прямо в глотку, превратив любой гул в сдавленное мычание. Агния бессмысленно махала руками, тянулась к лицу, пока Женя мстительно, засунув руку девочке в рот почти по самое запястье, продолжала вталкивать в него смешное розовое полотенце с кроликами. Уголки рта дочери уже порвались, челюсть «сошла с петель», но женщина явно не собиралась сдаваться, намеренная протолкнуть ткань в самую трахею.

— Бегите к машине! — рыкнула она на застывшего Владимира с Артемом на руках. — Ну же! Быстрее!

Тот, понимая, что даже секунда препирательств может стоить кому-то жизни, ушел вместе с пасынком на улицу, к гаражу, и Женя осталась с дочерью наедине.

Та вяло сопротивлялась, но электронож быстро справился с тонкими детскими запястьями, на которых до сих пор остались царапины, нанесенные несчастным бельчонком. Куда быстрее, чем с говяжьими ребрышками. Окровавленные ручки отправились в духовку первыми. Несмотря на кровопотерю, Жене хватило сил скрутить маленькую дьяволицу и утрамбовать ее в духовку. Лишь включив режим «двести градусов, интенсивный нагрев» в хваленом «Боше», она позволила себе взглянуть на собственную дочь в последний раз. Разорванный рот, расколотый надвое череп, пустая глазница и беспредельная злоба в единственном, направленном куда-то вверх, сохранившемся глазе. Кивнув сама себе, Женя отвернулась от духовки и побрела в сторону выхода из дома, стараясь не обращать внимания на требовательный стук по стеклу.


***


На этот раз участок без экивоков выпустил семью наружу. Ни руль не превратился в прямую кишку, ни водохранилище не оказалось за воротами. В последний раз Владимир оглянулся на дом своего детства. Из окна кухни валил черный дым. Женя тронула мужа за плечо, и тот утопил гашетку в пол, уезжая прочь.

Лишь через несколько километров проселочной дороги он, будто что-то вспомнив, вынул из кармана длинную, в запекшейся крови, белокурую прядь волос. На кончике пряди явственно болтался кровоточащий кусочек кожи, хотя Владимир точно помнил, что отрезал только волосы. Скривившись от омерзения, он опустил окно и выкинул последнее, что связывало его с Агнией в придорожную пыль.


***


Комната для допросов не отличалась приветливостью — щербатые стены, низкий потолок, излишне яркая голая лампочка и полное отсутствие окон. Все, чтобы подавить волю допрашиваемого. В ней Владимир проводил все время — с момента пробуждения и до самой ночи. Иногда ему казалось, что он сидит здесь сутками. В больнице ему распилили сросшиеся зубы, но немалая поверхность осталась без эмали, из-за чего даже дыхание причиняло боль. Жене пришлось не лучше — ее матку разрезали и извлекли по частям из-за многочисленных костных осколков, которые проросли из таза и обломились внутри, причиняя страшную боль. Детей Женя, конечно же, больше иметь не сможет. Впрочем, Владимир подозревал, что такое желание у нее, скорее всего, никогда больше не появится. Артему пришлось извлечь все зубы и часть костной ткани из-за начавшегося некроза. Врачи сказали — еще пара дней, и парень бы погиб от сепсиса. Что случилось с Агнией… Не знал, по большому счету, никто.

Железная дверь скрипнула, на пороге появился следователь — пожилой усатый дядька, почему-то с полковничьими погонами. Он постоял в проходе, пожевал губами, кивнул конвоиру — закрывай, мол, — и тяжело угнездился на стул напротив, грохнув об стол тяжелую пухлую папку.

— Вечер добрый, Владимир Егорыч! Ну что, продолжим?

В ответ Владимир лишь кивнул — лишние слова означали лишнюю боль.

— Что ж, давайте вернемся к тому, на чем мы в прошлый раз остановились.

Рука следователя нырнула в папку и извлекла заляпанный кровью, заламинированный скотчем исписанный «трафаретным» почерком листок в прозрачном пакете.

— Итак, вам неизвестно, о чем идет речь в данном письме, верно? Скажите, вы знаете, кто его написал?

Владимир подбородком указал на подпись внизу листочка, гласившую «Твой Дедушка».

— Значит, вы утверждаете, что письмо написано Карелиным Егором Семеновичем тысяча девятьсот сорок первого года рождения, верно? И вы не имеете ни малейшего понятия, о чем в данном письме идет речь, так?

— Я же уже говорил, — не выдержал Владимир.

— Так-так, это понятно. Не возражаете, я все же еще раз зачитаю? «Моя дорогая Агния!» Почерк у вашего деда, конечно, невероятный! У меня в школе таким стенгазеты писали. По трафарету, правда… Извините… «Моя дорогая Агния! Если ты читаешь это письмо, значит, тебе стукнуло аж десять лет! Это важный возраст, настоящий рубеж, момент, когда каждому из нас предоставляется возможность выбрать свою судьбу. Но тебе предоставляется возможность куда более уникальная — выбрать судьбу для всех нас! Я знаю, ты — добрая, воспитанная, чистая девочка, которая сможет распорядиться дарованной тебе силой так, что все будут счастливы, и никто не уйдет обиженным! Я много раз пытался добиться того же собственными силами, считал, что знаю, что будет лучше для всех, рассчитывал, думал, не спал ночами, но, в итоге, все равно приходил к выводу — я накопил за свою жизнь слишком много, и хорошего, и плохого, а мой разум уже не так свеж как раньше. Я — продукт своей системы и не имею морального права решать за других… И мое «хорошо» может оказаться чем-то плохим для кого-то другого. И я решил, что лишь чистый разум...» Хм-м-м… — задумался следователь. — Чистый разум? Напомните, Владимир Егорович, а у вашей… дочери был какой-то психиатрический диагноз?

— Подозрение… Да. Подозрение на диссоциальное расстройство личности, но мы попросили не вписывать…

— Нехорошо, Владимир Егорович. А вдруг девчушка навредила бы кому? Кстати, это у нее наследственное?

— Не знаю… Мне теперь сложно судить, — на букве «т» язык особенно болезненно коснулся передних зубов, и Владимир едва не взвыл, прикрывая рот всей ладонью.

— Ну-ну, зачем же вы так? — раздосадованно протянул полковник. — Тут, кстати, Марьян Константинович для вас лично передали… Нитрозепамчик. Спать будете как младенец!

Рука Владимира уже было потянулась к блистеру, но следователь, точно играясь, отнял руку.

— Тю-тю-тю, куда? Пока нельзя, пока допрос… Так, где мы тут остановились? Вы, Владимир, я если что спрашиваю — вы кивайте, я сам уточню, договорились? Вот и чудно. Поехали. Тыры-пыры, «чистый разум...». А, вот! «И я решил, что лишь чистый разум, лишь детское сознание может сделать мир действительно прекрасным — без войн, грязных политических игр, голода и болезней. Лишь устами младенца возглаголит истина. Лишь чистое дитя сможет стать ангелом Господа Нашего. Так что, Агния, девочка моя, расти доброй и сострадательной, мудрой и милосердной, слушайся родителей, но более всего — слушайся своего сердечка, оно подскажет тебе, как правильно поступить. И если вдруг встретишь ты на своем пути грязь, зло и несправедливость — спой песню из этой книжки, и увидишь, как все налаживается. Твой Дедушка.» Что вы об этом думаете, Владимир Егорович? Есть какие-то догадки?

Владимир воспользовался предложением следователя и лишь покачал головой. Тот вздохнул, подобрался, поскучнел, после чего вдруг спросил.

— Владимир Егорович, а вот такой вопрос… Мы общались с вашей женой и… Скажите, а где вы были в ночь с двадцать девятого на тридцатое октября две тысяча десятого года?

— Не помню… Это имеет отношение к делу?

Владимир так удивился вопросу, что даже не заметил, как вновь задел языком зубы.

— Ну, как сказать… Исключительно формальность. Вы ведь — отец Агнии, верно? Ну да, и по документам все так…

— Да в чем дело? Причем здесь две тысяча десятый?

— Нет-нет, ни при чем… Странно, на самом деле, что вы не помните. Вас за ту операцию нам в пример до сих пор ставят. Всего лишь за двое суток в Уфе накрыть схему наркотраффика, которую местные оперативники колупали годами… Это же прямо… Ух!

— Я использовал наработки коллег. По сути, приехал на все готовое, — по привычке соскромничал Владимир. — Так причем тут две тысяча десятый?

— Да, в общем-то ни при чем. Вы ведь вернулись в Москву в ноябре, так?

Кивок.

— И в Москве в тот момент никак быть не могли?

— Получается, так… А что? Почему вы про это спрашиваете? — от боли и недоумения Владимир ненароком перешел на крик.

— Так, знаете, поспокойнее, а то… Ничего кричать! — недовольно осадил его полковник. — Вы мне лучше вот что скажите, вы потом возвращались на место преступления? Видели, что там?

— Слушайте, я здесь уже два месяца, и с тех пор ничегошеньки не изменилось! Нет, я там не был, я не знаю, что там произошло, и уж тем более не знаю, что там осталось.

— Ну… Что же, так как вы от этого дела уже не отмоетесь — глядите. Секретность нам теперь ни к чему.

Фотографии легли на стол ровным шелестящим слоем. Они накладывались, одна на другую, создавая жуткое, кровавое панно. Сгоревшая кухня, мокрое от тушения пожара дерево, пепелище. Открытая духовка и множество обгоревших трупиков — без кистей рук. Те валялись рядом. Один к другому, один к другому, один к…

Неожиданно, Владимир похолодел, и даже зубная боль отступила, уступая место животному ужасу. Трупиков действительно было несколько — даже на одном фото. Один — обгоревший с разрубленной головой и без кистей, два — такие же, но без трещин в черепе и с полным комплектом конечностей. Они были абсолютно идентичны, если не считать нанесенных сначала лопатой, а потом электроножом травм одному из трех. Все трое были трупиками Агнии.

— Что это? — выдохнул он.

— Да мы бы и сами рады знать… Так или иначе, это дело теперь находится в руках куда более компетентных, — следователь со значением ткнул пальцем куда-то наверх, — И вы, и ваша семья, соответственно, тоже… А мне поручено задать вам один последний вопрос, и вы меня больше не увидите.

— И что же это за вопрос?

— Очень простой, Владимир, но ответить на него нужно предельно честно и точно, — в этот момент стало заметно, насколько стар на самом деле следователь. Белый свет лампы высветлил седые усы, осветил и темные круги под глазами, и морщины. — Вы говорили, что срезали у девочки прядь волос на память, но по дороге выкинули ее… В свете последних событий… Владимир, сейчас напрягитесь и вспомните, пожалуйста, это очень важно! Где именно вы выкинули из машины эту прядь?


***


Автор - German Shenderov

Показать полностью
86

Агния 1. Часть шестая

1-я часть

2-я часть

3-я часть

4-я часть

5-я часть
Агния 1. Часть шестая Рассказ, Ужасы, Крипота, Ангел, Дача, Вселенная кошмаров, Дети, Длиннопост

***


Спать Агния ложилась лишь когда окончательно уставала от бесконечных игрищ с родителями. Подобно королеве она, не оборачиваясь, вставала с дивана или кресла и шла в свою кровать, зная, что Женя проследует за ней. В ванной мама чистила ей зубы, помогала принять ванную и относила на руках в кровать. Прижимая к себе желтую книжку, Агния забиралась под одеяло, так, что наружу торчал лишь носик-пуговка, хитро поглядывая блестящими глазками.

— Сказку? — устало произнесла Женя в очередную, пятую ночь их пребывания на даче.

— Нет, — помотала головой девочка, — Расскажи лучше, как ты познакомилась с папой.

— Это долгая история… Уже поздно, принцесса.

— Расскажи! — требовательно повысила тон Агния.

— Ладно, но потом ты уснешь, хорошо? — Женя поморщилась, услышав очередной стон Артема из-за стенки. В последнее время к стонам прибавились звуки ударов — бедняга бился головой о деревянную стенку, и его лоб представлял собой незаживающую мокрую ссадину.

— Посмотрим. Рассказывай.

— Ну… Даже не знаю, с чего начать. Когда-то, давным давно я полюбила одного красивого юношу…

— Это был папа?

— Нет! Не перебивай! — нервно ответила девушка, после чего, спохватившись, тут же смягчила тон. — Извини, я просто сбиваюсь. Так вот, полюбила я одного красивого юношу. Он был из очень хорошей богатой семьи. Его родители были не в восторге от меня — смазливая сиротка из приюта, без гроша за душой… Но когда я забеременела, они развели руками, быстренько сыграв пышную свадьбу, подарили нам квартиру и смирились с моим появлением в их семье. Через несколько месяцев у нас появился твой старший брат…

Точно услышав свое имя, Артем издал особенно горестный стон и саданулся головой об стену. Женя скрипнула зубами, но продолжила рассказ — на любое воспоминание о брате Агния теперь реагировала вспышками ярости и долго не успокаивалась, а девушке очень хотелось немного покоя, хотя бы ночью. Хотя бы такой ценой.

— Так вот, папа Артема нигде не работал, родители устраивали его то туда, то сюда, к знакомым и родственникам, но надолго он не задерживался. Дело в том, что папа Артема был…

— Алкоголиком? — подсказала Агния.

— Наркоманом. И часто сидел со своими друзьями, такими же наркоманами, у нас в гостиной. Они играли в приставку, смотрели фильмы, пили пиво, курили и… употребляли наркотики. Обо мне и Артеме будто забыли. Впрочем, так было лучше…

Женя повела плечами. До сих пор при этих воспоминаниях начинало гудеть в ушах, а внизу живота что-то противно ворочалось, в ушах оживал почти позабытый многоголосый хор ублюдочных мажоров.

— Они начали издеваться над нами. Надо мной издевались, обращались как с собакой, не выпускали из квартиры… Однажды они принялись тушить окурки о твоего годовалого братика… — произнося это, Женя внимательно смотрела в глаза своей дочери, стремясь найти хоть каплю жалости или сочувствия, но в зеленых озерах плескался лишь неподдельный интерес. — Помнишь, почему он не любил ходить в бассейн? Это из-за шрамов на животе… И тогда я поняла, что если не остановлю их — Артема убьют. Я схватила кухонный нож и бросилась на защиту сына.

Девушка выпустила воздух через ноздри. Кровь по всей кухне, кричащий от боли и страха малыш, дружки Кирилла с изрезанными руками, жмущиеся к стенкам от ярости разъяренной самки, вставшей на защиту детеныша.

— Они справились, заперли меня в ванной. Мой муж… бывший… позвонил в милицию. Сказал, что жена сошла с ума и бросается с ножом на него и его друзей. Сказал, что это я издевалась над Артемом. Когда приехала милиция, я вся была в их крови, а на кухне валялся нож с моими отпечатками пальцев. Тогда я думала, что попаду в тюрьму… Но когда дверь в ванную открылась, передо мной оказался молодой широкоплечий высокий красавец — лейтенант МВД.

— Папа! — радостно пискнула Агния.

— Да, папа. Он взял меня на руки и вынес из этой квартиры. Отца Артема и всех его дружков повязали. Они грозились меня убить, обещали, что подкупят всех и вся, что и дня не пробудут в тюрьме, что родители их вытащат… Но твой папа оказался неподкупен. Он поверил моим словам, собрал факты, провел проверку, выяснил, что мой бывший муж уже дважды лечился от наркозависимости в Швейцарии, настоял на психологической экспертизе… Их всех посадили в тюрьму. Надолго. Родители моего бывшего мужа были в ярости. Они дали мне ровно день, чтобы покинуть квартиру. Так я оказалась на улице с годовалым малышом. А твой папа, он приютил меня здесь, на этой даче. Тогда дедушка еще был в своем уме. Они приняли меня как родную, не отказывали ни в чем ни мне, ни Артему… Так я влюбилась в твоего папу, а вскоре появилась и ты.

— Папа прямо герой! — восхищенно выдохнула девочка. — А расскажи, как я появилась на свет?

— Ну… Папа с мамой по-настоящему любили друг друга, целовались, обнимались… Папина клеточка проникла в маму, и так родилась ты. Поэтому у тебя зеленые глаза — как у папы и дедушки, и мой курносый нос.

— А ты познала папу плотско? — девочка зевнула, произнося последнее слово, и за это, как за спасительную ниточку ухватилась Женя.

— Ну все, ты уже зеваешь. Пора спать, — девочка казалась умиротворенной, и Женя закинула пробную удочку. — Слушай, у нас закончилось молоко для блинчиков. Может, мы с папой завтра съездим в город за продуктами? Как ты смотришь на это?

— Глазками, — хитро улыбнулась Агния, и Женю передернуло — весь ее рот был наполнен глазными яблоками разных размеров с уродливыми горизонтальными зрачками, точно у козы. Сглотнув, девушка поспешила закрыть за собой дверь.


***


Объятия сна никак не желали выпускать Владимира. Морфей нежно качал его на своих волнах, омывая все тело приятной теплотой. Как будто со всех сторон к тебе прижимается большая пушистая кошка. Вот она что-то нежно, еле слышно мурлычет, вот игриво царапает коготками грудь, жарко дышит на ухо. Горячий влажный язык лизнул покрытый волосами сосок. Еще раз и еще.

— Женя… Женя, перестань… — попытался отмахнуться он, чувствуя однако, что его мужское начало начинает набухать, — Я не хочу, отстань…

— Ну же, милый, любимый, родной…

Шепот раздавался со всех сторон одновременно, сливался в гудящий, многоголосый хор, обволакивал, приглашал отдаться этим волнам, подчиниться этому порыву.

— Жень, не надо…

— Ты не любишь меня, папочка?

— Не надо меня так наз…

Владимир вскочил, будто ужаленный, раскрыл глаза так резко и широко, что закололо в черепе. Перед ним в темноте кто-то, прячущийся под одеялом, подобрался, привстал, задел ненароком его эрегированный член, застыл в нерешительности.

— Агния… — он осип от удивления и ужаса перед тем, что едва не случилось. — Что ты здесь делаешь?

— Познай меня, папочка! Познай меня, как пчела познает цветок, как клинок познает плоть, познай меня, папочка!

— Прочь! — Владимир едва удержался, чтобы не столкнуть это гадкое, порочное создание, назвавшееся именем его принцессы. Глаза попривыкли в темноте, и он увидел ее в лунном свете, а когда рассмотрел — отвернулся в смущении.

— Чего ты орешь… Что у вас… Агния!

Проснувшись, Жене захотелось помотать головой, в надежде, что все, что она сейчас видит — лишь кошмарный сон, морок, видение, ужасный выверт подсознания… Но ее голая дочь, сидящая у отца на бедре была абсолютно реальной. В дрожащей от вездесущего возмущенного гула темноте Агния казалась почти взрослой — губки надуты, блестят от слюны, рот приоткрыт, плечи сведены к корпусу, отчего даже стали видны едва начавшие формироваться грудки, а волосы на ноге Владимира примыкают к лобку так, что можно подумать, будто за ними скрывается настоящее, уже взрослое женское лоно. Со странным чувством стыда и ревности она отметила, что внутренняя часть бедер дочери влажно поблескивает.

— Познай меня плотско, папа! — прошептала девочка с придыханием, и Женя, не дожидаясь реакции мужа, спрыгнула с кровати, схватила Агнию поперек туловища и понесла в ее комнату. Бросив ее лицом вниз на кровать, впервые в жизни шлепнула ее по голой попе. Несильно, совершенно формально, как бы закрепляя неправильность ее поступка, а может просто вымещая злость. И лишь спустя секунду поняла, что натворила.

Девочка лежала лицом в подушку, поэтому ее обиженный, гневный плач звучал приглушенно, но гудение, что вливалось в этот звук, распространялось по комнате, отражалось от стен и вгрызалось в позвоночник, поднимая волоски на шее, давало ясно понять — Агния в бешенстве. Поплыли стены, подобно свечному воску, пузырясь глазными яблоками и блестящими от слизи свищами. Тени деревьев с улицы отделились от поверхностей, обросли черной влажной плотью, хищно потянулись к Жене со всех сторон стремительно отрастающими ложноножками. С влажным хрустом голова Агнии повернулась на сто восемьдесят градусов, выпученные глаза уставились на мать.

— Это мой папа! Я делаю с ним, что хочу!

Из ее рта с каждым словом вырывались какие-то черные нити. Встречаясь с одеялом, наволочкой и стеной, они прорастали гадкими вздутыми капиллярами, и все, чего они касались, оживало, принималось шевелиться на манер морских анемонов; пол чавкал от жующей и сосущей массы, стекшей со стен, ожившие тени больно кололи Женю острыми краями в голые плечи, но она была непреклонна.

— Нет, Агния. Это папа. С папой спит мама, — хаотично плавающие в черной слизи зубы меланхолично покусывали ее щиколотки, а потолок деревянными каплями шлепался на голову и плечи, оставляя болезненные занозы, но материнский гнев выместил страх за свою жизнь, и Женя продолжила воспитательный процесс, — А ты вырастешь, и у тебя будет свой муж.

— «И вошла старшая дочь Лота и спала с отцом своим», — процитировала Агния, и рты, выросшие на книжной полке вторили ей.

— Ты не дочь Лота. И папа — не Лот. А теперь — спать. Ты наказана!

— Нет! — раздался нервный визг со всех сторон, и окно лопнуло вихрем осколков прямо в лицо Жене, но та оставалась непреклонной.

— Да. Доброй ночи!

С трудом вырывая стопы из вязкой массы темного дерева, Женя нарочито уверенно потопала к двери. Та не желала открываться — упиралась в текучую дрянь, наполнявшую комнату. Полная первобытной женской ярости, она дернула ручку двери со всей силы, и та оттолкнула чмокающую массу, волна черной слизи набежала на стену, измарала ее, да так и засохла.

Лишь захлопнув дверь за собой и прошмыгнув в ванную, Женя позволила себе расплакаться.

— Володь… Нужно что-то делать. Это невозможно.

Шепот был едва слышным. Владимиру приходилось напрягать слух изо всех сил, чтобы понять, что говорит Женя. Серые лучи грядущего рассвета лениво ползли по комнате, отмеряя оставшееся для сна время.

— Что ты предлагаешь?

— Артему надо в больницу. Если зубы не закрыть — они загноятся. Твой сын умрет от гангрены прямо здесь, на наших глазах. Если не сойдет с ума раньше.

— Ты же понимаешь, что она не отпустит нас? Агния… То, чем она стала… Она контролирует каждый наш шаг. Вчера я отпросился у нее в туалет и попытался завести машину… Руль превратился в человеческую прямую кишку. Из-за того, что я сжимал его, дерьмо вылилось мне на штаны.

— И что, — яростно зашептала девушка, — мы так и будем играть в ее игры, пока Артем подыхает там через стенку?

Крики не прекращались ни днем, ни ночью. Засыпала чета Карелиных со снотворным.

— Я не знаю! Что ты хочешь, чтобы я сделал? Начнем возникать — она нас просто убьет.

— Не убьет. Я знаю. Она все еще наша дочь. Все еще маленькая девочка. Я не знаю, что с ней произошло, но… Она не изменилась внутри. Осталась такой же. Она все еще любит сказки, блинчики, прятки… и тебя.

— Знаешь, — перед глазами Владимира пронеслись картинки, одна другой жутче — задушенный щенок, размозженный молотком бельчонок, огромная дыра в спине Татьяны Ильиничны, — Это меня и пугает.


***


Владимир проснулся от непонятной тревоги. Что-то в доме было не так. Он усмехнулся этой мысли — «не так» было все. Постоянное гудение, наполнявшее стены, уже, кажется, независимое от Агнии. Артем, бьющийся головой о стену в своей комнате в тщетных попытках заглушить боль. Два оживших мертвеца в погребе...

Вот оно! Стук. Тихий, еле заметный. Точно кто-то долбит ножкой стола по мягкому ковру. Ковру, прикрывающему люк, за которым лежит с пробитой сонной артерией труп его отца, а рядом — сиделка с огромной дырой в груди.

Осторожно, стараясь не разбудить Женю — даже под воздействием снотворного ее сон оставался некрепким, хрупким — он слез с кровати, опустил сначала одну, потом другую стопу на доски пола. Осторожно шагая по скрипучему паркету, Владимир приблизился к ступенькам. Выдохнув, он все же решился и сбежал одной короткой дробью в самый низ, застыл, прислушался — не разбудил ли кого? Вроде нет. Слышно было лишь тонкое подвывание Артема и стук ножки стола об ковер.

Осторожно отодвинув тяжелую мебель и приподняв ковер, он, поколебавшись, приоткрыл крышку люка. Хорошо, что не успел снять цепь, удерживающую квадрат деревянного полотна — из щели тут же высунулась рука. Бледная, подвижная, как разбуженный паук, она принялась обыскивать пространство вокруг люка. Бессмысленно пометалась, подергалась и принялась трясти кусок цепи, обернутый вокруг дужки.

— Папа? — проронил Владимир еле слышно, ничуть не надеясь на ответ.

— Да. Это мы, — прошелестело из подпола. — Ты слышишь нас?

— Да. Слышу. Слышу, папа! Ты…

— Мы мертвы. Этого уже не исправить. Но кое-что еще можно. Она коснулась крови своего отца?

— Агния? Ты о ней?

— Да. Она коснулась…

— Нет. Нет, она нас не трогала, — с каким-то внутренним содроганием произнес Владимир, после чего добавил. — Пока.

— Ладно. Стоит попытаться. Сожги здесь все, сынок. Я был слишком любопытен, слишком благороден и поплатился… Исправь мои ошибки, сынок. Избавь нас!

Лишь теперь Владимир заметил, что мертвецы отвечали ему одновременно — удивительно стройным двухголосьем, точно разум у них был тоже один на двоих.

— Избавь нас от… этого. Сожги здесь все… Сожги ее!

— Что сжечь, папа? Что? — ответ он уже знал. Все дело было в той чертовой книжонке. «Весело погудим!» — в его взрослом сознании название книги бы больше подошло сборнику алкогольных рецептов или застольных анекдотов.

— Сожги ее! Сожги! Сожги! — уже в истерике бились трупы. Стучала беспорядочно костяшками по доскам пола бледная рука, выворачивалась, гнулась под немыслимыми углами, трещали кости. У Владимира невыносимо загудело в ушах, голова раскалывалась от нездешнего, чужеродного звука, который, казалось, обладал вкусом телевизионной статики, ее запахом и даже цветом —нагретого железа, чем-то средним между фиолетовым и серым, но при этом одновременно. А когда эта пелена заполнила все, набила ноздри тяжелым духом остывающего металла, исколола язык тоненькими иголочками, через бесконечный гул пробилось еле слышное: «Медкарту не забудьте, Владимир Егорович, медкарту!»

Бледная, истончающаяся с каждой секундой ручонка взмахнула в последний раз и уползла обратно в щель меж люком и полом, точно пугливый моллюск в раковину. Следом под ногами Владимира раздался громкий хлопок, который сопроводило какое-то влажное чавканье. Подняв глаза, он увидел перед собой Агнию. Она стояла на ступеньках, как всегда со своей проклятой книгой под мышкой. Без сна в глазах, она стояла маленькая и грозная в своей ночнушке, напоминая не то языческое божество, не то мстительного призрака из японского фильма. Впечатление только усиливали выпяченные губки и грозно сжатый кулачок. Вдруг ее лицо изменилось, потеплело, кулачок разжался, а где-то в погребе нечто тяжело грохнулось на пол.

— Дедушка болтливый! — с досадой мотнула она головой. — Но больше нет.

— Ты уже проснулась, принцесса! — в притворной улыбке расплылся Владимир. — Я схожу, разбужу маму, она приготовит нам завтрак…

— Не надо. Я хочу посидеть с тобой. Можно?

Мужчине оставалось лишь кивнуть. Девочка царственно спускалась по трем оставшимся ступенькам, но неожиданно споткнулась, точно на пустом месте, и Владимир машинально подхватил дочь. Та прижалась к нему всем телом, повисла на руках, уткнувшись лицом в живот. Смущенно, отец поставил ее осторожно на пол, сам же отошел к кофе-машине.

— Тебе кофе сделать? — в шутку спросил он, не оборачиваясь.

— Лучше какао. Пап?

— Да, принцесса? — он продолжал с тупой скрупулезностью отмерять молотый кофе в фильтр, лишь бы не оборачиваться, не смотреть на это… создание, так похожее на дочь.

— Скажи, ты меня любишь?

— Конечно, детка. Почему ты спрашиваешь?

— Знаешь, папочка. Я тебя тоже очень-очень люблю. Тебя и маму… — голос девочки звучал будто бы в отдалении и одновременно со всех сторон, обволакивая Владимира, — Вот бы нам остаться здесь, всем вместе, навсегда. На веки вечные…

— А как же Артем? — Владимир встряхнулся, точно сгоняя тяжелую пелену. — Он тоже здесь останется?

— Если захочет. И не будет таким вредным. А если будет — накажу его еще сильнее. Помнишь, мне лечили зуб?

— Да, конечно.

— Я так кричала. Тетя-врач была совсем неаккуратна. Эти зонды, свёрла… Мне совсем не понравилось. И когда Артем назвал меня чудовищем, я просто захотела, чтобы он испытал то же самое. Это же справедливо, так?

— Нет! — выкрикнул Владимир, резко повернувшись к дочери, — Нет, не так! Ты не можешь просто калечить людей, потому что они сказали тебе гадость! Не можешь! Вообще никого нельзя калечить! И вообще — еще рано! Иди обратно спать, слышишь?

— Да как ты смееш-ш-шь… — зашипела Агния рассерженной змеей.

— Смею, юная леди! Еще как смею! — Владимир прекрасно понимал, что с ним может сейчас произойти что угодно — может, кости станут жидкими, а может, мозг превратится в яичницу, а может… Неважно. Ему до скрежета зубовного надоел весь этот театр. — Ты можешь гудеть, сколько тебе влезет, но я все еще твой отец! И сейчас ты пойдешь наверх в свою кровать!

— А какао? — ошарашенно спросила девочка.

— Утром! Когда все проснутся и спустятся завтракать!

Дробный топоток по лестнице был ему ответом. Лишь после этого Владимир позволил ватным ногам подогнуться и рухнул на пол. Голова кружилась. Невыносимее всего было осознавать, что сейчас он прогнал не медведя, не толпу гопников из подворотни, а собственную дочь… Которая, похоже, ни капельки не изменилась. Только научилась гудеть.

Медкарту Владимир нашел быстро. Она действительно оказалась в огромном ридикюле Татьяны Ильиничны. Толстенная папка, набитая какими-то справками, результатами обследований, снимками и прочей медицинской макулатурой, потерявшей свою актуальность — пациент вот уже шестой день лежал в погребе и только каким-то чудом не отравлял трупными миазмами воздух в доме.

«Каким-то чудом...» — горько усмехнулся Владимир. Листал он медкарту лишь по одной причине — ничего другого в голову ему больше не приходило. Мобильники не работали, точно где-то стояла «глушилка». Гаджеты показывали четыре полоски, вызов проходил, но вместо гудков раздавался монотонный рассерженный гул. Ближайший населенный пункт находился в четырех часах пути. Соседей на даче, как назло, не было. Он пытался кричать и кидать камешки через забор, пока Агния спала — глухо. Но о самом страшном он не сказал даже Жене. В первую же ночь, не в силах заснуть под крики Артема он попытался выйти с дачи и дойти пешком до небольшой фермерской лавки. Хозяин обычно приезжает с товаром в пять утра. Можно было бы попросить о помощи, взять телефон, позвонить Марьяну Константиновичу, вырвать из Тулы Андрея Валерьевича… Впрочем, тот, наверняка, уже в Москве.

Но стоило Владимиру шагнуть за калитку, как голова невыносимо закружилась, в ушах загудело, точно рядом взлетал самолет. Он и сам будто бы взлетел на секунду, земля ушла из-под ног, а следом он лицом приземлился в илистое дно водохранилища. Холодная вода немного отрезвила, заставила вскочить.

Поначалу Владимир думал, что вышел через неправильную калитку. Но каждая попытка перелезть через забор на участок соседей или грунтовку неизменно заканчивалась для него головной болью, полным ртом тины и мокрой одеждой. Именно поэтому он смирился раньше Жени — понял, что выхода просто нет.

Желтоватые листы в медкарте наполняли нечитабельные врачебные закорючки — анамнезы, результаты анализов, отчеты о процедурах. В этом хаосе медицинской писанины он не сразу заметил убористые, ровные, как по трафарету, печатные буковки.

Отец не прекращал писать ни на день — сломалась ли печатная машинка, в отпуске ли он, на природе или едет в метро. Это приучило его вести записи печатными буквами — чтобы редактор или стенографистка всегда могли разобрать очередную главу монографии, статью в журнал или методичку. Даже в болезни он не изменил этой своей привычке — вынужденный калякать между строк в собственной медицинской карте обгрызенным карандашом (точилки от него спрятали из-за наличия в них лезвий), Карелин-старший все же продолжил вырисовывать идеальные, почти неотличимые от типографских литеры.

«А ведь Карелин-старший теперь ты!» — поправил сам себя Владимир, — «И как патриарх семейства ты, похоже, окончательно провалился!»

Хотя болезнь и не лишила руку Егора Семеновича твердости, ясности в его мыслях не было никакой. Не с первого раза Владимир смог разобрать отдельные слова в этой невольной шифровке. Написанные без пробелов, с перевернутыми вверх ногами и слева направо буквами, они не цеплялись друг за друга, не составлялись в предложения, а если все же составлялись — не несли смысла, точно старика захватывали шизофазические фуги.

«Крвь т крви — запрет блогичског умирня физичес когоорганиза, здерживет, удрживат, прико вываетоставлят. См. Песнь 4ку, плет 6, клтш вчност»

— Ерунда какая-то… Кровь от крови — запрет биологического… Что?

Принявшись листать дальше, Владимир даже крякнул от разочарования, шлепнув папкой по коленям. На пол слетел какой-то желтоватый листок — газетная вырезка. Год издания — «19...» остальное срезано. Заголовок гласил:

«Музыка небесных сфер! Раскрыто истинное назначение радиолокационных установок на территории бывшего Кёнигсберга. В помощь военным специалистам были призваны именитые ученые и консультанты, такие как Паршин Н.В., Карелин Е.С. и Андреев Л. А. Результаты оказались ошеломительны — сеть радаров вокруг бункера одного из отделений фашистского общества «Туле» использовалась для улавливания звуков космоса! И все это — задолго до первого полета человека за пределы атмосферы Земли. Сигналы были записаны и расшифрованы, однако, дальность действия радиолокаторов оказалась столь велика, что специалистам не удалось даже приблизительно установить источник сигнала. С уверенностью можно утверждать лишь одно — все записанные тов. Карелиным звуки исходили откуда-то из-за пределов известной нам галактики. Даже на сегодняшние технические возможности не позволили ученым на...»

Остаток был срезан, неаккуратно, с бахромой. Отца часто приглашали участником экспедиций и археологических раскопок в качестве консультанта, авторы монографий по теме Второй Мировой бомбардировали его почтовый ящик тяжелыми конвертами с рукописями, чтоб Егор Семенович внес свои коррективы. В этой вырезке не было ничего необычного — таких в доме хранилось немало, этих маленьких клочков тщеславия. Только почему эта оказалась в медкарте?

Солнце медленно вставало над горизонтом. Времени оставалось совсем немного — Агния проснется, грядут еще сутки жутковатой рутины — игры в чаепитие, прятки, совместные чтения книжек под вой Артема со второго этажа, от которого у самого Владимира начинали ныть зубы. Нужно было поторапливаться.

«Чстае дтя — сосу, д никпровод, псоланник, глаштай, привесть БАГ на Змле. В нчале блоы Слово»

— Чистое дитя? — горько усмехнулся Владимир, — Это не про Агнию.

«Мринаа — пстуоцвет. Белпозелняа. Праовл жкпрметна»

Наловчившись, Владимир просто мысленно зачитывал буквы вслух, и в голове они уже обретали смысл, независимые от правильной расстановки букв и пробелов — будто говорил больной ребенок с поражением речевого аппарата. Или старик, погибающий от сосудистой деменции. Провал эксперимента? О чем он?

«Жняя — по дхдщэкзм лэяр. Фреитльна. Ест ребеонк»

Прочтя эту фразу, Владимир напрягся. Подходящий экземпляр для чего?

«7 пптак. 8 успшн. Мелкасин занмеа н Нитрозепам. Пртивоокзапоний д берем. нет. Зчтаие удлось. Ньч 29.10.2010. исп. запсиь Паслом 2. Зво Ишим»

В желудке что-то перевернулось. Отец следил за ним? Почему он так уверен, что Агния была зачата именно в эту ночь? И откуда эти «семь попыток»? С чего он взял, что их было именно семь? В первый год Владимир и Женя трахались как кролики двадцать четыре часа в сутки — поди тут высчитай, когда именно произошло зачатие? Если уж на то пошло — имело смысл делать ставку на начало октября. Агния родилась десятого мая — маленькая, слабенькая, бледная, она едва дышала. Женя с ней месяц пролежала в отделении интенсивной терапии, прежде чем малышка окрепла и ее, наконец, позволили забрать домой. На глазах у Владимира сами собой выступили слезы, руки нежно погладили обложку медкарты, точно вновь в первый раз держали Принцессу — малюсенького лилового младенца, такую тощенькую, прозрачную, как будто недоношенную…

«Прад пналет — 10.05.2011. Спеет неу. Мтаь сыра Змля. Он слышиут. Ндо сшпить. Окстоцин — вв. Мифепристон, пенкрофтон — по. Спшть. З сзвзд Овна. Я нзову ее Агния»

Холодный пот катился по спине. Неужели… Это было слишком бредово и отвратительно, чтобы укладываться в голове. Отец спровоцировал преждевременные роды ради того, чтобы попасть в определенную дату? С холодеющими руками он читал следующие строки:

«Бзеумн аясука. Гент икунеоб манишш. Сожги! Сожги! Сожги! Сожги! Сожги...»

Единственное правильно написанное слово повторялось бесконечно на всех остальных страницах, кое-где перекрывая врачебные закорючки. Как бы безумно ни выглядели эти записи — теперь, когда реальность больше не подчинялась стандартным правилам, все написанное казалось… вполне осмысленным?

— Бред, — Владимир отбросил в сторону медкарту. Потом, подумав, все же взял ее брезгливо, за корешок, вышел на улицу. Открыл машину с ключа — чтобы сигнализация не сработала — и забросил папку между сиденьями. Кинул невольно нервный взгляд на руль. Тот снова был черный, обитый пористой кожей, с выемками под пальцы — как положено, но стоило ему потянуться к рулевой колонке, как тот потек дерьмом на сиденье, а на месте спидометра бешено завращался гигантский, нездорово-желтушный глаз.

Когда Владимир заходил в дом, лестница возвестила о чьем-то спуске скрипнувшей верхней ступенькой. Владимир спешно забросил взятый им из гаража предмет куда-то за вешалку, тот упал, громыхнул и завалился за комод. Увидев сонную, бледную, с синяками Женю, он облегченно выдохнул.

— Это ты…

— Да. Агния еще не просыпалась?

— Просыпалась. Я отправил ее обратно…

— Володь, — шепнула Женя быстро, еле слышно, тряхнула головой, сбрасывая остатки сна, — Нужно что-то делать…

… Она заходила к Артему буквально пять минут назад. Помялась перед дверью недолго, слушая, как ее сын завывает от боли и колотится о стены. Все же решилась открыть.

В нос ударил сильный запах нечистот — последнюю ночь беднягу мучил понос, но сил дойти до туалета у него уже не было. Испорченная простыня валялась на краю кровати, свернутая комом. Сам же подросток сидел в углу, голый и грязный. Кожа желтая и шелушащаяся, кости просвечивали, точно у пленника концлагеря. Глаза его были выпучены, а ладони зажимали рот, точно он боялся сказать что-то ужасное. На светлых волосах слева запеклась кровавая корка, лоб покрыт ссадинами.

— Милый… Дай я посмотрю. Ну же. Иди к маме…

Бедняга жался в угол и мотал головой — малейшие колебания воздуха, пылинки, изменение температуры, даже звук собственных стонов причиняли ему боль. А что будет, если рот открыть? Об этом он даже думать не хотел. Все его существо подчинилось одной просто функции — минимизировать собственные страдания. Для этого он избегал жидкостей, движения, речи, еды, изменения температуры и позы — все, лишь бы боль не вернулась. И, если повезет, если удастся превратиться в статую, отбить голову до полной потери чувствительности, чтобы нервные окончания, перегруженные потоком раздражителей немного поутихли, то можно будет ненадолго уснуть.

— Сынок, открой рот. Дай я посмотрю… Ну же?

Знакомый голос, мамин голос говорил ласково, но предлагал страшное. В мозгу Артема боролись безумие и здравомыслие. Здравомыслие гудело многоголосым хором, что стоит нарушить хрупкий баланс температуры и веществ в закрытом рту, впустить этот незнакомый пылевой ветер, создаваемый движениями неведомой мучительницы, и реальность вся обернется бесконечной болью, белой, как раскаленное железо, оглушительной, как рев горящих звезд, бесконечной, как сама Вселенная… Но безумие нашептывало страшную, гадкую вещь — довериться этой женщине, она не посмеет причинить тебе вред, она хочет помочь… Это мама… Тяжело вздохнув через нос, Артем поддался безумию. От запаха Женя едва не отшатнулась — в нос ей ударила смесь старческой галитозной вони и самого настоящего смрада разложения…

… Нужно что-то делать! Я только что осмотрела Артема. Он очень плох. Десны черные, зубы пузырятся от гноя... Его поносит, не прекращая — похоже, он травит сам себя. Если мы не уедем отсюда сегодня…

— И что ты предлагаешь делать? — вопрос не подразумевал ответа. Он был и так известен Владимиру. В голове так и пульсировало «Сожги! Сожги! Сожги!»

— Ты ведь видел эту чертову книжку? — Женя шипела едва слышно, — Все дело в ней. С той ночи она таскается с ней постоянно. И…

— Думаешь, какая-то книжка может так изменить человека?

— В том-то и проблема. Она не поменялась. Сейчас она находится в состоянии острого психоза… Думаю, в немалой степени и от того, какую власть получила в свои руки.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да. Это просто книжка заклинаний, не более того. И если ее уничтожить, Агния…

— Вы говорили обо мне?

Девочка возникла за спиной Жени точно по волшебству. Вот Владимир на секунду отвлекся на какой-то гул за окном, а вот она уже здесь, с этой тошнотворно-желтой книгой…

— Да, детка! — не растерялась девушка, — Как насчет какао? А потом сходим искупаться?

— Отлично. Но купать меня пойдет папа, договорились?

Владимир хотел было что-то возразить, но Женя еле заметно покачала головой, после чего наигранно-радостно воскликнула:

— Как скажешь, солнышко! А я пока приготовлю нам блинчики…


***


Продолжение следует...

Автор - German Shenderov

Показать полностью
115

Агния 1. Часть третья

1-я часть

2-я часть

Агния 1. Часть третья Рассказ, Ужасы, Крипота, Ангел, Дача, Дети, Вселенная кошмаров, Длиннопост, Авторский рассказ

Владимир уже спал. Измученный нервным, трудным днем, он лежал, свернувшись в клубок — грозный майор МВД, теперь он казался беззащитным щенком, таким уязвимым, таким родным. Обняв его со спины, Женя прижалась всем телом к могучей спине и закрыла глаза. Будить его новостями о состоянии Агнии она не стала — бедняга и так натерпелся за сегодня. Сама Женя, однако, долго ворочалась, неспособная уснуть. Звенели в ушах матерные слова и проклятья, произносимые звонким детским голоском, мучил хриплый скулеж, дергались маленькие лапки, смотрели, не отрываясь, завороженно с искренним любопытством зеленые глаза Агнии.

Отчаявшись заснуть, Женя все же встала с кровати, накинула махровый халат и прошмыгнула на кухню. Там осталась ее спортивная сумка — так и не распакованная. Открыв косметичку и отодвинув батарею прокладок, она извлекла плоскую пачку тонких ментоловых сигарет и металлическую, в мизинец, зажигалку. Осторожно, стараясь не скрипеть дверью, вынырнула на террасу, а оттуда — мелкими шажками, чтобы не шлепать сланцами — за калитку к водохранилищу. Вовсю пели невидимые лягушки, стрекотали сверчки, а по небу кто-то щедрой рукой разбросал звезды. Здесь, вдалеке от города и светового загрязнения можно было вообразить, насколько же огромна галактика и насколько бесконечна Вселенная. Из кармана девушка извлекла изящную розового металла «Зиппо». «Единственный источник огня на целой даче» — усмехнулась она.

Владимир запретил привозить на дачу любые пожароопасные предметы — все с того злосчастного дня, когда Егор Семенович попытался устроить пожар в доме, а Агния… Она тряхнула головой, прогоняя непрошеные воспоминания — натянутый поводок и задорно, жадно внимающие глаза девочки. Животных с тех пор в их доме также больше не водилось.

Щелкая зажигалкой, Женя мечтательно вглядывалась в микроскопические точки, сверкающие в черной бездне, с трепетом задумываясь о том, что каждая точка — это целое солнце. А вокруг — целая солнечная система, со своими, странными, непохожими на Землю планету. А где-то там, за пределами видения человеческих глаз и мощнейших телескопов простирались световые года и парсеки безграничного пространства. И страшно стало на секунду Жене, когда она представила, кто или что может обитать там, на другом конце Вселенной, на изнанке черных дыр, в сердце пульсаров — со своими собственными законами времени и пространства, какая-то невообразимая, необъяснимая не-жизнь.

Слегка закружилась голова, и Женя едва не ухнула головой прямо в темное отражение звездного неба у себя под ногами — вглядываясь в небо, она подошла к самому краю крутого берега. Да уж — когда куришь раз в месяц, даже тонкий ментоловый «Вог» может дать по мозгам. Обмахнув себя рукой, прогоняя дым, девушка устремилась обратно к дому. У самой террасы она остановилась задумчиво: если муж вдруг проснется — не избежать расспросов, а от нее воняет сигаретами. Владимир ей, конечно же, курить не запрещал, но, когда тот с трудом бросал сам, Женя добровольно вызвалась его в этом поддержать. Теперь она временами проклинала себя за это решение, но сказанного не вернешь. Да и не хотелось ей лишний раз расстраивать Владимира.

— Пойдем-ка, дедушка, тебя проведаем! — прошептала она, глядя через забранное решеткой окно бани на синие блики работающего телевизора — тот по настоянию Карелина-старшего не выключался никогда. Поборов внутреннюю неприязнь к жуткому старику, Женя зашагала к бревенчатому зданию.

Звякнули ветряные колокольчики, скрипнули половицы, пахнуло в нос болезнью и лекарственной химией. Приоткрывая дверь в комнату, Женя ожидала увидеть Егора Семеновича спящим и в принципе собиралась проверить, есть ли тому чем дышать, не зажаты ли конечности ремнями, но… Старик оказался крепче, чем им казалось.

Бледный и жалкий, он лежал без движения со свалившейся набок головой, но вот глаза были открыты и на редкость живо и осмысленно изучали Женю.

— Ноги красивые, — сипло проронил старик, еле ворочая языком, — Все-таки повезло с тобой Вовке. Не думал, что моему оболтусу такая красотка обломится. И не скажешь, что двоих на свет родила.

Женя оторопела и застыла на пороге. Речь Егора Семеновича звучала вполне осмысленно. После комплимента стоило ожидать скабрезностей, но их не последовало — Карелин-старший договорил, облизал губы, почмокал, после чего просипел:

— Пить. Пожалуйста.

— Сейчас-сейчас! — кивнула Женя и завертела головой. С тех пор как Татьяна Ильинична взяла на себя заботу о свекре, она не заходила в пропахшее нечистотами и лекарствами помещение.

— Вон… Под телевизором.

Действительно, под телевизором в тумбочке нашлась батарея из полулитровых бутылок воды без газа. Рядом лежала упаковка с трубочками. Скрутив крышку со «Святого Источника», Женя воткнула трубочку и собиралась было отнести воду свекру, но ненадолго замешкалась — на экране телевизора мелькнуло знакомое изображение.

— … одна из последних картин Сандро Ботичелли, датируемая началом шестнадцатого века, является ярким сломом оптимизма кватроченто. Сам художник искренне полагал, что этот период его творчества приходится на описанный Иоанном Апокалипсис, а именно — время царствования Сатаны на Земле. Здесь мы вновь можем наблюдать мотив ангельского присутствия, на которое уповает сам художник. Каждый из трех ангелов, находящихся в центре композиции, олицетворяет собой три добродетели — Благодать, Истину и…

— Ложь! — неожиданно каркнул старик со своего ложа, заставив Женю вздрогнуть, — Все это ложь от первого до последнего слова.

— Что… ложь? — машинально переспросила она.

— Все. Про ангелов. Они не знают, что такое ангелы. Никто не знает. Они скрывали, да… Папская волость копала, коммунисты копали, ничего не нашли. Туле, Анненербе, все эти дилетантские раскопки в песочнице…, — кисть руки Карелина-старшего слабо, но весьма красноречиво махнула, выражая пренебрежение неизвестно к кому.

— По сравнению с чем?

— Неважно. Ничего не важно. Скоро все закончится, — вновь махнул рукой старик.

— И все же? — на самом деле, Жене было не столько интересно послушать про ангелов, сколько важно было понять — неужели Карелин-старший способен адекватно изъясняться и даже… мыслить?

— Малахим… Вестники — несущие волю Его, прокладывающие путь к славе Его… Ты ничего о них не знаешь, хотя думаешь, что знаешь. Подойди…, — старик закашлялся и жестом подозвал Женю. Та с опаской приблизилась, бросив быстрый взгляд на ремни — не успел ли свекор их расстегнуть? Нет, все было на месте, а пряжки застегнуты, — Тяжело… когда громко. Наклонись.

Женя смотрела достаточно фильмов ужасов, так что наклонилась ровно настолько, чтобы если что — быстро отскочить в сторону. В голове, тем не менее, проносились непрошеные картинки — как сточенные гнилые пеньки зубов цепляются в хорошенькое личико, снимают кожу, отгрызают губу…

— Не укушу, не бойся, — ухмыльнулся Егор Семенович, точно прочитав ее мысли, — Малахим… Ты никогда не спрашивала себя, проводниками чьей воли они являются? Ангелы — не пухложопые купидончики с кучеряшками… Я знаю.

— А какие же они? — теперь у Жени не было сомнений — старик бредит.

— Знаешь, ведь праздник Пасхи вовсе не является днем воскресения Христа, — вдруг, поскучнев, уведомил ее свекор, будто вспомнив о чем-то своем, — Вообще ничего общего. Пасха — одно из древнейших авраамических понятий. Пейсах — так оно называется в… Ты мне воду дашь или нет?

— Да-да, сейчас! — спохватилась девушка, поднося бутылку к потрескавшимся губам Карелина-старшего. Тот, сделав исключительно номинальный глоток, продолжил:

— Пейсах — оно же искаженное пасах. С иврита это можно перевести как «беда, прошедшая мимо». Большинство историков склоняются к версии, что речь в данном случае идет об освобождении от рабства египтян… Но это не так. Пейсах празднуется именно в ночь последней, десятой казни египетской…

— Смерть первенцев! — блеснула эрудицией Женя.

— Умница, дочка! — ухмыльнулся старик, — А знаешь, что наказали Моисею малахим сделать в ту ночь? Евреи намазали дверные косяки своих домов кровью агнцев, чтобы перебить ей запах людей внутри… Ты понимаешь? Они призвали на Землю создание, что ориентировалось на запах. Нечто, которое должно было учуять людей… чтобы сожрать их. Можешь себе представить, что это за ангел? Слепой убийца, что идет на запах человеческой крови…

На секунду Жене и правда стало не по себе. Перед внутренним взором промелькнуло что-то безглазое, аморфное, ноздреватое с бесчисленными чавкающими челюстями. Промелькнуло и растаяло, будто не желая оформиться в ее фантазии. Или же ее разум отказывался облекать это в плоть…

— Мне кажется, Егор Семенович, вы воспользовались возможностью двойной трактовки. Вы, как историк, должны осознавать, что речь идет о весьма… недостоверном документе. Полагаю, в лучшем случае, десять казней египетских можно считать метафорическим изображением серии восстаний невольников…

— Нет! Я видел! Огненные колеса с горящими глазами! Жующие груды плоти! Сросшиеся тысячи крыльев! Выжигающие глаза смотрящим хашмалим! Кружащие у трона Его элохим со своими флейтами! Престолы, что несут сквозь тьму тело Его! Офаним, что вращаются беспрестанно! Керувим, хвалу возносящие! Но боле бойся ишим, ибо средь людей ходят, и обманчив облик их! Бойся! Бойся ишим! Бо-о-ойся!

Ну вот, теперь, похоже, истерика случилась и у старика. Да что же за день такой? Женя сунулась было в тумбочку за успокоительным, когда заскорузлые узловатые пальцы схватили ее за запястья до боли. Теперь глаза свекра бешено вращались, а ноздри раздувались, казалось, у бедняги сейчас случится приступ, но речь его была предельно внятной. Почти физически ощущалось усилие, которое он вкладывал в каждое слово:

— Бойся. Если будет произнесена Песнь Его — настоящая Песнь Песней, а не та макулатура… Слушай! Внимательно слушай! Где-то в доме…

— Егор Семенович, мне больно! — пальцы на вид немощного старика сдавливали запястье почти до хруста.

— Я забыл. Ты должна найти. Найти и уничтожить, иначе… Нет. Сожги дом, — все более неразборчиво рычал свекор, сжимая пальцы все сильнее. От кисти к локтю выстрелила боль — Егор Семенович явно давил со знанием дела на какой-то нерв, — Хоть с Вовкой сожги, мне плевать. Хоть со мной сожги… Но она не должна достаться никому, слышишь? Обещаешь мне? Обещаешь?

— Нет! Отпустите! — Женя уже откровенно вырывалась, но Карелин-старший и не думал ослаблять хватку, продолжая шипеть что-то про огонь, малахим и какую-то песню. В отчаянии девушка схватила свободной рукой первый попавшийся предмет с тумбочки рядом — им оказалась открытая ампула от успокоительного. С мстительной злобой она прорезала длинную линию по всей длине предплечья. Следом тянулась стремительно раскрывающаяся рана, из которой во все стороны тут же побежали красные ручейки. Пальцы старика разжались, и Женя по инерции едва не отлетела к противоположной стене, ампула закатилась под кровать. Старик, явно вымотанный схваткой, надсадно хрипел:

— Я не должен был… Но соблазн был слишком велик… Я просто не удержался, а ты попалась под руку… Я хотел знать, что нас ждет по ту сторону… И узрел.

— Я схожу за..., — потерянно пробормотала Женя, растирая запястье, но поймала безумный взгляд Егора Семеновича. Его глаза, казалось, собирались вылететь из орбит, зрачки сузились до игольного ушка, в них пульсировала бездна.

— Знаешь, кто нас встретит в конце всего? Он! — внезапно успокоившись, старик откинулся на подушки и спокойно заметил, — От тебя табаком воняет. Курящая баба — позор в семье. Распустил тебя Вовка. При мне такого бы не было… У тебя есть зажигалка, да?

— Н-нет, Егор Семенович… Вы ошибаетесь. В доме нет зажигалок. Ни зажигалок, ни спичек. Ничего. Вы ошибаетесь, Егор Семенович, — от этого нездорового блеска в глазах, от этой беспощадной хватки, от вида ровной кровоточащей полосы, напоминающей набросок какой-то богохульной литании Женю начинало тошнить. Внизу живота будто бы шерудила холодная грубая рука. Развернувшись на пятках, она убежала прочь из маленького бревенчатого домика.

В ванной девушка долго мыла руки, после чего истратила едва ли не всю бутылку «Листерина» — лишь бы скрыть тяжелый табачный дух. За спиной скрипнула дверь ванной. Сердце у Жени упало — она резко обернулась, чтобы облегченно выдохнуть — на пороге стоял Артем.

— Ты чего не спишь? — спросила она первое, что пришло в голову.

— Я-то спал, но ты ж топаешь как слон, — взъерошенный подросток сонно потирал глаза. Принюхался, нахмурился и спросил в лоб, — Опять курить бегала?

Женя ничего не ответила, лишь виновато пожала плечами.

— Ох, мам, спалит он тебя…

— Думаешь, орать будет?

— Кто, батя? Да не… Расстроится. Это хуже. А, может, сорвется, тоже закурит. Мам, там мелкая орала, я слышал… У нее опять?

— Не знаю, Артемка… Может, это от переизбытка впечатлений — все-таки она с тех пор на дачу не ездила. Или дед ее напугал. Ты вон, пацан здоровый, а сам…

— Мам! — с досадой вскрикнул Артем, и Женя тут же на него зашикала. Понизив голос, он продолжил, — Знаешь, он и раньше странный был, а теперь… Я думал, он мелкую сожрет. Меня будто сковало…

— Да знаешь, так даже лучше. Кто знает, как бы он отреагировал…

— Так что, у Агнии приступ? Повезем обратно в Москву?

— Не знаю я! Может, да, может, нет. Завтра посмотрим.

— Ей лечиться надо, мам. Знаешь, что она меня недавно спросила?

— Что?

— Как долго проживет человек, если его поджечь, мам. Понимаешь? У нее это не прекращалось. Она затихает на месяцок, а потом…

— Слушай, Андрей Валерьевич сказал, что это нормально. Ее разум пытается сублимировать подобные импульсы через интерес. Это еще не проявление патологии, — Женя не знала, кого больше уговаривает — себя или сына, — Ты помнишь Андрея Валерьевича?

— Помню.

— Ну тогда ты наверняка помнишь, что он лечил тебя от энуреза. А сегодня — вон… У всех бывают срывы.

— Очень по-взрослому, мам, — обиженно засопел Артем, — Ладно, если ее опять положат в стационар, мы хотя бы вернемся в Москву?

— Не знаю. Завтра посмотрим. Все, иди спать. Спокойной ночи.

— И тебе, — буркнул подросток, выходя из ванной.

Проводив его взглядом, Женя открыла баночку с таблетками — снотворное — и недолго думая проглотила сразу две.

Проверив, не проснулся ли муж — тот дрых как младенец — Женя легла рядом и погрузилась в черный, непроглядный сон без сновидений.

— Мам! Мам, вставай! Батя! Батя! — надрывно басил голос Артема, вырывая Владимира из объятий сна, — Бать, просыпайся, ну батя!

— Какой же ты… пасынок! — спросонок пробормотал тот, разлепляя глаза, — Родной сын утром в субботу меня бы не разбудил!

— Скорей, бать! Давай! — в голосе подростка сквозила паника, заставив Владимира вскочить с кровати. Последние остатки сонливости как рукой сняло, — Мелкая пропала! Ее нигде нет!

— Нигде? — паника, точно штамм гриппа, тут же передалась мужчине. Мелькнула страшная мысль, — А у деда смотрел?

— Н...нет. Я не…

— Понятно. Женя, вставай! Агния пропала!

Девушка, не говоря ни слова, изящной пантерой соскользнула с кровати и выскользнула за дверь спальни. За ней следом выбежали и муж с сыном.

Искали Агнию повсюду. Первым делом Владимир, конечно же, осмотрел обитель Карелина-старшего. Тот безмятежно дрых, разметавшись по кровати. С удивлением мужчина обнаружил длинный влажный порез на предплечье отца — когда его относили в баню, на руке, вроде, ничего не было.

Выбежав на улицу, он встретил Артема и Женю.

— Ну что, нашли? — глупо спросил Владимир — то, что Агнии с ними нет, он видел и сам.

— Сам как думаешь? Ни на чердаке, ни в доме…

— А в гараже?

— А что ей там делать? — удивился Артем.

Владимир не стал тратить время на объяснения и рванул к приземистому строению с покатой крышей у самых ворот участка. Рывком открыл боковую дверь и крикнул в темноту:

— Агния! Принцесса, ты здесь?

Лишь после он додумался включить свет. Девочки, конечно же, здесь не было. Но что-то еще неуловимо изменилось, раздражало зрение своей неправильностью.

— Ну что, она там? — раздалось за спиной.

— Подожди!

Крючок. Голый крючок, на которой Владимир всегда вешал свой дачный бушлат — потертый, засаленный, с полным карманом семечек. Он лежал на кафельном полу — сразу за машиной. Конечно же, Агния никак не могла достать до кармана, пока бушлат висел на крючке, поэтому она его скинула на пол, а после не смогла повесить обратно… Проверяя свою теорию, Владимир обшарил оба кармана —и действительно, семечки кто-то выгреб подчистую. Уже выходя из гаража, он краем глаза отметил беспорядок на столе с инструментами — нехорошо, надо прибраться.

— Я знаю, где она! — натягивая бушлат, Владимир направился к калитке, ведущей к озеру, переходя на бег. За ним следовали Артем и Женя.

Калитка, конечно же, оказалась незаперта, а из лысоватого подлеска раздавались глухие звуки ударов. Не сказав ни слова, Владимир рванулся через кусты, морщась от жалящей голые ноги крапивы, следом по «проложенному» пути двигались жена и пасынок.

— Володь, осторож…, — Женя не закончила фразу, врезавшись в спину мужа. Быстро оценив ситуацию, повернулась к Артему и крикнула, — Стой!

— Зачем? — недоуменно спросил тот, но все же застыл на месте, — Что там?

— Иди в дом, Артем! — ответила мать дрожащим голосом.

— Мам, в чем дело-то?

— Домой! — взвизгнула она, — Быстро! Не спорь!

Подросток закатил глаза, развернулся и нехотя потопал обратно. Лишь после этого Женя обернулась на то, что заставило ее мужа застыть бессловесной статуей перед узеньким пеньком, оставшимся от молодой березки и собственной дочерью с молотком в руках…

— Агния? Детка? — осторожно позвала Женя, — Что ты делаешь?

— Играю с бельчонком, мам! — неразборчиво ответила девочка — в зубах у нее был зажат единственный, последний гвоздь. Три предыдущих — ржавых и длинных — удерживали на месте конечности рыжего бельчонка. Приколоченный к пеньку, он дергался и верещал от боли и ужаса. Было видно, как ходит ходуном маленькая грудная клетка, как дрожит пушистый хвостик, как панически выпучены черные глазки-бусинки. На пеньке перед ним возвышалась горка семечек — судя по всему, приманка.

— Жень, я… — пыхтел Владимир, сжимая кулаки, — Сделай что-нибудь.

— Детка, бельчонку так совсем невесело, — ласково увещевала Женя, медленно приближаясь к дочери. Та примерялась к новому гвоздю молотком, чтобы прибить к пеньку последнюю, четвертую конечность несчастного животного.

— Пока и не должно быть весело. Это подготовка к игре, — Агния не оборачивалась на мать, но та чувствовала, что девочка следит за ней краем глаза, точно лань за охотником. Главное — не спугнуть.

— Знаешь, принцесса, мне кажется, ему даже больно. Может быть, мы отпустим его и попробуем поиграть как-то по…

— Он игрушка! — вскрикнула Агния вдруг, саданув молотком по лапке зверька — та изогнулась под неестественным углом, после чего вжалась куда-то под брюшко, — Игрушкам не больно!

— Это не игрушка! Это животное! — взревел вдруг Владимир, не выдержав, — Это не игрушка, маленькая ты…

Очередной удар молотком сопроводил хруст — точно раскололся орех. Визг животного умолк. Агния встала, бросила на землю свой инструмент, отряхнула руки и платьице — ни дать, ни взять, примерная второклассница.

— Делайте теперь с ним, что хотите. Он мне надоел, — бросила она, будто даже ничуть не расстроившись. Гордо тряхнув кудряшками, она обошла застывших в шоке родителей и направилась к калитке, осторожно обходя потоптанные заросли крапивы.

Те стояли, не шелохнувшись — Женя, зажимая рот рукой, с широко распахнутыми глазами, Владимир, набычившись со сжатыми кулаками — и смотрели на плоский красно-рыжий блин с торчащими осколками костей, расположившийся там, где у бельчонка должна была быть голова.


***


Андрей Валерьевич долго не хотел брать трубку. Когда же, наконец, ответил, то поспешил продемонстрировать какую-то чудовищную занятость.

— Извините, но принять я вас смогу не раньше понедельника.

— Но, Андрей Валерьевич, — настаивала Женя, — Речь идет не о каких-то абстрактных опасениях. Это самый настоящий кризис, точно как два года назад!

— В таком случае, обращайтесь в обычный диспансер, — раздраженно отвечал тот, — Я сейчас у родни, в Туле, и не буду срываться в Москву по звонку. Вы сейчас на той же даче?

— Да, мой свекор серьезно болен, и…

— Значит, так. Возьмите себя в руки. Серьезных поводов для паники нет. Ребенок не потерял связь с реальностью, не галлюцинирует, не впадает в припадки. Чем она сейчас занята?

— Ну… — Женя потупилась, — Мы ее наказали, сейчас она сидит в своей комнате.

— Вот и хорошо. Социальное неодобрение ее действий очень важно для ее понимания произошедшего. Сейчас ей нужен покой. Постарайтесь не создавать конфликтных и острых ситуаций, пусть посидит, подумает, успокоится. Не вступайте в споры, не провоцируйте агрессию, не давайте противоречивых сигналов. Возможно, фаза острого кризиса окажется кратковременной. А в понедельник жду вас всех в полном составе. Мы договорились?

— Может, ей нужны какие-то препараты…

— Чай. С ромашкой или мятой. Не занимайтесь самодеятельностью, пожалуйста. В понедельник я как следует осмотрю ее и назначу лекарства. Возможно, придется вернуться на стационар…

Женя нервно вздохнула.

— Не нужно так реагировать. Речь идет о терапии, а не о тюремном заключении. Если состоянии Агнии позволит, я назначу амбулаторное лечение, — протараторил психиатр. На заднем фоне раздались какие-то голоса — его явно торопили, — На этом все. Увидимся в понедельник. Всего доброго.

— Да уж, всего доброго, — процедила девушка в трубку сквозь зубы — Андрей Валерьевич нажал на кнопку еще до того, как она успела ответить.

— Ну? — набычившись, Владимир сидел в углу кухни с небольшой картонной коробкой из-под старой видеокамеры в руках. Уголок ее влажно поблескивал, — Что он сказал?

— Сказал, что примет нас в понедельник. Старый…

— Ну, давай без этого… У человека, знаешь ли, выходной. Я тоже был бы не рад, если бы меня сейчас выдернули на работу.

— Тебе что, совсем плевать? — тут же взвилась Женя, — Ты не понимаешь, что Агнии нужна помощь? Притом, срочно! Если это пустить на самотек… Я не хочу, чтобы наша дочь выросла в какую-нибудь Салтычиху! Мы — ее родители, и сейчас ответственность за все, что она сделает, ляжет на наши плечи.

— Думаешь, я этого не понимаю? Думаешь, мне не важно ее состояние, ее будущее? Хочешь — сядем в машину и поедем на Каширку прямо сейчас. Хочешь?

Женя невольно вздрогнула — вспомнилась нездоровая атмосфера детского отделения: истеричные выкрики, обколотые до состояния зомби малыши в пижамах и неистребимый запах мочи.

— Извини… Не хотела на тебя срываться. Я просто думала, что все это закончилось, что она в полном порядке, и вот, снова…

— Мам?, — Артем заглядывал в кухню, бледный и растерянный. — Там мелкая…

— Что, она вышла из комнаты? — нахмурился Владимир.

— Нет, она… Гудит. Очень странно. Слышите?

Все трое умолкли и посмотрели в потолок. Стало слышно, как с жужжанием пролетает по кухне муха, как звенит вольфрамовая нить в лампочке и, очень тихо, еле заметно полз вниз по лестнице какой-то гул. Он распространялся по стенам, резонируя от стоящих в сушилке тарелок, отражаясь от оконного стекла, прорываясь сквозь нависшее молчание. Атональный и негармоничный, этот звук вызывал щемящее чувство раздражения, и скреб, будто напильником, по кромке резцов, вызывал желание отмахнуться, точно вокруг вилась стая комаров.

— Ты…

— Я пойду проверю, — вскочила Женя и затопала по ступеням наверх. Артем же так и остался в дверном проеме, не зная, что делать дальше — возвращаться на второй этаж ему явно не хотелось.

— Артем! — позвал его отчим, — Пойдем, поможешь!

— Ага.

Он с готовностью кивнул, и вышел за Владимиром во двор.

По мере приближения к двери детской, гул становился все сильнее. Он то нарастал, доходя едва ли не до крещендо, то затихал почти не до комариного писка. Тональности менялись моментально, хаотично, бессмысленно, точно в палату к умалишенным попала сломанная губная гармошка, и те вырывали ее друг у друга из рук, стремясь излить в мир ритмы своих искалеченных душ.

Коротко стукнув в дверь, Женя почти вбежала в комнату. Гул тут же прервался. Агния смотрела на мать удивленно и ошалело, будто только проснулась. Она сидела на полу, похожая на куклу, раскинув в стороны ноги, а между ними валялась та самая, пахнущая собачьими лакомствами книга.

— Детка, ты… Что ты делаешь? — не сразу нашлась Женя. Ей почему-то показалось, что Агния не услышит ее, придется задать вопрос еще и еще раз, а потом тормошить, пытаясь вернуть в реальность из странного гудящего транса, но девочка отозвалась сразу:

— Я… читаю.

— А что ты читаешь?

Девочка ткнула пальцем в желтый томик с ветхими краями. Приблизившись, Женя присела на корточки, и взяла тонкую на поверку, в тетрадь толщиной, книжицу. Тут же под пальцами что-то принялось крошиться. Швы, беспорядочно пересекавшие обложку создавали впечатление какой-то кустарности — это был явно ручной переплет. Открыв первую же страницу, она к удивлению своему обнаружила обычные тетрадные листы в клеточку, сильно пожелтевшие от времени. Казенное, написанное обычной шариковой ручкой через трафарет, название гласило: «Весело погудим! Книга песен для глухонемых детей». Пролистав дальше, девушка с удивлением обнаружила, что страницы наполнены весьма странной нотной грамотой, чем-то напоминающей вид голосовых сообщений в мессенджерах: беспорядочный гребень тональностей. Те тоже были скрупулезно выведены по клеточкам от руки.

— Здесь песенки, мам, — пояснила девочка, — Странные, но интересные.

— Странные?

— Ну да, здесь и про космос, и про дары волхвов, про Благую Весть…

— Но как, ведь здесь нет… — «слов» хотела сказать Женя, но осеклась. Сейчас лучше не спорить по пустякам. Бросив быстрый взгляд на книжную полку, она тут же нашла объяснение этой странности — до боли знакомо голубел в окружении энциклопедий и атласов корешок детской Библии. Агния явно открывала ее сегодня. И откуда у убежденного коммуниста и атеиста в доме такой экспонат? Успокоившись, Женя вернула книгу дочери, — И как? Интересно тебе?

— Еще бы? Хочешь спою? — и, не дождавшись ответа, загудела, точно трансформатор. Глаза в мгновение стали стеклянными, лицо расслабилось, и только из горла лился непрерывный, какофонический гул. Лишь, спустя секунду, Женя поняла, что все еще держит книгу в руках, страницами к себе. Звук же, исходящий из девочки нарастал, делился, расслаивался, и вот, уже казалось, будто не ее дочь, а рассерженный пчелиный рой наполняет комнату хаотичными перегудами. Беспорядочный, неритмичный шум словно набивал голову густой стекловатой, царапая стенки черепа изнутри. Мысли путались, разваливались, едва появившись, разум пасовал перед этими первобытными, дочеловеческими звуками. Такие мог издавать бурлящий космический хаос перед тем, как сформироваться в время, пространство и материю. Легонько позвякивало оконное стекло, еле заметно моргала лампочка, подрагивали от несуществующего ветерка занавески, и дрожь эта передалась Жене, пробежала холодными пальцами по позвоночнику, врезалась липким языком в затылок, заставляла зубы отбить нервное стакатто. Книга выпала из рук, шлепнулась на пол, закрывшись. Агния тут же перестала гудеть, схватила книгу, отряхнула ее и сердито посмотрела на мать:

— Ты сама говорила беречь книги и не бросать на пол!

— Извини, детка. Что-то… — теперь, когда странный звук прекратился, Женя осознала, насколько глупым был этот… даже не испуг, а оторопь перед странной глухонемой песней, — Ты проголодалась?

— Нет, спасибо.

— Хорошо. Я еще зайду к тебе перед сном.

Она уже перешагнула порог комнаты, когда в спину донеслось:

— Мам?

— Что, принцесса?

— А что означает «познать мужчину плотско»?

Женя поперхнулась. Вот уж чего в детской библии Агния вычитать точно не могла. Она уже было развернулась, готовая начать материнское расследование — откуда такая информация могла просочиться в эту маленькую белокурую головку — но передумала, вспомнив советы Андрея Валерьевича — избегать конфликтных ситуаций. После недолгого ступора, она нашлась:

— Это значит, выйти за него замуж.

— Как ты за папу?

— Да, детка. Как я за папу.

Агния кивнула, открыла желтую книгу приблизительно на середине, и, прежде, чем Женя, закрыла за собой дверь, по комнате вновь разнесся гул, от которого заныли зубы.


***


Продолжение следует

Автор - German Shenderov


Показать полностью
12748

На границе

Когда мы с дочкой Кирой улетали в Армению, она подошла к делу серьезно. Если даже у нее, шестилетней, есть паспорт – значит, нужен и ее кукле Насте. Нарисовала «фотографию», вписала туда полное имя куклы – Анастасия Леонидовна Троицкая (не спрашивайте, не знаю, откуда эти отчество-фамилия).


И вот мы на паспортном контроле в Шереметьево, за стеклом – обычная хмурая тетка. Ну все мы их знаем, все их боимся – как советских гебистов боялись. Тетка берет паспорта – Киры и мой. Задает пару дежурных вопросов. Стучит в паспортах стальной машинкой: проходите.


Вдруг Кира говорит мне: «А как же паспорт Насти?». Она держала его в руках, она его приготовила. И я знаю, что надо быстро идти, сказать дочке, что за нами большая очередь, а Настю и так пропустят, это ж граница страны, здесь не женщины, а люди в погонах с холодными звездами. Тетка видит заминку: «Что такое?». Я понимаю, что это, блин, смертельный номер, но мы протягиваем розовенький паспорт Насти: тут вот у нас для куклы еще….

Тетка отвечает: «Так давайте, я посмотрю». И улыбается. Да, блин, она улыбается. Она действительно смотрит Кирину разрисованную бумажку, сложенную вдвое. Мало того, она говорит: "Сделаем как положено". И ставит в розовый паспорт свой розовый штампик. Вот этой стальной машинкой – штампик в кукольный паспорт. На государственной границе России. Где люди в погонах с холодными звездами.


Если бы не барьер и стекло – я бы эту женщину расцеловал.


©Алексей Беляков

1564

Детские новогодние подарки и взрослые сволочи

Через несколько дней наступит новый год. Обычно на Новый год взрослые приобретают детям подарки, в этом случае мы с женой тоже не исключения и поскольку детям очень понравился мультфильм "Холодное сердце", решили купить им 2 куклы, Эльзу и Анну.


В "Детском мире" как раз очень удачно в это время шла акция, сделали заказ, частично оплатили бонусами, срок доставки приходился на конец декабря. Сегодня в обед пришла смс о том, что заказ доставлен, можно приходить забирать. Через 3 часа после поступления смс, собрались, приехали. Ходим около стоек, где обычно складывают интернет-заказы, но не можем найти свой.


Обратились к сотруднику магазина за помощью, однако она тоже не смогла найти наш заказ. Проверяя заказ, сотрудник магазина сообщила, что наш заказ уже реализован, то есть мы его уже купили.  На наши возражения, что это не так, нас попросили пройти на стойку информации. В ходе разбирательств, выяснилось, что на куклу "Эльзу" очень большой спрос в преддверии праздников, их в наличии нет и до Нового года уже не будет.

При просмотре видеозаписей увидели, что всего через 2 часа после сбора заказа какая-то женщина оплатила наш заказ наличкой, забрала кукол и ушла.


Получилось, что не найдя нужную игрушку в отделе кукол, женщина спокойно прошла в отдел интернет-заказов, увидев, что там есть заказанные мной по акции и предоплаченные бонусами от "Детского мира" куклы, взяла их с распечаткой, в которой указаны мои данные, мой телефон, номер бонусной карты, размер скидки и оставшаяся сумма к оплате, после чего прошла на кассу, где ей беспрепятственно провели продажу, после чего она ушла, оставив нас без покупки, а детей без новогодних подарков.


Не знаю, есть ли хоть грамм совести у этой дамы, но всех остальных могу только предостеречь делать интернет - заказы в "Детском мире" перед праздниками, так как никакой гарантии того, что Вы получите свой заказ и сможете порадовать ребенка подарком, нет.


Ради справедливости отмечу, что бонусные баллы "Детский мир" вернул в течении пары часов, хотя это вряд ли заменит чувство полнейшего разочарования и необходимости в кратчайший срок найти соответствующую замену подарку.


Ну и куда ж без пруфов, оставлю ответ "Детского мира", которым они извиняются, "поздравляют с Новым годом" и возвращают баллы:

Детские новогодние подарки и взрослые сволочи Детский мир, Подарки, Кукла, Новый Год, Дети, Сволочи, Пригорает
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: