Под знаком Maana. Часть первая. Тень собора⁠⁠

Глава 8. Асьенто

Три дня Алесь провёл в подготовке, которую Кармела назвала «очищением перед рождением». Ему было запрещено есть мясо, соль и сахар. Только пресный рис, варёные овощи без приправ и вода — много воды, потому что тело должно было стать проводником, чистым, как русло пересохшей реки в ожидании дождя. Он спал на полу, на циновке, в комнате без окон — той самой, где прежде хранились травы. Травы убрали; остались только белые стены и запах лаванды.

Кармела приходила дважды в день. Она не учила его новым вещам — только спрашивала. О детстве. О матери. О женщинах, которых он любил. О его страхах. Алесь отвечал, сначала с трудом, потом всё легче, и с каждым ответом из него будто выходил какой-то застарелый яд, копившийся десятилетиями. Он плакал — впервые с детства, — и не стыдился слёз. Кармела сидела рядом и молчала, и это молчание было целительнее любых слов.

На третий вечер она сказала:

— Завтра. Будь готов.

Алесь не спал всю ночь. Не от тревоги — от предвкушения, похожего на то, что испытывает спортсмен перед главным стартом или солдат перед боем. Он лежал на циновке, смотрел в потолок и мысленно перебирал всё, что привело его сюда. Собор Гаваны. Кокос на алтаре. Стук в ночи. Тётя Кармела. Танец. Золотой свет Очун. И теперь — посвящение. Асьенто. Коронация. Рубеж, после которого он перестанет быть Александром Ковальчуком, инженером-строителем, и станет кем-то другим.

Кем — он пока не знал.

Утро четвёртого дня началось в четыре часа. Солнце ещё не встало; за окном было темно и тихо, только где-то вдалеке лаяла собака. Кармела вошла в комнату с масляной лампой и белым свёртком в руках.

— Вставай. Пора.

Он поднялся. Она развернула свёрток — внутри была одежда: простые белые штаны, свободная белая рубаха и белый головной платок. Всё из грубого хлопка, без единого украшения.

— Сними всё, что на тебе, — велела она. — Даже кольцо.

Алесь стянул с пальца серебряное кольцо матери — то самое, которое когда-то грелось и пульсировало, а теперь сидело спокойно и прохладно. Он положил его на тумбочку и переоделся. Белая ткань пахла сушёными травами и чем-то ещё — может быть, дымом церемониальных костров, может быть, временем.

— Теперь иди за мной.

Она привела его в комнату, которую он ни разу не видел за всё время, что жил в доме. Дверь в неё всегда была закрыта, и на вопрос Алеся Кармела однажды ответила: «Там спят ориша. Не буди раньше времени». Теперь дверь была открыта.

Комната оказалась просторной — неожиданно просторной для старого колониального дома. Пол был выложен плиткой, стены выбелены, в углах стояли горшки с растениями, которых Алесь не узнал. В центре, на возвышении, покрытом белой тканью, стояла большая глиняная супница — сосу́д для ориша. Рядом с ней лежали раковины каури, ожерелья из разноцветных бусин, пучки трав, медный колокольчик и большой, искусно вырезанный деревянный гребень.

Вокруг собрались люди — те же, что были на церемонии призыва: пятеро мужчин, семеро женщин, все в белом. Среди них Алесь с удивлением заметил Мигеля. Тот стоял в углу, серьёзный и сосредоточенный, без своей обычной улыбки, и держал в руках небольшой барабан.

— Ты тоже участвуешь? — шёпотом спросил Алесь.

— Я же говорил, у меня вся семья в сантерии, — так же шёпотом ответил Мигель. — Я крещёный, но не посвящённый. Но сегодня я помогаю. Стой спокойно, amigo. Это твой день.

Кармела заняла место у алтаря. Она была в белом тюрбане и белом платье с синей каймой — цветах Йемайи. В руках она держала ту самую тыквенную погремушку, которую Алесь видел на первой церемонии.

— Александр, — произнесла она громко, и это имя — его паспортное, официальное имя, которое он сам почти забыл за эти недели, — прозвучало странно и чуждо, как имя незнакомца. — Ты пришёл сюда по своей воле?

— Да, — ответил он.

— Ты пришёл, чтобы отдать себя ориша?

— Да.

— Ты понимаешь, что с этого дня твоя жизнь больше не принадлежит тебе?

Он помедлил — ровно на один вдох. Потом сказал:

— Да.

— Тогда начнём.

Она кивнула женщине с суровым лицом — той самой, что приносила погремушку в прошлый раз, — и та начала петь. Низкий, глубокий голос заполнил комнату, и Алесь почувствовал, как пространство начинает меняться. Это было похоже на медленное погружение в воду: свет становился мягче, звуки — глуше, время — тягучее. Остальные подхватили песню, и скоро вся комната вибрировала от многоголосого хорала.

Кармела взяла медный колокольчик и позвонила — раз, другой, третий. Чистый, пронзительный звук разрезал воздух, как лезвие.

— Мы призываем тебя, Очун! — произнесла она по-испански. — Приди и прими своего сына!

Алеся подвели к алтарю и поставили на колени. Перед ним была глиняная супница — сосу́д ориша, в котором, как он знал из книг и разговоров, будут жить священные камни, олицетворяющие присутствие божества. Рядом лежали предметы: мёд, золотые монеты, зеркальце, гребень, веер из павлиньих перьев — всё, что любит Очун.

Женщина, стоявшая слева, взяла Алеся за голову и мягко наклонила её вперёд. Кармела зачерпнула ладонью воду из стоявшей рядом плошки и окропила его лоб, затылок, плечи.

— Водой реки Огун мы смываем с тебя прошлое, — сказала она. — Отныне ты — не тот, кем был. Ты — ребёнок Очун.

Она взяла нож — небольшой, с костяной ручкой — и сделала лёгкий надрез на его левом предплечье. Алесь не почувствовал боли; только тепло, разливающееся от ранки. Несколько капель крови упали на камни, лежавшие в супнице. Затем Кармела взяла маленькую прядь его волос, отрезала и положила туда же.

— Кровью и волосами ты связан с ориша. Она узнает тебя. Ты узнаешь её.

Началась собственно коронация. Кармела взяла со стола ожерелье — крупные янтарные бусины, перемежающиеся золотистыми раковинами, — и надела его на шею Алеся. Потом — браслеты на запястья, тонкие золотые кольца с крошечными колокольчиками. Потом — головной убор, белый с жёлтой вышивкой, плотно обхвативший лоб.

— Это твои элеке, — сказала она. — Ожерелья ориша. Они — твоя защита и твой знак. Отныне ты носишь их, и каждый, кто знает, увидит: этот человек принадлежит Очун.

Она взяла гребень и расчесала его волосы — медленно, ритуально, — а затем возложила ему на голову ладони.

— Я короную тебя, — произнесла она. — Прими свою ориша. Прими свою судьбу.

И тут начался танец.

Барабаны — Мигель и ещё двое мужчин — зазвучали в полную силу, и ритм, который они создавали, был не похож ни на что, что Алесь слышал прежде. Он не просто звучал в ушах — он резонировал в костях, в крови, в самом сердце. Алесь почувствовал, как его тело поднимается, и не стал сопротивляться. Он знал: Очун снова пришла.

На этот раз она не говорила с ним. Она просто была — в каждом движении, в каждом вздохе, в каждой капле пота, стекающей по лицу. Он танцевал, и танец был диалогом: вопрос и ответ, вызов и принятие, страх и любовь. Он кружился, и мир кружился вместе с ним, и на какое-то бесконечно долгое, бесконечно короткое мгновение он перестал быть собой, перестал быть кем-то отдельным от реки, от мёда, от золотого света — стал этим светом.

А потом — тишина.

Он лежал на полу, тяжело дыша, и смотрел в белый потолок. Над ним склонилась Кармела. Её глаза сияли.

— Встань, — сказала она. — Теперь ты — сантеро.

Он встал. Ноги держали нетвёрдо, но внутри было спокойствие — такое глубокое, какого он не испытывал никогда в жизни. Он оглядел комнату: мужчины и женщины в белом смотрели на него с уважением и теплотой. Мигель, отложив барабан, вытирал глаза рукавом рубахи.

— Ты чего? — спросил Алесь.

— Пыль, — Мигель шмыгнул носом. — Тут просто пыль. Не обращай внимания.

Кармела взяла его за руку и подвела к алтарю.

— Смотри, — сказала она. — Это твой сосу́д. Твоя Очун. Ты будешь заботиться о ней, а она — о тебе. Кормить, поить, украшать, спрашивать совета. Она теперь — часть тебя, а ты — часть её.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Пока — отдыхать. Ты теперь ийаво. Новорождённый. Первые семь дней ты будешь соблюдать особые правила: носить только белое, есть простую пищу, избегать зеркал. Твоя душа ещё не привыкла к новому телу. Дай ей время.

— А потом?

— А потом, — Кармела улыбнулась, — ты начнёшь учиться по-настоящему.

Вечером, когда гости разошлись, а Мигель ушёл к очередному кузену (на этот раз — праздновать), Алесь сидел во дворе под манговым деревом. На нём была белая одежда, на шее — янтарные бусы, на голове — белый платок. Он смотрел на звёзды, незнакомые и яркие, и думал о том, что всего месяц назад он был человеком, который верил только в чертежи и расписания. Теперь он верил в то, чего не мог измерить, — и это не делало его слабее. Наоборот.

Он достал из кармана блокнот — тот самый, в котором записывал впечатления о соборах, — и открыл последнюю страницу. Там, среди разрозненных заметок о травах и именах ориша, была запись, сделанная месяц назад: «Если ты не веришь в магию, это не значит, что магия не верит в тебя».

Он улыбнулся, перевернул страницу и написал:

«Асьенто. Сантьяго-де-Куба — Тринидад. Я — сантеро. Очун — моя мать. Элеггуа — мой проводник. Предки — моя защита. Дальше будет новый путь. Возможно — домой. Возможно — дальше. Но я больше не один».

Он закрыл блокнот, поднял глаза к небу и прошептал:

— Спасибо.

Лёгкий ветерок качнул ветви манго. Где-то далеко, в темноте, зазвучали барабаны — не тревожные, не зовущие, а спокойные, убаюкивающие, как колыбельная. Алесь закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что он именно там, где должен быть.

В доме, над боведой, ровным светом горела белая свеча. Вода в семи стаканах чуть заметно дрожала — от шагов Кармелы, которая, напевая, мыла посуду на кухне. Всё было на своих местах. Всё было так, как должно быть.


Конец восьмой главы и всей повести.