8

Пока живу — помню. Каширин Н.А. 5. КАРГОПОЛЬЛАГ часть 2

Автор мемуаров: Каширин Николай Аристархович 1918-1994

Озаглавлено: Пока живу — помню


1. АРЕСТ ч.1 Пока живу — помню. Каширин Н.А. 1.АРЕСТ ч.1

ч.2 Пока живу — помню. Каширин Н.А. 1.АРЕСТ ч.2


2. СПЕЦКОРПУС №1 Пока живу — помню. Каширин Н.А. 2.СПЕЦКОРПУС №1


3. ТЮРЬМА Пока живу — помню. Каширин Н.А. 3. ТЮРЬМА


4. СМЕРТНЫЕ КАМЕРЫ Пока живу — помню. Каширин Н.А. 4. СМЕРТНЫЕ КАМЕРЫ


5. КАРГОПОЛЬЛАГ часть 1 Пока живу — помню. Каширин Н.А. 5. КАРГОПОЛЬЛАГ часть 1


5. КАРГОПОЛЬЛАГ часть 2


Начальник Лухтонгского лагпункта старик Рогов явно опекал меня. Говорили, что у него сын в моих годах, лесоруб, погиб под лесиной. Когда еще платили деньги, он предлагал мне должность бригадира или десятника. Да разве можно было меня уговорить тогда, когда я ежедневно получал за работу не менее тридцати рублей? Когда упразднили эти льготы, я иногда работал десятником или бригадиром, но надолго меня не хватало. Я полюбил лесорубную работу. Поработаю с месяц десятником и прошу вернуть меня в лесорубную бригаду. Так и повелось: месяц десятником — и снова лесорубом

Хотя заготовка леса снизилась, каждый лесоруб делал столько, чтобы получить самую большую пайку хлеба. Начальству, конечно, этого было мало. В это время и появились у нас «красные кисеты». В других лагерях они были и раньше, но у нас появились с прекращением выдачи денег.


Обычно начальник лагпункта на разводе, высоко подняв шелковый вышитый кисет, в который высыпано две пачки махорки, заявляет:


— Кто сегодня больше всех заготовит древесины, тот завтра на разводе получит этот кисет.


Курево в лагерях всегда было дефицитом. И начиналось состязание в лесу: каждому курящему хочется заработать кисет. Много лесорубы давали лишних «кубиков» в этот день. И всего-то за 14 копеек: пачка махорки стоила 7 копеек.


Я по мере своего запаса курева тоже принимал участие в этом соревновании. Кисетов 10 выиграл. Табак высыпал в свой постоянный, а порожний новый дарил кому-нибудь из своей бригады.


Однажды со мной произошел курьезный случай. Начальник вынес на развод телячью шапку с хромовым верхом. На воле она была бы самой заурядной, но нам надоели стандартные арестантские матерчатые шапки. В этот день все работали, не считаясь с отдыхом и перекурами. На другое утро эту шапку надел я. Старую хотел выбросить тут же, но почему-то взял с собой. День отработал как обычно, до конца работы оставалось часа полтора. Решил отдохнуть.


— Слоненок, начальник лесобиржи заставил меня еще раз съездить за лесом, а ни у кого из лесорубов. Нет на воз. Может, выручишь? — подъехал один из возчиков.


Рядом со мной была делянка Васи Першина, а между нами согристое, болотистое место. На стороне Василия в болоте стояла старая сухая ель, а с моей стороны — огромная развесистая елка, окруженная большими, в пояс человека, кочками. Я подумал: все равно ее пилить — не сегодня, так завтра, к тому же ели как раз хватит на один воз. Подпилил я ель, и она пошла. В это время слышу крик Першина:


— Слоненок!!! Берегись!!! Берегись!!! Я оглянулся: на меня со свистом падает сухая ель. Она валила другое дерево, а та сучками зацепило сушину и сломило с корня. Мне просто некуда было деться, впереди валится моя ель, по сторонам и сзади кочки, а упасть между ними у меня не хватило ума. Я нагнулся спиной к падающей лесине, ударила она меня вдоль спины; и на спине переломилась. Ель отлетела вправо, я упал, влево.


Подбежали Вася Першин, бригадир, ближайшие лесорубы, хотели поднять.


— Не тревожьте меня, не трогайте! — говорю. Мне всегда было легче пересилить боль в неподвижности. Через некоторое время встал.


— Ребра-то хоть целы? — спрашивает бригадир. Я понагибался вправо, влево, вперед, назад:


— Целы.


Но смотрю — нет моей новой шапки. Поискали везде, но так и не нашли. Надел свою старую.


На другой день утром Вася Першин попросил меня разделать эту злополучную сушину — она легла на мою делянку, и мне легче было разделаться с ней. Ствол упал на пенек той ели, что я валил вечером. Здесь я нашел шапку: она лежала на пеньке, придавленная сушиной.


Зимой 1940 года к нам пришел этап исключительно из воров-рецидивистов. Они должны были следовать куда-то дальше, потому что у нас не было мест. Поместили воров в палатках, которые обнесли колючей проволокой, к выходу поставили часового. В выходной день двое или трое воров пошли в бараки азиатов и попались там на воровстве.


— Ур!!! — крикнули узбеки, туркмены. Четыре человека встали к дверям, остальные начали гонять воров по бараку, били, чем попало. Воры головами вышибали двойные рамы окон и вываливались на улицу. Азиаты высыпали наружу, из палаток спасать своих выскочили другие воры — и пошла потасовка. Дрались человек полтораста: тех и других примерно поровну.


Сбежалось начальство, вызвали взвод конвоя, стреляли залпами в воздух — ничего не помогала всё население лагпункта высыпало на улицу смотреть бесплатный спектакль.


Умный был старик Рогов. Увидел нашего бригадира, приказал быстро собрать всю нашу бригаду. Мы тут же собрались около Рогова.


— Если разгоните эту драку, завтра получите еще один выходной, — предложил он.


Ну как не согласиться? Все здоровые, молодые — почему бы не разгуляться?


Бригадир выстроил нас в одну шеренгу и сказал:


— По слову «три» врезайтесь в середину, бейте тех и других, пока не разгоним всех.


Для нас это было просто развлечением. Через пять минут драка окончилась. Убиты были пять воров, многих унесли в больницу. У нас пострадал один то кличке «Медвежонок» — это я в отместку за «Слоненка» стал награждать всех своих друзей кличками. Как ни странно, они приживались. У него под левым глазом сверкал роскошный «фонарь», предмет дружеских, немыслимых и фантастических шуток. Воров на другой же день куда-то этапировали.


Весной 1940 года вызвал меня Рогов:


— Ты ведь знаешь все летние вырубки. Нужно сжечь сучья, а то лесники покоя не дают. Возьмешь три бригады азиатов и с завтрашнего дня займись.


Летом сучья жечь нельзя, можно вызвать лесной пожар. Сучья складывались в кучи, а весной или осенью сжигались. На другой день я повел три бригады в лес. На месте определяли и направление ветра, каждый из сучкожогов обертывал берестой палку и поджигал ее. Одним фронтом мы стали поджигать кучи сучьев. Бригадиры следили за «линией фронта»: если где-то отставали, остальным нужно было ждать, иначе можно и людей изжарить.


К началу третьей недели в одной из бригад появилась молодая девчонка лет восемнадцати. Работала она на кухне и за какую-то провинность получила две недели общих работ.


Утром расставлю бригаду, проинструктирую бригадиров и идем с ней в лес. Собираем бруснику, клюкву. Сами едим и конвоиру оставляем, чтобы разрешал нам отлучки. Норма — восемь гектаров на человека. Чтобы получить большую пайку, нужно ожечь сучья на 9—10 гектарах. Ну, я и писал в нарядах по 10 гектаров. В общей сложности по нарядам у меня выходило, что мы сжигали в день минимум 800 гектаров.


К концу третьей недели главбух решил проверить мои наряды, и тут выявилась громадная приписка. Вечером меня вызвали к Рогову. В его кабинете сидел нарядчик.


— Ты что же это, подлец, делаешь? Ты что же делаешь, негодяй? Ведь ты половину Архангельской области огнем спалил! Все тебя по-человечески жалеют, а ты чем, платишь? Надо бы в карцер суток на 20 тебя запрятать. Завтра же гони его на лесоповал, подготовь десятника на поджог сучьев, — это уже нарядчику.


Я вышел в приемную и решил дождаться нарядчика: свой человек, заключенный, он иногда может сделать больше, чем начальник. Мне хотелось дня три еще побыть с этой девчонкой. Наконец, вышел нарядчик, и мы с ним быстро сговорились.


— Смотри, Слоненок, только на три дня.


— Ладно!


Два для прошли хорошо. На третий угораздило Рогова поехать с нами для определения места Нового лагпункта. На работу ездили на вагонетках мотовоза, сучкожоги сгружались первыми, лесорубы ехали дальше. Мотовоз остановился, три бригады азиатов сгрузились, понятно, и я с ними. Пошли к месту работы.


— Это что там за слон идет? — опросил Рогов.


— Это не слон, это Слоненок, гражданин начальник, — пояснил один из сопровождающих.


— Да я же его три дня назад снял на лесоповал. Остановить мотовоз!


— Иди, приведи его сюда, — приказал командиру взвода конвоя.


Ведут меня обратно под смех тысяч глоток лесорубов: все же знали, что я остался там из-за девчонки. Я, наверное, был красней кумача, а в глазах слезы от стыда. Подошли к Рогову. Он глянул на меня из-под насупленных бровей:


— Иди в свою бригаду.


Пока шел, с каждой вагонетки под хохот неслось:


Расскажи, Слоненок, как ты там любовь крутил? Бригадир дал мне крайнюю делянку. А я злой на себя и на всех, — пошел ломать тайгу без передышки. К вечеру разделался с сучьями, разрезал все стволы, сел на пенек, закурил и думаю: успею ли все это сложить? В это время возвращались из тайга начальники. Вышли прямо на меня.


— Ну, как работал, Слоненок? — опрашивает Кишкурный.


— Хорошо, гражданин начальник, — ответил я.


— Сколько человек у тебя в звене?


— Я работаю один, гражданин начальник.


— Ты что, один всё это напилил?


— Один, гражданин начальник.


Подошел бригадир, Кишкурный спрашивает у него:


— Сколько человек у Слоненка?


— Он после поруба работает один, гражданин начальник.


— Вечером зайдешь ко мне в кабинет, доложишь, сколько он напилил.


Вечером бригадир сказал, что меня вызывает Кишкурный. Когда я вошел в кабинет, там находились Рогов и нарядчик.


— Молодец, ты, Слоненок, молодец. Мы подумали и решили поставить тебя бригадиром на окорочные станки.


Бревна заключенные резали маятниковыми пилами на отрезки метровой длины, грузили на вагонетки и вручную подвозили к окорочным станкам. Из станка бревнышки вылетали ошкуренные, чистенькие. Снова на вагонетках их вывозили к бровке железной дороги и укладывали в штабеля.


Десятникам здесь был Яков Иосифович Нехамкин, еврей лет 30-ти — эрудированный, честный, готовый всегда прийти на помощь товарищу, даже рискуя потерять свое благополучие. Это был настоящий коммунист. При ближайшем знакомстве оказалось, что арестовали его в Верхнеуральске, где он был редактором районной газеты «Красный Уралец». После Третьякова Николая Андриановича он стал для меня вторым человеком, которого можно назвать настоящим другом, на которого можно надеяться, как на самого себя. Мы с ним близко сошлись, питаться стали вместе. Николая Сереброва к тому времени взяли в этап, и если бы не Нехамкин, я и отсюда со временем ушел бы на лесоповал. Правда, не обошлось у нас без небольшой перепалки.


Один раз я заметил, как он отрезал от одной из наших паек кусочек хлеба. После обеда преподносит папироску: курить у меня в это время не было. Я понял, что он сменял свой хлеб мне на курево. Я рассердился, хотя и был тронут. Зачем он должен лишаться хлеба из-за того, что я курю? Сказал: не надо этого, больше, а то я обижусь всерьез. Там более, что деньги у нас были, конвоир нам доверял, — мы ходили покупать молоко у местных жителей, ходили и в «зону» за так называемым премблюдом —булочками.


Однажды я ходил за молоком, Яша за премблюдом. Я пришел раньше, он чуть запоздал. Пришел и сразу говорит:


— Война, Коля!


Я сначала не поверил — с кем у нас может быть война? Японцам дали по зубам, с Германией — договор.


— С Германией, Коля. Они наплевали на договор. Сегодня утром бомбили многие города Украины, Белоруссии, далеко продвинулись на территорию СССР.


— Что же будет?


— Будет большая война, какой еще не видел мир. Но с Россией им все равно не справиться.


Я уже упоминал о конвоире Короле. Он был хорошим человеком, но много пил. Иногда, принимая бригаду у вахты, вместо обычного, «в пути следования шаг вправо, шаг влево считается побегом, оружие применяю без предупреждения», — он выходил вперед и под смех заключенных и хмурые взгляды начальства говорил:


— Ну, враги народа, за мной, — закидывал винтовку за плече и шел вперед, а бригада за ним.


С собой у него всегда была водка, а если ее не хватало, он посылал бригадира или десятника к себе домой на Лухтонгу, к жене: и та всегда высылала ему одну или две бутылки водки. Пользовались водкой и бригадиры.


Однажды Король напился до бесчувствия. Бригадир с десятником постелили пастель из телогреек, положили его и — винтовку рядом. На грех командир взвода охраны проходил по бригадам и наткнулся на спящего конвоира. Он забрал винтовку, а десятника послал с запиской к дороге, велел отдать ее первому же возчику, чтобы тот немедленно доставил в контору ОЛПа.


По дороге десятник встретил бригадира возчиков и все ему рассказал. Недолго думая, они решили выкрасть Короля. Выбрали время, когда командир ушел по фронту повала, схватили Короля за ноги и за руки и утащили к круглолежневой дороге. С первой же подводы скинули лес, погрузили Короля, — бригадир сам взялся за вожжи и вскачь помчал в Лухтонгу. Конвоира дорогой порастрясло, хмель из головы вылетел. Бригадир объяснил ему ситуацию, а вечером, когда пошли арестовать Короля, не нашли ни его, ни жены. Так он и исчез...


213-й лагпункт был уже выработан, там оставалось всего три лесорубные бригады. Готовили лес на сплав — рядом протекала небольшая речка Кубинка. Ежегодно весной с Лухтонги нас направляли недели на две на сплав. Там же содержали в заключении немощных старых людей. Там они жили, там и оканчивали свой жизненный путь. Среди них был один из Верхнеуральска — священник Половинкин. Приходя каждую весну на сплав, я поселялся у него в бараке.


Весной 1942-го мою бригаду расформировали на время сплава. Нехамкина временно перевели десятником на лесоповал, мы с Павликом Ахминым из Кыштыма попали в 213-й на сплав. Расположились рядом со стариками Половинкиными. Священник обрадовался нашей встрече. Кроме нас в бараке были еще три человека из моей бригады. Мы с Павликом на нижних нарах.


Однажды ночью проснулись от крика. Электричества там не было, одна керосиновая пятилинейная лампа тускло освещала барак. Слышу голос Половиикина: — Коля! Спасай!


Вижу, на верхних нарах вор Чайка отбирает у старика кошелек. Я прыгнул наверх, ударил Чайку, и он отпустил кошелек.


— Николай, сбрось клюки! — крикнул мне Павлик.


Высоко у потолка на маленьком стеллаже сушились заготовки для клюк. Я ударил кулаком по стеллажу, заготовки обрушились на пол, затем скинул Чайку, и Павлик принялся охаживать его клюкой. Спрыгнул и я. Все старики проснулись. За столом сидел один уралец из моей бригады и писал письма. Старики сказали, что он тоже связан с Чайкой. В две клюки «поучили» и его, пока не вырвался.


Старики указали нам еще на одного, Семена Найденова— здорового мужика лет 35-ти. Оказывается, они втроем уже успели «пощупать» кошельки некоторых стариков. Найденов — на нижних парах, бить неудобно: мешают стойки и укосины. Я нырнул туда и выкинул вора в проход между нарами.


На другой вечер направились мы с Павликом па прием к врачу с надеждой получить освобождение от работы. Когда я вошел в кабинет, то прежде всего увидел все цвета радуги на спине нашего уральца. Врач осматривал побои и диктовал сестре, что и как у него побито. Побои были серьезные, и врач с согласия потерпевшего хотел передать акт в следственные органы.


— Кто же это вас так разукрасил?


— Каширин и Ахмин с Лухтонги.


— Ладно, идите. Акт я завтра передам.


Уралец обернулся, увидев меня, смутился. Ушел. Врач спросил, на что я жалуюсь, как моя фамилия. Я ответил.


— Это вы так разуделали человека?


— Не одного, а трех, — отвечаю. И рассказал ему как эти «друзья» грабили стариков.


— Все равно, так нельзя, я не могу скрыть вас от следствия.


Я рассказал все Павлику, и мы решили, что нам необходимо немедленно быть на Лухтонге. Рогов и сам Кишкурный относятся ко мне хорошо. Расскажем, как все было, и они помогут.


Пришли к нарядчику — он был глухонемой — Павлик вытащил из кармана жестяную коробку с табаком, мы с нарядчиком закурили. Павлик взял на столе бумагу, карандаш и описал, что произошло прошлой ночью, что грозит нам, и попросил вернуть нас на Лухтонгу. Нарядчик прочитал и внизу приписал:


«Завтра на работу не выходите, после развода отправлю вас на Лухтонгу».


На другой день мы были на Лухтонге. Я пошел к Рогову и рассказал все, как было. К моему удивлению на Лухтонге уже все знали.


— Ну-ка, пойдем к начальнику ОЛПа.


Я и Кишкурному все рассказал.


— Надо спасать парией, — говорит он. — В следственном отделе все новые, с ними не договориться — нужно отправлять их в этап.


Пока мы были в 213-м, в Ерцево формировался этап исключительно из лучших молодых лесорубов. Куда? Нам не докладывали, но уж коль из лучших — значит, где-то надо пилить лес. Простился я с Яшей Нехамкиным, и на другой день нас этапировали в Ерцево. Там после медкомиссии из полутора тысяч лесорубов отобрали 1000.


В первых числах мая мы распрощались с Каргопольлагом и отдельным эшелоном по железной дороге направились в сторону Вологды…


...В начале апреля 1989 года я сделал запрос в Челябинское областное управление КГБ о судьбе Якова Иосифовича Нехамкина. Вскоре получил уведомление, что судьба его неизвестна, а дело передано в областную прокуратуру на реабилитацию. Дней через десять из областной прокуратуры мне сообщили, что дело Нехамкина для рассмотрения о реабилитации отослано в Свердловск, в прокуратуру УралВО.


Во второй половине мая я получил уведомление уже от Военной прокуратуры Краснознаменного Уральского военного округа. В нем сообщалось, что Нехамкин Яков Иосифович, 1909 года рождения, 13 мая 1989 г. реабилитирован.


В июне 1989 года Нехамкин по решению Челябинского обкома партии получил политическую реабилитацию.

Найдены возможные дубликаты

+3

минусы складывать сюда

раскрыть ветку 3
+1
Продолжения бы...
раскрыть ветку 2
+1

На сегодня больше не дает постить. Заходите завтра!

раскрыть ветку 1
+1
В мемориале вам руки не подадут
0
Быть того не может чтоб при Сталине реабилитировали
раскрыть ветку 1
0

Кто-то утверждает что реабилитировали?

Похожие посты
Похожие посты не найдены. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: