14

Пока живу — помню. Каширин Н.А. 3. ТЮРЬМА

Прошу прощения, что без предыстории

Автор: Каширин Николай Аристархович 1918-1994

Озаглавлено: Пока живу — помню

История деда моего родственника. Перепечатываю как есть. Будет прескорбно, если канет в Лету сей труд. Комментарий для минусов есть, мне плюсов не надо.


1.АРЕСТ ч.1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_1arest...

ч.2 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_1arest...

2.СПЕЦКОРПУС №1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_2spets...


3. ТЮРЬМА


Не помню, как меня привели в камеру. Раздеться не было сил: как был в шапке, валенках и шубе, так и повалился на койку. Не помню, как меня раздевали. Суток двое отсыпался. Встану, поем — и снова спать.

Меня еще долго держали в спецкорпусе и только в половине июля «черным вороном» доставили в один из бараков колонии ЧТЗ. Здесь коек не было, располагались на полу, рядами, голова к голове на своих вещах. Вши табунами бродили по полу, месяцами заключенные не были в бане.


Тут я не задержался: увезли в тюрьму. Нас сразу же направили в баню, вещи сдали в дезкамеру. После бани развели по камерам. Только в кошмарном сне можно увидеть, что в них творилось. Я чуть не упал, запнувшись о людей, сидящих возле двери у параши. Не знаю размера камеры и сколько там было людей, опишу так, как я все это увидел.


От входной двери справа и слева — сплошные нары. На нарах вплотную лежат люди, у каждого в ногах еще и сидят. Они меняются местами. Это самые привилегированные места. Под нарами тоже лежат вплотную — в ногах их сменщики. Это, если можно так назвать, привилегированные места 2-й степени. На небольшом столе и под столом — по четыре человека: по двое наверху и внизу лежат, скрючившись, по двое сидят в ногах. Это можно назвать привилегией третьей степени.


На полу рядами на своих вещах осужденные и ждущие приговора сидят спина в спину, а перед ними еще ряд лицом к лицу — так, что колено сидящего напротив входит между ног соседа и наоборот. На каждом только одни трусы. На ногах тапочки, или просто намотаны тряпки. Тюрьма была переполнена так, что голыми ногами на полу долго не выдержать — он был горячий.


В камере два окна, над каждым за два угла прочно закреплены одеяла. За два свободных угла «привилегированные на нарах» круглые сутки качали воздух, вскидывая одеяло кверху и с силой опуская вниз: по очереди, по сорок ударов.


Тех, что сидели на полу, не привлекали к этой трудовой повинности, так как очень трудно по коленям людей пробираться к нарам, и, вернувшись, он не нашел бы своего места — оно заплыло бы в тесноте распаренными телами сидящих.


Воздуха не хватало. Терявших сознание по коленям передвигали к двери. Коридорный на стук открывал дверь, хватал за руку потерявшего сознание и выкидывал его в коридор, иногда сдирая кожу о пол со спины или живота. Когда человек приходил в сознание, его вталкивали назад в камеру.


Привилегированные места занимали люди, сидящие здесь по году и более. Лица у них бледно-синеватые. Ни одно животное в таких условиях не выдержало бы и недели. Однажды зашел разговор о том, что сказали бы люди на воле, если б им рассказать, в каких условиях мы находимся. Все пришли к единому мнению, что этого человека привели бы вновь к работникам НКВД за клевету на советскую контрразведку.


Случись какая-либо эпидемия, тюрьма за короткое время превратилась бы в дом мертвых. Но высокое начальство, видимо, знало о подобной, опасности. В баню водили не реже, чем раз в неделю, с обработкой вшей в дезкамере. Прогулка была ежедневная.


На оправку выбегали не одевшись, стараясь не быть последними: последних звери-коридорные били ключами от камер, а ключи большие, тяжелые. И пожаловаться некому: кому какое дело, если и покалечит одного — двух врагов народа — они вне закона.


Некоторые распаренные, вбежав в туалет, бросались под кран с ледяной водой, простывали, покрывались сплошными фурункулами.


Утром приносили хлеб, староста камеры принимал его у двери и раздавал по списку, затем передавали баланду — жидкую, мутную, подсоленную водичку. Ложек, конечно, не было, но научились есть через край чашки так, что в ней не оставалось ни крошки. Сидя ели, сидя спали, сидя делились своими невзгодами.


По ту и другую стороны от меня сидели люди в сплошных фурункулах, из некоторых вытекала дрянь. По своей природе я человек чистоплотный и для меня это было великим испытанием. Да и боялся, что фурункулы перейдут на меня. Правда, Бог милостив, этого не случилось.


В таких условиях я встретил день своего рождения 27 июля 1938 года. Мне исполнилось 20 лет.


Вся обстановка, окружающая меня: теснота, гнусный воздух с запахом гниющих тел, зловонная параша, рукоприкладство дежурных по коридору, — все это действовало гнетуще. Лучше умереть, чем влачить скотское существование,


Я решил объявить голодовку. Товарищи объяснили, на кого нужно писать заявление. Я адресовал его прокурору области, копию — начальнику областного управления НКВД, копию — начальнику тюрьмы с требованием связи с семьей и немедленного суда. Это произошло в двадцатых числах августа.


Утром староста камеры возвратил обратно мою порцию баланды, а также пайку хлеба с написанным на клочке бумаги: «от голодающего Каширина». Через два дня по общему согласию мне предоставили привилегированное место под столом.


Голодал семь дней, на седьмые сутки вечером меня вызвали из камеры и привели в один из кабинетов тюрьмы. Там был представитель областного управления НКВД:


— Мы решили удовлетворить ваши требования и просим прекратить голодовку. Вот письмо вашей матери.


Действительно, по почерку я понял, что писала мать. Просила не беспокоиться о них, сообщила, что работает бухгалтером, что Вениамин бросил учебу и работает в колхозе на хуторе Каширинском, что они могут прокормить двух младших братишек.


— Суд вам будет на днях. Снимаете голодовку?


В камере началось обсуждение, как я должен вести себя на суде. Суды были редки, подавляющее большинство осуждалось заочно «двойками», «тройками», «особыми совещаниями». Кто советовал признать вину и получить 10 лет ИТЛ, — мол, иначе расстреляют. Кто советовал делать наоборот — отказаться от всего.


Я ждал, что скажет староста камеры, всеми уважаемый, умный человек. Но и он не знал, как поступить.


Мы уже привыкли к чудовищным обвинениям и содержанию. Никто не мог правильно посоветовать и не имел права на это, потому что мы не знали взаимоотношений следствий и судов, не знали, что происходит в стране. Возможно и суды под пятой НКВД?


В ночь с 4-го на 5-е сентября я видел сон: будто гляжу на себя в зеркало и вижу, что у меня окладистая борода и усы.


После завтрака открывается дверь.


— Каширин! С вещами — на суд.


В «черном вороне» встретил всех своих «однодельцев» Им тоже в камерах советовали не отрицать подписанного «дела», иначе расстреляют. Молчал только Дмитрий Малей.


Кто-то из них сообщил мне, что в одной из камер тюрьмы помер мой двоюродный дядя — Александр Владимирович Каширин. Ему в то время было за 50 лет, он изрядно был порублен в боях во времена революции — у него была разрублена челюсть, он с трудом ел. Ну, и на следствии, думаю, ему досталось.


В областном управлении НКВД заседала выездная сессия военного трибунала УралВО в составе трех человек и секретаря. С нами находились только конвоиры. Все, кроме Дмитрия Малея, признали себя виновными, путаясь в подробностях. Когда и где встречались, о чем говорили, что решали? Если бы это было на самом деле, то и тогда никто бы не запомнил даты встреч и темы разговоров, тем более, что этого не было. Как и все, я отвечал: не помню, когда было, не помню, о чем говорили. -


«Скорый и правый» суд удалился да совещание.


— Встать, суд идет.


По приговору Василию Абросимову и Григорию Горшкову «подарили» по шесть лет ИТЛ и по пять лет поражения в правах. Абросимову Михаилу — десять лет ИТЛ и пять лет поражения в правах. Ну, думаю, мне преподнесут лет пятнадцать. Нет. Меня приговорили к расстрелу.


Судьи в моих глазах повернулись слева направо по часовой стрелке на 360 градусов. Ко мне подошли три конвоира и вынули пистолеты. Дмитрия Малея освободили из-под стражи.


Впоследствии, в спокойной обстановке я, вспоминая детали суда, думал: а что было бы, если бы мы все отказались от подписанных помазаний? В лучшем случае, передали бы на пер вследствие, но конечный результат был бы тот же. Меня, как Каширина, не отпустили бы.


— Следуйте за мной, — сказал один из конвоиров. Двое пошли сзади меня. Завели в какой-то пустующий кабинет. Старший сел на стул у одной стены. Меня усадили у противоположной, двое встали по обе стороны двери, пистолеты держат в руках. Может быть, это является естественной защитой разума — временно уйти от кошмарной действительности — но, к удивлению, мне сильно захотелось спать. Я бросил шубу на пол, лег и тут же уснул глубоким сном. Проспал минут 20 или 30, проснулся и сел на стул:


«Нужно бежать. Если не сулит мне моя судьба вырваться из этого ада, то уж пусть я буду застрелен на ходу, в стремлении к свободе, к воле, и нечего ждать. Расстреляют — это бесспорно. Надо попроситься в туалет, умыться и на обратном пути броситься вниз по лестничным маршам. Если выберусь на улицу и встречу смерть там, ее легче будет принять, чем в каменных стенах».


— Мне нужно в туалет, — оказал я старшему.


— Минуту обождите, — ответил он и вышел из кабинета. Минут через пять вернулся: — Ну, идем.


Я вышел из кабинета и тут же понял, зачем он выходил. У каждой двери по коридору стояли солдаты с пистолетами в руках, а на выходе по маршам вниз, еще два солдата. Этот вариант побега — отпадает. Умыться мне не разрешили, и мы вернулись в кабинет.


Почему меня не увозят в тюрьму? Может быть, ждут ночи, чтобы вывести меня в то здание во дворе и хлопнуть? Действительно, зачем же меня везти в тюрьму, а потом обратно, чтобы привести приговор в исполнение? Нет смысла. Вот еще один вариант. Если меня повезут в тюрьму, «черный ворон» не сможет подойти прямо к дверям управления. Только выведут, тут же брошусь бежать по тротуару. Кстати, уже вечереет, а если повезут, на улице будет совсем темню.


Еще через полчаса вошел один из конвоя:


— Ну, давайте вашего.


В том же порядке повели меня на выход.


Внутренне готовлюсь: только выйдем, брошу свои узелок с пожитками в одного из конвоиров и сбегу.


Но глубокое разочарование постигло меня на выходе. Вплотную друг к другу по обе стороны стояли солдаты также с пистолетами в руках, образуя живой коридор до двери «черного ворона».


Когда я вошел в машину и увидел своих «однодельцев», спросил:


— Вас так же доставили?


— Нет, это только до твоего выхода они выстроились.


Попрощался с каждым по отдельности. Дмитрия Малея попросил, чтобы он передал моим родственникам, пусть подготовят мать и все ей расскажут. Зачем меня ждать? Раз переживут и постепенно забудут...


Приехали в тюрьму, всех развели по камерам, а меня оставили. Перебрали мои вещи, отняли все металлическое, отрезали пуговицы и повели в камеру смертников.


Вариантов к побегу больше не было, осталось ждать лишь исполнения приговора.

Найдены возможные дубликаты

0
Где можно найти продолжение?
раскрыть ветку 1
+2

Рукописи хранятся в семейном архиве. Автор мемуаров печатался в одной из газет г.Магнитогорска. В сети этого пока нет. По мере набора буду выкладывать.

0

минусы складывать сюда

-1

такие вещи нельзя забывать, чтобы не повторять ошибок.

Читать интересно, но сначала поставил минус, думал, художественная история.

Но раз это действительно биография, держите плюс.

Правильное дело делаете, автор поста.