Дубликаты не найдены

+9
раскрыть ветку 1
0

ой...

Иллюстрация к комментарию
+4
Это очень очень очень очень очень очень очень очень очень очень очень старая картинка...
+2
Иллюстрация к комментарию
+1
Иллюстрация к комментарию
раскрыть ветку 1
0
ДревнеАтлантический баян.
+1

Сначала не понял, а потом мурашки.

+2

Это Оля и Яло

0
Фотожоп однако
Похожие посты
191

Комната

Я уже с трудом вспоминаю то время. Тогда я жил в большой двухкомнатной квартире вместе с мамой, дедушкой и бабушкой. Точнее, для взрослых квартира была трёхкомнатной – но не для меня.


Дверь, ведущая в одну из комнат, не имела в себе замка, но до поры до времени я был слишком послушным (или трусливым) ребёнком, чтобы её открывать. Родители сказали не открывать – ну и не буду, разве стали бы они мне запрещать это делать просто так? Когда я спрашивал особенно настойчиво, они говорили, что там, якобы, живёт дракон и не хочет, чтобы его беспокоили.


Порой я сам себя начинал дразнить – вставал недалеко от двери, так, чтобы мама ничего не заподозрила, и пялился на неё, пока не вымотаюсь окончательно.


Я плохо помню свою маму. Более того, я совершенно не понимаю, по какой логике тогда все действовали. В квартире была такая комната – и никто, кроме членов нашей семьи, об этом не знал? Довольно удивительно, но у нас в квартире ни разу не было никого, кроме маминых друзей. Если только мне не изменяет память...


Дедушку и бабушку я не помню совсем. Они сохранились у меня в памяти скорее как голоса и смутное ощущение радости от общения с ними.


Вообще, тогда я был почти постоянно счастлив. Постоянно находил повод порадоваться. Почти всегда был занят чем-то интересным. Как же я завидую шестилетнему себе!


Несложно догадаться, что однажды я всё-таки передразнил себя, не смог сдержаться и залез в ту комнату.


Я дождался, пока мамины родители уйдут из квартиры, а сама она станет мыть посуду, и, скрываясь за шумом крана, приоткрыл дверь. В первую секунду я не увидел там ничего необычного, но в следующий миг понял, что вижу перед собой точную копию комнаты, где спали мы с мамой.


Я прошёл внутрь. Было очевидно, что эта комната не может полностью повторять нашу – ведь тогда должен быть кто-то, кто постоянно переставляет здесь вещи так же, как переставляем их мы. А такого человека в нашей семье не было – взрослые и сами не ходили в комнату, по крайней мере при мне.


Похвастаюсь: ребёнком я был довольно сообразительным, не то что сейчас. Поэтому я сразу решил провести один эксперимент – пойти в комнату, передвинуть там, допустим, стул, и посмотреть, изменится ли что-нибудь здесь. Мама, наверно, ещё и половины посуды не вымыла, так что пока я мог спокойно здесь разгуливать.


Ну как спокойно. Я уже понял, что что-то с этой комнатой не так, но по крайней мере опасности это для меня не представляло.


Я вышел из комнаты и тихонько, как мне показалось, притворил за собой дверь. Однако сию же секунду из кухни раздался встревоженный возглас: «Дима, что ты там делаешь?!»


Через пару секунд в другом конце коридора показалась женщина, которую я никогда раньше не видел. Сначала я испугался, но тут же нашёл разумное объяснение – она была маминой подругой и вошла, пока та мыла посуду. А я этого не услышал из-за шумящего крана.


Только вот как мама услышала, что я лазил в комнату? Она ведь была очень близко к крану. Стоп. А это точно был мамин голос?


- Вы кто? – робко спросил я.


- Дима, хватит! – она подошла ко мне и положила руку на голову. – Иди, занимайся дальше.


Вода на кухне всё ещё текла, но звона посуды больше не было слышно.


- А где мама? – на всякий случай спросил я.


- Дима, не надо меня так пугать, пожалуйста! – женщина взяла меня за плечо и подвела ко входу... в ту самую комнату, из которой я только что вышел!


Это было ещё более странно. Похоже, пока я находился в комнате-копии, она превратилась в оригинал.


Я вырвался и забежал на кухню. Кран тёк, посуда почти вся была помыта, а вот мамы нигде не было.


- Где мама?! – истерически крикнул я и побежал в комнату.


- Дима, хватит! – женщина повысила голос. – Я твоя мама, а теперь прекрати капризничать и иди в комнату!


Так я познакомился со своей новой мамой, которую никогда не любил так, как прежнюю, и к которой вечно относился с недоверием.


Когда я провёл в этом мире несколько дней, я понял, что изменилась не только мама. Теперь у меня появился и отец, весь день проводящий на работе, а вот дедушки с бабушкой – не было... Об этом я, пожалуй, жалел сильнее всего. В моей жизни никогда не было никого добрее их.


Некоторые люди совсем не поменялись – например, один наш сосед. Дома вокруг стояли, на первый взгляд, те же – хотя теперь я не знаю, изменились ли они хоть как-то, потому что до перемещения сюда особо не обращал на них внимания.


Вскоре я понял, что если буду «корчить непонимающего», то родители будут водить меня по всяким психологам, станут плохо относиться... Поэтому я притворился, будто ничего странного не произошло.


Но в один день я всё-таки сбился с ритма. Его я запомнил, пожалуй, лучше любого другого из жизни.


В квартире, куда я попал, сохранялась та запретная комната – и я всё норовил снова в неё войти, чтобы вернуться назад. Сначала боялся, потом желание стало становиться всё сильнее... Но, как я говорил, я был довольно послушным ребёнком, и второй раз нарушить запрет всё-таки не решался.


И тогда я решил спросить у мамы, можно ли туда зайти – вдруг, раз она поменялась, запреты поменялись тоже?


- Нет, туда нельзя заходить, – ответила она.


- А почему? – я спрашивал это уже тысячу раз у предыдущей матери, но всё-таки решил спросить и у этой.


- Там раньше жил твой старший брат. Когда он вернётся домой через много лет, то хочет найти свою комнату такой, какой её оставлял.


Больше она говорить на эту тему не стала. Позже я узнал, что действительно – у меня был старший брат, уехавший жить в США и учившийся там в каком-то институте. Несколькими годами позже, когда родители стали оставлять меня дома одного, я даже рискнул в ту комнату зайти – но ничего не произошло. Это была самая обыкновенная комната, лишь немного напоминающая мою.


Брат до сих пор так и не приехал.


Но в тот день, когда я обдумывал мамины слова, я много что понял. Или не понял.


Когда мама объясняла мне, почему в комнату нельзя заходить, она говорила это медленно, размеренно и довольно добрым тоном. Как будто в первый раз.


Мог ли другой я, прожив с ней шесть лет, ни разу не спросить о причине этого запрета? Разумеется, не мог.


Вывод? Я не знаю. Предположить, что другого меня, который жил с этими родителями раньше, не было – глупо. Получится какой-то заговор, в который вовлечено несколько человек с непонятной целью. А другие гипотезы? Что вообще здесь может происходить?


Моих родителей уже нет в живых. Я до последнего не решался спросить у них о том времени, когда я жил в предыдущей, тёплой и радостной семье, до шести лет. И о том, что они делали всё это время... Я боялся их.


Я не знаю, что со мной тогда произошло. Я не знаю, кто на самом деле такие мои якобы «родители».


Но я точно знаю, что с этим миром что-то не так.

Автор: Gbl 

Показать полностью
622

Этот малыш постоянно вылазил из своей кровати, чтобы спать вместе с псом на его подстилке

Перевод в комментариях (пост не разрешил вставить его позже, слишком много букав)).

Отсюда - https://redd.it/iwvmxw

600

Первый

— Папа, там звезда упала!


Едва успеваю поставить сериал на паузу, прежде чем Тимофей хватает за руку и тащит к себе комнату. Подпрыгивает и оглядывается на каждом шагу, будто могу испариться, если не проследить.


— Смотри, вон там! — тычет пальцем в стекло, указывая куда-то в темноту.


За окном ночной город с высоты седьмого этажа: миллионы огней, километры шума и неона. Ползут по дорогам машины, перемигиваются витрины, перекрикиваются владельцы собак в парке.


— Прям звезда упала? — спрашиваю.


— Да! Большая и светящаяся, вниз полетела и вон там исчезла! Упала!


Один из множества минусов быть взрослым — это потерять умение вот так искренне захлебываться восторгом от простых вещей.


— Тебе же десять лет, должен уже знать, что звезды не падают. Можешь представить, что произойдет, если с Землей самая настоящая звезда столкнется?


Тимофей устало закатывает глаза. Тон сменяется с восторженного на терпеливый, будто приходится разъяснять очевидные вещи неразумному малышу:


— Ну папа, я имел в виду метеорит, что ты к словам придираешься? Он прям с неба рухнул, светящийся! Совсем как в фильмах!


Делаю вид, что задумчиво рассматриваю темноту над крышами, куда показывает палец Тимофея.


— Ну круто, конечно, — говорю. — В следующий раз успевай снять на мобильник, мне же тоже посмотреть хочется.


Когда разворачиваюсь к двери, он тут же снова повисает на руке:


— Ну папа! Там метеорит упал!


— А я-то что теперь сделаю? — удивляюсь. — Упал и упал.


— Поехали туда!


А, вот к чему все.


— Зачем туда ехать?


— Чтобы у меня был кусок метеорита!


— Зачем тебе кусок метеорита?


Хитрые глаза мечутся из стороны в сторону, пока не рождается обезоруживающая идея:


— Маме подарю, когда с санатория приедет!


Усмехаюсь, кивая на разбросанные по комнате игрушки:


— Мама больше обрадуется, если ты порядок наведешь.


Топнув от досады, Тимофей принимается ныть:


— Ну папа! Такое раз в жизни случается, давай съездим, пожалуйста! Знаешь, как мне хочется?


Заметив проблеснувшие слезы, я чешу подбородок:


— Куда ехать-то?


Снова подскакивает к окну, чтобы тыкнуть пальцем:


— Вон туда, я же сказал!


— За аэропортом? Это же вообще за город тащиться!


— Конечно, за город, где ты видел, чтобы метеориты падали в городе?


— Может, тогда лучше с утра? Куда мы поедем на ночь глядя?


— К утру там уже кто-нибудь побывает, и мне ничего не достанется! Думаешь, я единственный заметил?


Слезы мгновенно сохнут, когда он понимает, что я окончательно сдался.


Поздним вечером пробок на дорогах нет, поэтому путь получается совсем недолгим. Тимофей ерзает на сиденье, ежеминутно высовываясь в окно, но холодный осенний ветер тут же загоняет его обратно. Когда проезжаем аэропорт, я говорю:


— Если мама узнает, что я возил тебя за город почти ночью, пострадаем оба.


— Да не узнает она, — отмахивается Тимофей, не сводя глаз с раскинувшейся вокруг тьмы.


Освещения здесь нет, только свет фар, поэтому трудно разобрать что-нибудь по сторонам дороги. Не следовало идти у ребенка на поводу и ввязываться в приключение, потому что в потемках найти метеорит просто невозможно, даже если он на самом деле есть. Что ж, жизненные уроки никто не отменял — разочаровывающий выезд нам обоим пойдет на пользу.


— Вау, смотри! — выдыхает Тимофей, вырывая меня из невеселых мыслей.


Темнота не такая уж густая — над травой в нескольких метрах от дороги парят белые огоньки. Тут же съезжаю на обочину и глушу мотор, не сводя взгляда со странного явления. Их тут десятки или даже сотни, рассыпаны вокруг будто крупный снег. Когда мы выходим из машины и осторожно ступаем по земле, маленькие сияющие частички разлетаются в стороны как одуванчиковый пух, но скоро возвращаются обратно, мелко подрагивая и расплескивая блеклый свет. Кажется, следуют за нами, рассматривая незваных гостей.


— Далеко не уходи! — говорю, когда Тимофей убегает вперед, и он только утвердительно мычит, распугивая неведомых светлячков.


Воздух пахнет странно — скорее неприятно, чем наоборот, но я не уверен, потому что запах то и дело ускользает, не давая определиться.


Нога упирается во что-то твердое, и я осторожно наклоняюсь, чтобы увидеть кусок черного металла с острыми краями. Огоньки огибают его как стая маленьких рыбешек. Это позволяет различить другие островки темноты вокруг — таких железяк тут разбросано не меньше дюжины, от совсем маленьких до больших как лист ватмана.


— Это обломки корабля! — кричит откуда-то со стороны Тимофей. — Из космоса!


Хочу верить.


Немного посомневавшись, поднимаю один, чтобы разглядеть лучше. Теплый металл пульсирует как живой, напоминая кожу, но на ощупь твердый и жесткий. Подношу к лицу, и в нос тут же бьет этот ускользающий незнакомый запах, смесь падали и жженой резины. В голову не приходит ничего, что могло бы пахнуть также, и это не вызывает доверия. Лучше не иметь дел с тем, чего не знаешь.


Отбросив обломок в сторону, я окликаю:


— Тимка, ничего не трогай! Пошли отсюда!


Оглядываюсь, пытаясь понять, куда он убежал. От огоньков рябит в глазах, будто я оказался посреди озера, отражающего ночные звезды. Кажется, сделаешь неосторожный шаг — и тут же провалишься в холодную воду так, что никто не вытащит. Щурюсь в сторону включенных фар и только тогда различаю Тимофея — стоит рядом с машиной, терпеливо дожидаясь меня. Хоть иногда бывает послушным.


— Ничего не уволок? — спрашиваю, подходя ближе и бегло хлопая по карманам его куртки. — Тут как-то слишком странно, лучше оставить все как есть и вызвать полицию. Позвоню дяде Коле.

Он только кивает, широко раскрытыми глазами глядя на остров сияющих огней.


Когда добираемся до дома, на часах половина первого. Я отправляю Тимофея в постель, а сам закрываюсь у себя в спальне. Брат берет трубку после четвертого гудка.


— Не поздновато для звонков? — это вместо приветствия.


— Ты мне сейчас нужен как полицейский, — говорю.


Трубка вздыхает:


— В такие моменты я жалею, что работаю в полиции.


Невольно усмехаюсь:


— Если бы пошел в медицину, как я, таких моментов было бы гораздо больше.


— А ты и рад лишний раз пожаловаться, — смеется. — Ладно, что у тебя там?


Покосившись на дверь, чтобы убедиться, что закрыта плотно, я шепчу:


— Кажется, мы нашли следы инопланетян.


Долгая пауза, а потом:


— Вы... что?


— Только не перебивай! И не смейся! Тимка в окно заметил, как что-то упало с неба за аэропортом, и мы поехали посмотреть. А там какое-то непонятное свечение и обломки странного металла. Я в этом не шарю, но выглядит очень необычно, как минимум следы какой-то аварии или катастрофы. Хотел позвонить в полицию, но если это все какой-нибудь обычный криминал, нас же потом затаскают как свидетелей, понимаешь? Поэтому решил тебе сказать.


Почти минута проходит в молчании, а потом Коля медленно отвечает:


— Я могу посмотреть, конечно, но сейчас ночь.Ты уверен, что это настолько срочно?


— Не знаю. Но это все слишком уж странно, и еще Тимка сказал, что это мог заметить кто-нибудь другой и тоже поехать смотреть.


— Ну хорошо, — тянет Коля. — Позову кого-нибудь из парней, скажу, что анонимное обращение.


Как найти то место?


— Ты точно не проедешь мимо, там все сверкает как гирлянда.


— Это действительно странно.


— Сообщишь, если что-то интересное?


— Разумеется.


Некоторое время сижу на кровати, глядя в пустоту. Надо ждать звонка, потому что Коля обязательно перезвонит. То, что мы увидели за аэропортом, явно из разряда «что-то интересное». Вот только сколько ждать? Час, два? Может, вообще до утра? Усталость прошедшего дня давит, будто на плечи забрался жирный кот. Наверное, можно хотя бы прилечь, главное — не закрывать глаза.


Не снимая одежды, я опускаю голову на подушку, и сон тут же накрывает тяжелой волной.


Разум захватывают смутные сновидения, где зеленые человечки качаются вокруг меня в ритуальном танце. У них зеленая кожа и длинные тонкие пальцы. Поначалу кажется, что вокруг настоящие звезды, но потом становится ясно, что это крохотные парящие огоньки кружатся, имитируя созвездия, а за ними только густая непроглядная тьма.


Сон разбивается об смутное тревожное ощущение, и я открываю глаза. Свет полумесяца льется через незанавешенное окно, совсем слабый, но его хватает, чтобы различить худой человеческий силуэт у изголовья кровати. Спросонья я успеваю испугаться, прежде чем до уставшего мозга доходит, что это всего лишь Тимофей.


Приняв сидячее положение, включаю прикроватный светильник и потираю глаза.


— Ты чего? — спрашиваю. — Тоже инопланетяшки снились?


Тимофей не отвечает. Руки по швам, спина прямая — точь-в-точь солдат на построении. Глядит внимательным взглядом, чуть приоткрыв рот. Только сейчас до меня доходит, что с того момента, как мы вернулись в машину, он не произнес ни слова. По спине пробегает холодок, в горле встает тяжелый ком.


Шепчу:


— Что ты там увидел?


На тумбочке гулко вибрирует телефон, и я вздрагиваю. Тимофей не реагирует.


Звонит Коля.


— Да?


— Что случилось с Тимкой? — голос в динамике дрожащий и взволнованный, почти на грани истерики.


— В смысле?


— Почему ты не сказал?


Спрашиваю, с испугом глядя в глаза сына:


— Не сказал о чем?


— Мы нашли тут его тело! — Коля срывается на крик. — Он мертвый! Почему на нем нет одежды?


С упавшим сердцем рассматриваю ребенка в своей спальне. Это Тимофей: его глаза, нос, уши, губы, волосы. Но он никогда раньше не смотрел таким взглядом — изучающим, оценивающим, взрослым. Чужим.


Сбрасываю звонок, смутно надеясь, что мальчик не различил, о чем говорил Коля. Поднимаюсь на ватные ноги, руки трясутся так, что телефон едва не вырывается из пальцев. Внутри все будто перерублено мясорубкой, все перемешалось: страх, непонимание, нежелание верить услышанному.


— Мне надо ехать, — говорю. — Помочь дяде Коле. Побудешь дома один?


Молча смотрит снизу вверх будто хамелеон, наблюдающий за летящей мухой. Стараясь не дышать, я обхожу его как обходят незнакомую большую собаку без намордника. Мальчик медленно поворачивает голову, не отрываясь от меня, но остается на месте. В дверях я срываюсь на бег, едва не споткнувшись о край ковра.


Когда перебираю в прихожей куртки, ища свою, телефон снова вибрирует. Опять Коля.


— Почему сбросил? — кричит. — Как ты все это объяснишь?


— Это все бред какой-то, — говорю, судорожно пытаясь попасть рукой в рукав. — Мне нужна помощь, надо бежать, а то...


Язык отнимается, когда мальчик выходит из спальни. Движения ломаные и неестественные, так могла бы двигаться деревянная кукла, если бы ее научили ходить. Лицо скривилось как у парализованного, один край рта сполз низ, обнажив нижний ряд желтых острых зубов. Это не зубы Тимофея.


— Он идет, — выдыхаю в трубку, прижимаясь спиной к входной двери.


Когда нас разделяет едва ли больше метра, я хватаю зонт с вешалки и бью со всего размаху. Раздается влажный хруст, голова мальчика неестественно наклоняется, он отступает на шаг, не сводя с меня глаз. Радужки меняют цвет — из зеленых делаются светло-голубыми, наливаются внутренним светом.


Кричу:


— Ты кто такой?


Он так и стоит, вывернув подбородок вбок. Желтые зубы клацают в сочащемся черной слюной рту, кулаки сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются. Одной рукой держу перед собой зонтик, а другой, с зажатым в пальцах телефоном, пытаюсь повернуть замок за спиной.


Тогда мальчик говорит:


— Папа, там звезда упала!


Знакомый, родной голос Тимофея исходит из мерзкой чавкающей пасти будто тонкий цветочный аромат из гноящейся раны. Вздрогнув от неожиданности, я роняю зонт, и тварь бросается на меня резким прыжком так, что мы оба валимся на пол.


От удара дыхание сбивается, все в голове переворачивается. Холодные пальцы смыкаются на моей шее. Чувствую кожей, как из них вытягиваются длинные острые когти. Тварь уперлась в мою грудь коленями и давит что есть силы. На фоне потолка нависло лицо Тимофея со светящимися бледно-голубыми глазами, кожа кажется жидкой, бурлит и перетекает по черепу как расплавленный воск. Мои ногти царапают пол в паре сантиметров от выроненного телефона — так и не успел предупредить Колю.


Вокруг из ниоткуда рассыпаются белые огоньки, те самые, что мы с моим любимым Тимкой видели за аэропортом когда-то немыслимо давно. Они порхают над полом, садятся мне на лоб и щеки, заползают за шиворот, лезут в рот. Горячие и колкие как искры от бенгальских огней. Перед глазами неотвратимо меркнет.


Последнее, что вижу — как лицо твари медленно обретает мои черты.


Автор: Игорь Шанин

Показать полностью
627

«Иные»

Дисклеймер: Есть такой сабреддит - ShortScaryStroies, где авторы умещают свои рассказы в 500 и менее слов. Некоторые из историй показались мне любопытными, решила их для вас перевести.



В нашем городке существовало два простых правила: никогда не разговаривать и никогда не играть с детьми, живущими по ту сторону. Они жили на другом конце города, и мы, любопытная ребятня, никогда не интересовались, почему нам было запрещено играть с ними. Потому что они были необычными. Даже задира Майк не стремился нарушить эти правила. "У меня есть дела получше" - отвечал он, когда его спрашивали. Он лгал.  Ему было страшно.  В прочем, как и нам.


Иные дети вели странный образ жизни. Они играли в очень непривычное время. Если прислушаться, то можно было услышать их смех, крики, приглушенный шепот. И особенно громко и четко их было слышно, когда нам было пора спать. Мама ненавидела говорить о них. У неё было правило: даже если вы слышите их, не обращайте на них внимания. Дома нельзя было

затрагивать тему странных детей.


Старик Гэри, живший на отшибе, частенько рассказывал нам байки о таинственных детях. Они причудливо одевались, играли в загадочные игры. Гэри рассказал нам однажды про одну из таких игр: они заставляли одного из ребят закрыть глаза и монотонно считать вслух, затем бросали там запропастившегося, одинокого.


Но больше всего в этих странных детишках меня бесил тот факт, что они не слушались своих мам. Они не шли домой, несмотря на их просьбы. Мы же тотчас после материнских наставлений бежали обратно на кладбище и забирались в свои гробы. Мне нравятся обычаи нашего городка. А иные дети какие-то чудаковатые.


Переводила для вас вот эту историю

96

Агния 1. Часть седьмая, последняя

1-я часть

2-я часть

3-я часть

4-я часть

5-я часть

6-я часть
Агния 1. Часть седьмая, последняя Рассказ, Дача, Дети, Ангел, Крипота, Вселенная кошмаров, Ужасы, Длиннопост

Ванна была наполнена теплой водой, на поверхности колыхалась ароматная пена. Девочку раздела Женя раньше, чем та успела возразить. Книгу она попыталась взять с собой, но мать удивленно воскликнула:

— Она же испортится от влаги! Мы же уважаем книги! Я положу ее на полку, а ты выйдешь из ванной и заберешь, идет?

Агния с явной неохотой кивнула. Владимир, набиравший до этого воду, демонстративно отвернулся, когда Женя скинула с девочки халатик и посадила ее в ванну.

— Ну что, малышка, посидишь… — ее прервал полный боли стон, раздавшийся из комнаты напротив. Скрипнув зубами, она договорила, — Посидишь с папой, пока я готовлю блинчики?

— Хорошо, — с охотой кивнула Агния, уже успев нырнуть в воду, отчего светлые волосы потемнели, налипли на плечах. Сейчас, когда ее хрупкое детское тельце пряталось под слоем пены, а снаружи торчала лишь голова с серьезным, взрослым лицом, она вполне могла сойти за весьма юную, но уже сформировавшуюся женщину или, как минимум, подростка. Испытав мгновенный неконтролируемый укол ревности, Женя постаралась как можно более естественно выпорхнуть из ванной. Удачно, что Агния не вспомнила — ингредиенты для блинчиков закончились еще вчера.

Молнией девушка метнулась к своей сумке, стоявшей на полке в спальне. Пошерудив там как следует, она вытряхнула косметичку на кровать — посыпались тушь, помада, тени, пара тампонов, пудреница, расческа с зеркалом и тонкая блестящего металла зажигалка. «Весело погудим» лежала здесь же рядом, на полке. Схватив книжицу, Женя ринулась по лестнице вниз, к металлической раковине. По пути из-под обложки выпала какая-то страничка, но Жене было не до этого.

— Папочка? — голос, отдавшийся эхом от кафельных стен ванной, вырвал Владимира из его невеселых размышлений. — А кого ты больше любишь, маму или меня?

— Не знаю, солнышко, — ответил он задумчиво, — Наверное, одинаково.

— Совсем-совсем одинаково?

— Да, — кивнул тот, — Да, пожалуй, одинаково.

— Хорошо. Я очень хочу, чтобы ты любил меня так же, как маму.

Что-то в этой фразе заставило его поднять голову, оторвав взгляд от темных перекрестий кафельных стыков. Мелодичная капель и уже знакомое гудение намекали на то, что ему предстояло увидеть.

Агния стояла в ванной в полный рост. Вода доходила ей до колен, струйки сбегали по плоской девчачьей груди, на бедрах оседала пена, пухлые красные губки надуты, точно девочка чем-то обижена. Гудение прекратилось, губы разомкнулись в предвкушающую развратную улыбку.

— Я красивая, папа?

— Пре… — попытка что-то извлечь из себя провалилась. Легкие сдавило будто бы железным обручем. Он попробовал было встать с низкого пластикового стульчика, но ноги точно приросли к кафелю. Одного брошенного вниз взгляда хватило, чтобы увидеть, как потекший, жидкий точно ртуть кафель наполз на голые ноги и застыл как свечной воск. Руки отяжелели, прилипли к штанинам, буквально приросли, и он чувствовал, как тянутся трикотажные нити под кожей, опутывая вены и сухожилия.

— Так я красивая, папа? — уже с нажимом спросила Агния. Явно подсмотренным в каком-то фильме маневром она по-стриптизерски извлекла ногу из воды, вытянула ее и осторожно коснулась штанины Владимира, оставляя мокрые следы. Сантиметр за сантиметром ее нога поглаживала отца по бедру, подбираясь все ближе к паху.

Попытки выдрать ноги из кафеля были встречены неодобрительным цоканьем. Агния кратко не то простонала, не то прогудела — и кафель вгрызся в стопы еще сильнее, сдавливая их точно «испанский сапожок».

— Теперь нам никто не помешает, — с придыханием говорила его дочь, и от этого внутри все переворачивалось. Гаже и хуже всего было то, в глубине души машинально, автоматически на долю секунды шевельнулась похоть. От бессилия и омерзения к себе Владимир завыл сквозь зубы, которые, похоже, слиплись, срослись в какую-то единую пластину, а его Принцесса продолжала шептать. — Я так люблю тебя, папочка. С первого же дня нашей встречи, с тех пор, как увидела тебя, я хочу, чтобы ты принадлежал только мне, только мне…

Тонкие ручки с короткими, состриженными до основания ногтями тянулись к его лицу, когда носик Агнии вдруг сморщился, точно она унюхала что-то неприятное. И действительно, к пушистому и влажному аромату лаванды прибавился запах… гари? Но откуда? Что в доме, лишенном всех источников открытого огня, могло гореть?

— Решили перехитрить меня? — сказала она уже без всякой нежности, отняв руки от небритых щек Владимира. Девочка вылезла из ванной и, не озаботившись полотенцем или халатиком, прошлепала к выходу из ванной, оставляя за собой мокрые следы.


***


— Разве не ты учила меня уважать книги, мамочка?

Женя обернулась на голос — на краю лестницы стояла Агния. Она спустилась совсем бесшумно и, приди на секунд пятнадцать раньше, пожалуй, даже бы успела. Но сейчас от «Весело Погудим» осталась лишь удивительно крепкая, когда-то желтая, а теперь покрытая сажей обложка и горстка пепла в кухонной раковине.

— Все, Агния! — голос Жени дрогнул, она подпустила в него строгости, — На этом игры закончены. Иди и оденься, мы сейчас же едем в больницу — твоему брату нужна помощь. Ему и тебе.

— Какая ты глупая, мамочка! — красная, разгоряченная после ванной Агния выглядела совершенно бесстыже в своем костюме Евы, а взгляд совершенно не вязался с телом маленькой девочки, — Ты ведь знаешь, я быстро читаю. И все, что нужно, я уже прочла.

Женя вздрогнула, услышав гул. Он приближался со всех сторон, точно окружая ее. Неожиданная резь в животе заставила ее согнуться пополам. Желудок от боли вывернуло, по губам прокатилась едкая жгучая желчь…


***


Нечеловеческий, полный боли визг заставил Владимира дернуться. Он попытался подскочить на месте — раз, другой, и, наконец, кафель лопнул, выпуская стопы из тисков. С руками было сложнее — воя сквозь сросшиеся зубы, мужчина по сантиметру отрывал предплечья, приросшие к штанам, чувствуя, как с каждым движением трикотажные нити покидают его плоть, мокрые от крови. Обмотавшиеся вокруг лучевых костей и сухожилий, они натягивались и обрывались, причиняя жуткую боль, точно кто-то вытягивал хирургическую нить из свежезашитого шва. Наконец, материя с треском надорвалась. Часть треников осталась лохмотьями свисать с собранной «гармошкой» кожи предплечий. Все стопы были исколоты кафельным крошевом, щиколотки казались раздробленными в труху, зубы все еще склеены каким-то непостижимым образом, но он был свободен.

Осколки кафеля напомнили о себе на лестнице. Один неудачный шаг, и Владимир рухнул всем своим весом на деревянные ступеньки, стукнулся подбородком и ребрами, съехал, как и в схватке с отцом почти до самых гардеробных «крючьев», лишь чудом не выколов себе глаза.

Крики с кухни усиливались, нарастали, точно кого-то выворачивали наизнанку, и кишечник, желудок, легкие выходили через пищевод отвратительным комом, прибавляя к задушенному визгу влажное бульканье. Владимир вскочил было на ноги, но взгляд его упал на маленькую, будто бы скотчем заламинированную страничку, написанную тем самым «трафаретным» почерком. Недолго думая, он схватил ее, сунул в карман многострадальных треников, прежде чем подняться и побежать на помощь своей жене. Если еще было, кому помогать.

Картина, представшая перед ним на кухне заставила мужчину окончательно потерять рассудок. То, что происходило с Женей было против морали, законов природы, законов физики и всего, что он раньше знал о мире.

Агния стояла к нему спиной, увлеченная своим занятием. Гудение наполняло дом, точно в стенах, за каждой доской, за каждым перекрытием пряталось по целому улью шершней. Голая, все еще мокрая после ванной, его дочь водила пальцем над головой, точно что-то рисуя, а вокруг люстры каталась Женя.

Прижав руки к животу, корчась от боли, она сопровождала свои перемещения непрекращающимся воем. Вися вниз головой, она была прижата ягодицами к потолку и каталась кругами, точно собака, что пытается избавиться от глистов. Ее халат неприлично распахнулся, белые трусики были бурыми от крови, которая стекала по бедрам, а на потолке расплывался замысловато нарисованный цветочек. Вот, Агния крутанула пальцем еще разок, и Женю протащило от антресолей к вытяжке, а гигантская кровавая роза разжилась еще одним лепестком.

Наверное, это решение было принято Владимиром еще утром, когда он заходил в гараж. Неосознанное, еще не оформившееся после «разговора» с отцом, после прочтения его медкарты, эта мысль оставила свои следы в голове и в доме. Лопате совершенно нечего делать за комодом, ей там совсем не место. Не задумываясь, Владимир потянулся за лопатой с слегка изогнутым древком и удобной оранжевой ручкой. Перехватив садовый инвентарь поудобнее, он, стараясь не думать о том, что делает, саданул самым краем лопаты по белокурой головке своей Принцессы.

Та мгновенно рухнула, как подкошенная, следом с потолка на обеденный стол свалилась и Женя, расколотив несколько чашек и вазу с давно сгнившими фруктами, но она едва обратила внимание на падение — лишь выла, прижимая руки к животу.

Белокурая головка поднялась не сразу. Зеленые глаза блестели яростно, запредельно, не-по-земному. Упираясь ручками в пол, Агния медленно пыталась вернуть себе вертикальное положение, яростно шипя:

— Так-то ты любишь меня, папочка? — в голос уже начинали вплетаться знакомые гудящие нотки, заставляющие саму ткань реальности дрожать в предвкушении грубого насильственного вмешательства. — Я ведь не хотела навредить маме, только немножко нак…

Второй удар нанести оказалось легче. Владимир не думал. Он просто колотил по тому самому темени, которое так часто целовал перед сном, пока кровь не брызнула на голые ноги, а круглая белокурая головка не превратилась в окровавленный блин. Несколько ударов пришлось в шею, отчего та стала тоньше и длиннее, местами проглядывал позвоночник. Если бы кто-то спросил Владимира, что он чувствовал в тот момент, то ответ был бы «Ничего». Он просто хотел все это прекратить. Прекратить эту бесконечную череду смертей, прекратить эту боль, это вынужденное заключение на чертовой даче и, наконец, прекратить это хриплое, еле слышное, но бесконечно жалобное:

— Больно, папочка… Больно… Хватит...Больно…

Даже когда что-то хрустнуло, и из-под волос поползло что-то розовато-серое и густое, увещевания не прекратились, наоборот, наполнили все своей жалобной безысходностью. Наконец, лопата выпала из ослабевших ладоней, и Владимир рухнул на колени, оглядывая дело рук своих, кровь от крови своей, свое почившее дитя, которое навсегда поселилось в его голове протяжным «Больно, папочка», которое он продолжал слышать и поныне.

Женя видела все, что сотворил Владимир с ее дочерью, с малышкой, которую она носила под сердцем, но не могла пошевелиться от боли. Ощущения были, точно во влагалище ей загнали бутылку, допинали до самой матки, а следом — разбили и битое стекло хищно впивается в мягкие ткани. Голова страшно кружилась. Чтобы понять, что она потеряла много крови, достаточно было лишь взглянуть на огромную кровавую розу, нарисованную ее искалеченным телом вокруг люстры. Плохо ошкуренные доски на потолке также внесли свою лепту — все бедра были в занозах. Но просто лежать и ждать помощи было нельзя.

Они видела лицо Владимира, застывшего над трупиком, продолжавшим скрипеть «Больно!» и понимала, что если сейчас не оттащит его прочь, то уже никогда не спасет рассудок любимого мужа. Если его и можно было чем-то вернуть к реальности, отвлечь хоть ненадолго, так это мольбой о помощи.

— Володя! Володя, помоги… Я… Не могу встать… Володя…

Мужчина встрепенулся, вскочил на ноги, точно очнулся от долгого сна и посмотрел на Женю, но будто бы не узнал ее.

— Володя… пожалуйста… Я потеряла много крови… Все горит…

— Угу, угу... — мычал он отрывисто, но не смотрел в ее сторону, а оглядывал кухню, точно что-то искал, — М. Угум.

— Милый, нам надо в больницу. Мне и Артему. Срочно. Ты все сделал правильно. А теперь нам надо идти, — странным образом Женя почти не испытывала жалости к собственной дочери, которая теперь сломанной куклой хрипела в половицы. Слишком много зла та причинила. Слишком много боли. — Володя, пожалуйста, пойдем…

— Угу-угу... — наконец, мужчина нашел искомое. Им оказались короткие кухонные ножницы — из тех, которыми вскрывают брюхо дичи и курице. Осмотрев их, точно видел в первый раз, он опустился на колени и грубо, в несколько надрезов отчекрыжил красную от крови прядь волос у собственноручно убитой дочери, спрятал в кулак… Или не убитой?

— Ты… кха… все ешшо люишь меня па-а-апчк… — шипело создание, открывая рот поперек — ровно по трещине в челюсти, а из остатков носа бил маленький фонтанчик крови. Сплющенная ударами лопаты голова деформировалась, лоб наполз на глаза, сломались надбровные дуги, и Агния слепо водила башкой из стороны в сторону, пытаясь найти родителя. — Вы… Не мжете бросить мяо… Я — твоя плиншешша…

Это стало последней каплей. Владимир ринулся к Жене, схватил ее на руки, готовый уже вынести в дверь, когда та остановила его:

— Артем. Мы должны забрать Артема.

— Угу…

Бережно посадив жену на краешек стола, предварительно стряхнув осколки, он рванулся наверх, так, будто за ним гнались все легионы ада.

Артем завыл от ужаса, увидел полуголого, окровавленного отчима с плотно сжатыми челюстями, замахал руками, пытаясь забиться в угол, подальше от этого жуткого дикаря, но Владимиру было не до заигрываний. Сросшиеся зубы ныли, собранная гармошкой кожа на руках кровоточила, каждый шаг разбитыми стопами был как удар ножом в пятку, но хуже всего было неотвратимое осознание того, что он натворил, и нужно было успеть увезти всех прочь, прежде, чем он поймет, что же он сделал.

Схватив Артема поперек талии он, не обращая внимания на пинки, тычки и страдальческий вой пацана, потащил его вниз по лестнице, как куль с картошкой. Но…

На нижней ступеньке его встречала Агния. Она плохо стояла на ногах, опиралась на перила, вися на них, как обезьяна. Голова ее была расколота надвое, створки черепа разошлись, демонстрируя кашеобразную устрицу мозга. Один глаз вывалился и теперь болтался на ниточке нервов, другой же смотрел куда-то под потолок, но по ее позе, по какой-то ауре власти, окружающей ее было понятно, что Агния смотрит на них.

— А-а-а… — из открывшегося рта выпало два зуба, третий прилип к окровавленной губе, — А-а-атём накажан… Он ниуда не па-а-адет…

— Пойдет, сука ты избалованная! — раздалось из-за спины искалеченной девочки, и чья-то окровавленная тонкая рука запихнула кухонное полотенце ей прямо в глотку, превратив любой гул в сдавленное мычание. Агния бессмысленно махала руками, тянулась к лицу, пока Женя мстительно, засунув руку девочке в рот почти по самое запястье, продолжала вталкивать в него смешное розовое полотенце с кроликами. Уголки рта дочери уже порвались, челюсть «сошла с петель», но женщина явно не собиралась сдаваться, намеренная протолкнуть ткань в самую трахею.

— Бегите к машине! — рыкнула она на застывшего Владимира с Артемом на руках. — Ну же! Быстрее!

Тот, понимая, что даже секунда препирательств может стоить кому-то жизни, ушел вместе с пасынком на улицу, к гаражу, и Женя осталась с дочерью наедине.

Та вяло сопротивлялась, но электронож быстро справился с тонкими детскими запястьями, на которых до сих пор остались царапины, нанесенные несчастным бельчонком. Куда быстрее, чем с говяжьими ребрышками. Окровавленные ручки отправились в духовку первыми. Несмотря на кровопотерю, Жене хватило сил скрутить маленькую дьяволицу и утрамбовать ее в духовку. Лишь включив режим «двести градусов, интенсивный нагрев» в хваленом «Боше», она позволила себе взглянуть на собственную дочь в последний раз. Разорванный рот, расколотый надвое череп, пустая глазница и беспредельная злоба в единственном, направленном куда-то вверх, сохранившемся глазе. Кивнув сама себе, Женя отвернулась от духовки и побрела в сторону выхода из дома, стараясь не обращать внимания на требовательный стук по стеклу.


***


На этот раз участок без экивоков выпустил семью наружу. Ни руль не превратился в прямую кишку, ни водохранилище не оказалось за воротами. В последний раз Владимир оглянулся на дом своего детства. Из окна кухни валил черный дым. Женя тронула мужа за плечо, и тот утопил гашетку в пол, уезжая прочь.

Лишь через несколько километров проселочной дороги он, будто что-то вспомнив, вынул из кармана длинную, в запекшейся крови, белокурую прядь волос. На кончике пряди явственно болтался кровоточащий кусочек кожи, хотя Владимир точно помнил, что отрезал только волосы. Скривившись от омерзения, он опустил окно и выкинул последнее, что связывало его с Агнией в придорожную пыль.


***


Комната для допросов не отличалась приветливостью — щербатые стены, низкий потолок, излишне яркая голая лампочка и полное отсутствие окон. Все, чтобы подавить волю допрашиваемого. В ней Владимир проводил все время — с момента пробуждения и до самой ночи. Иногда ему казалось, что он сидит здесь сутками. В больнице ему распилили сросшиеся зубы, но немалая поверхность осталась без эмали, из-за чего даже дыхание причиняло боль. Жене пришлось не лучше — ее матку разрезали и извлекли по частям из-за многочисленных костных осколков, которые проросли из таза и обломились внутри, причиняя страшную боль. Детей Женя, конечно же, больше иметь не сможет. Впрочем, Владимир подозревал, что такое желание у нее, скорее всего, никогда больше не появится. Артему пришлось извлечь все зубы и часть костной ткани из-за начавшегося некроза. Врачи сказали — еще пара дней, и парень бы погиб от сепсиса. Что случилось с Агнией… Не знал, по большому счету, никто.

Железная дверь скрипнула, на пороге появился следователь — пожилой усатый дядька, почему-то с полковничьими погонами. Он постоял в проходе, пожевал губами, кивнул конвоиру — закрывай, мол, — и тяжело угнездился на стул напротив, грохнув об стол тяжелую пухлую папку.

— Вечер добрый, Владимир Егорыч! Ну что, продолжим?

В ответ Владимир лишь кивнул — лишние слова означали лишнюю боль.

— Что ж, давайте вернемся к тому, на чем мы в прошлый раз остановились.

Рука следователя нырнула в папку и извлекла заляпанный кровью, заламинированный скотчем исписанный «трафаретным» почерком листок в прозрачном пакете.

— Итак, вам неизвестно, о чем идет речь в данном письме, верно? Скажите, вы знаете, кто его написал?

Владимир подбородком указал на подпись внизу листочка, гласившую «Твой Дедушка».

— Значит, вы утверждаете, что письмо написано Карелиным Егором Семеновичем тысяча девятьсот сорок первого года рождения, верно? И вы не имеете ни малейшего понятия, о чем в данном письме идет речь, так?

— Я же уже говорил, — не выдержал Владимир.

— Так-так, это понятно. Не возражаете, я все же еще раз зачитаю? «Моя дорогая Агния!» Почерк у вашего деда, конечно, невероятный! У меня в школе таким стенгазеты писали. По трафарету, правда… Извините… «Моя дорогая Агния! Если ты читаешь это письмо, значит, тебе стукнуло аж десять лет! Это важный возраст, настоящий рубеж, момент, когда каждому из нас предоставляется возможность выбрать свою судьбу. Но тебе предоставляется возможность куда более уникальная — выбрать судьбу для всех нас! Я знаю, ты — добрая, воспитанная, чистая девочка, которая сможет распорядиться дарованной тебе силой так, что все будут счастливы, и никто не уйдет обиженным! Я много раз пытался добиться того же собственными силами, считал, что знаю, что будет лучше для всех, рассчитывал, думал, не спал ночами, но, в итоге, все равно приходил к выводу — я накопил за свою жизнь слишком много, и хорошего, и плохого, а мой разум уже не так свеж как раньше. Я — продукт своей системы и не имею морального права решать за других… И мое «хорошо» может оказаться чем-то плохим для кого-то другого. И я решил, что лишь чистый разум...» Хм-м-м… — задумался следователь. — Чистый разум? Напомните, Владимир Егорович, а у вашей… дочери был какой-то психиатрический диагноз?

— Подозрение… Да. Подозрение на диссоциальное расстройство личности, но мы попросили не вписывать…

— Нехорошо, Владимир Егорович. А вдруг девчушка навредила бы кому? Кстати, это у нее наследственное?

— Не знаю… Мне теперь сложно судить, — на букве «т» язык особенно болезненно коснулся передних зубов, и Владимир едва не взвыл, прикрывая рот всей ладонью.

— Ну-ну, зачем же вы так? — раздосадованно протянул полковник. — Тут, кстати, Марьян Константинович для вас лично передали… Нитрозепамчик. Спать будете как младенец!

Рука Владимира уже было потянулась к блистеру, но следователь, точно играясь, отнял руку.

— Тю-тю-тю, куда? Пока нельзя, пока допрос… Так, где мы тут остановились? Вы, Владимир, я если что спрашиваю — вы кивайте, я сам уточню, договорились? Вот и чудно. Поехали. Тыры-пыры, «чистый разум...». А, вот! «И я решил, что лишь чистый разум, лишь детское сознание может сделать мир действительно прекрасным — без войн, грязных политических игр, голода и болезней. Лишь устами младенца возглаголит истина. Лишь чистое дитя сможет стать ангелом Господа Нашего. Так что, Агния, девочка моя, расти доброй и сострадательной, мудрой и милосердной, слушайся родителей, но более всего — слушайся своего сердечка, оно подскажет тебе, как правильно поступить. И если вдруг встретишь ты на своем пути грязь, зло и несправедливость — спой песню из этой книжки, и увидишь, как все налаживается. Твой Дедушка.» Что вы об этом думаете, Владимир Егорович? Есть какие-то догадки?

Владимир воспользовался предложением следователя и лишь покачал головой. Тот вздохнул, подобрался, поскучнел, после чего вдруг спросил.

— Владимир Егорович, а вот такой вопрос… Мы общались с вашей женой и… Скажите, а где вы были в ночь с двадцать девятого на тридцатое октября две тысяча десятого года?

— Не помню… Это имеет отношение к делу?

Владимир так удивился вопросу, что даже не заметил, как вновь задел языком зубы.

— Ну, как сказать… Исключительно формальность. Вы ведь — отец Агнии, верно? Ну да, и по документам все так…

— Да в чем дело? Причем здесь две тысяча десятый?

— Нет-нет, ни при чем… Странно, на самом деле, что вы не помните. Вас за ту операцию нам в пример до сих пор ставят. Всего лишь за двое суток в Уфе накрыть схему наркотраффика, которую местные оперативники колупали годами… Это же прямо… Ух!

— Я использовал наработки коллег. По сути, приехал на все готовое, — по привычке соскромничал Владимир. — Так причем тут две тысяча десятый?

— Да, в общем-то ни при чем. Вы ведь вернулись в Москву в ноябре, так?

Кивок.

— И в Москве в тот момент никак быть не могли?

— Получается, так… А что? Почему вы про это спрашиваете? — от боли и недоумения Владимир ненароком перешел на крик.

— Так, знаете, поспокойнее, а то… Ничего кричать! — недовольно осадил его полковник. — Вы мне лучше вот что скажите, вы потом возвращались на место преступления? Видели, что там?

— Слушайте, я здесь уже два месяца, и с тех пор ничегошеньки не изменилось! Нет, я там не был, я не знаю, что там произошло, и уж тем более не знаю, что там осталось.

— Ну… Что же, так как вы от этого дела уже не отмоетесь — глядите. Секретность нам теперь ни к чему.

Фотографии легли на стол ровным шелестящим слоем. Они накладывались, одна на другую, создавая жуткое, кровавое панно. Сгоревшая кухня, мокрое от тушения пожара дерево, пепелище. Открытая духовка и множество обгоревших трупиков — без кистей рук. Те валялись рядом. Один к другому, один к другому, один к…

Неожиданно, Владимир похолодел, и даже зубная боль отступила, уступая место животному ужасу. Трупиков действительно было несколько — даже на одном фото. Один — обгоревший с разрубленной головой и без кистей, два — такие же, но без трещин в черепе и с полным комплектом конечностей. Они были абсолютно идентичны, если не считать нанесенных сначала лопатой, а потом электроножом травм одному из трех. Все трое были трупиками Агнии.

— Что это? — выдохнул он.

— Да мы бы и сами рады знать… Так или иначе, это дело теперь находится в руках куда более компетентных, — следователь со значением ткнул пальцем куда-то наверх, — И вы, и ваша семья, соответственно, тоже… А мне поручено задать вам один последний вопрос, и вы меня больше не увидите.

— И что же это за вопрос?

— Очень простой, Владимир, но ответить на него нужно предельно честно и точно, — в этот момент стало заметно, насколько стар на самом деле следователь. Белый свет лампы высветлил седые усы, осветил и темные круги под глазами, и морщины. — Вы говорили, что срезали у девочки прядь волос на память, но по дороге выкинули ее… В свете последних событий… Владимир, сейчас напрягитесь и вспомните, пожалуйста, это очень важно! Где именно вы выкинули из машины эту прядь?


***


Автор - German Shenderov

Показать полностью
89

Агния 1. Часть шестая

1-я часть

2-я часть

3-я часть

4-я часть

5-я часть
Агния 1. Часть шестая Рассказ, Ужасы, Крипота, Ангел, Дача, Вселенная кошмаров, Дети, Длиннопост

***


Спать Агния ложилась лишь когда окончательно уставала от бесконечных игрищ с родителями. Подобно королеве она, не оборачиваясь, вставала с дивана или кресла и шла в свою кровать, зная, что Женя проследует за ней. В ванной мама чистила ей зубы, помогала принять ванную и относила на руках в кровать. Прижимая к себе желтую книжку, Агния забиралась под одеяло, так, что наружу торчал лишь носик-пуговка, хитро поглядывая блестящими глазками.

— Сказку? — устало произнесла Женя в очередную, пятую ночь их пребывания на даче.

— Нет, — помотала головой девочка, — Расскажи лучше, как ты познакомилась с папой.

— Это долгая история… Уже поздно, принцесса.

— Расскажи! — требовательно повысила тон Агния.

— Ладно, но потом ты уснешь, хорошо? — Женя поморщилась, услышав очередной стон Артема из-за стенки. В последнее время к стонам прибавились звуки ударов — бедняга бился головой о деревянную стенку, и его лоб представлял собой незаживающую мокрую ссадину.

— Посмотрим. Рассказывай.

— Ну… Даже не знаю, с чего начать. Когда-то, давным давно я полюбила одного красивого юношу…

— Это был папа?

— Нет! Не перебивай! — нервно ответила девушка, после чего, спохватившись, тут же смягчила тон. — Извини, я просто сбиваюсь. Так вот, полюбила я одного красивого юношу. Он был из очень хорошей богатой семьи. Его родители были не в восторге от меня — смазливая сиротка из приюта, без гроша за душой… Но когда я забеременела, они развели руками, быстренько сыграв пышную свадьбу, подарили нам квартиру и смирились с моим появлением в их семье. Через несколько месяцев у нас появился твой старший брат…

Точно услышав свое имя, Артем издал особенно горестный стон и саданулся головой об стену. Женя скрипнула зубами, но продолжила рассказ — на любое воспоминание о брате Агния теперь реагировала вспышками ярости и долго не успокаивалась, а девушке очень хотелось немного покоя, хотя бы ночью. Хотя бы такой ценой.

— Так вот, папа Артема нигде не работал, родители устраивали его то туда, то сюда, к знакомым и родственникам, но надолго он не задерживался. Дело в том, что папа Артема был…

— Алкоголиком? — подсказала Агния.

— Наркоманом. И часто сидел со своими друзьями, такими же наркоманами, у нас в гостиной. Они играли в приставку, смотрели фильмы, пили пиво, курили и… употребляли наркотики. Обо мне и Артеме будто забыли. Впрочем, так было лучше…

Женя повела плечами. До сих пор при этих воспоминаниях начинало гудеть в ушах, а внизу живота что-то противно ворочалось, в ушах оживал почти позабытый многоголосый хор ублюдочных мажоров.

— Они начали издеваться над нами. Надо мной издевались, обращались как с собакой, не выпускали из квартиры… Однажды они принялись тушить окурки о твоего годовалого братика… — произнося это, Женя внимательно смотрела в глаза своей дочери, стремясь найти хоть каплю жалости или сочувствия, но в зеленых озерах плескался лишь неподдельный интерес. — Помнишь, почему он не любил ходить в бассейн? Это из-за шрамов на животе… И тогда я поняла, что если не остановлю их — Артема убьют. Я схватила кухонный нож и бросилась на защиту сына.

Девушка выпустила воздух через ноздри. Кровь по всей кухне, кричащий от боли и страха малыш, дружки Кирилла с изрезанными руками, жмущиеся к стенкам от ярости разъяренной самки, вставшей на защиту детеныша.

— Они справились, заперли меня в ванной. Мой муж… бывший… позвонил в милицию. Сказал, что жена сошла с ума и бросается с ножом на него и его друзей. Сказал, что это я издевалась над Артемом. Когда приехала милиция, я вся была в их крови, а на кухне валялся нож с моими отпечатками пальцев. Тогда я думала, что попаду в тюрьму… Но когда дверь в ванную открылась, передо мной оказался молодой широкоплечий высокий красавец — лейтенант МВД.

— Папа! — радостно пискнула Агния.

— Да, папа. Он взял меня на руки и вынес из этой квартиры. Отца Артема и всех его дружков повязали. Они грозились меня убить, обещали, что подкупят всех и вся, что и дня не пробудут в тюрьме, что родители их вытащат… Но твой папа оказался неподкупен. Он поверил моим словам, собрал факты, провел проверку, выяснил, что мой бывший муж уже дважды лечился от наркозависимости в Швейцарии, настоял на психологической экспертизе… Их всех посадили в тюрьму. Надолго. Родители моего бывшего мужа были в ярости. Они дали мне ровно день, чтобы покинуть квартиру. Так я оказалась на улице с годовалым малышом. А твой папа, он приютил меня здесь, на этой даче. Тогда дедушка еще был в своем уме. Они приняли меня как родную, не отказывали ни в чем ни мне, ни Артему… Так я влюбилась в твоего папу, а вскоре появилась и ты.

— Папа прямо герой! — восхищенно выдохнула девочка. — А расскажи, как я появилась на свет?

— Ну… Папа с мамой по-настоящему любили друг друга, целовались, обнимались… Папина клеточка проникла в маму, и так родилась ты. Поэтому у тебя зеленые глаза — как у папы и дедушки, и мой курносый нос.

— А ты познала папу плотско? — девочка зевнула, произнося последнее слово, и за это, как за спасительную ниточку ухватилась Женя.

— Ну все, ты уже зеваешь. Пора спать, — девочка казалась умиротворенной, и Женя закинула пробную удочку. — Слушай, у нас закончилось молоко для блинчиков. Может, мы с папой завтра съездим в город за продуктами? Как ты смотришь на это?

— Глазками, — хитро улыбнулась Агния, и Женю передернуло — весь ее рот был наполнен глазными яблоками разных размеров с уродливыми горизонтальными зрачками, точно у козы. Сглотнув, девушка поспешила закрыть за собой дверь.


***


Объятия сна никак не желали выпускать Владимира. Морфей нежно качал его на своих волнах, омывая все тело приятной теплотой. Как будто со всех сторон к тебе прижимается большая пушистая кошка. Вот она что-то нежно, еле слышно мурлычет, вот игриво царапает коготками грудь, жарко дышит на ухо. Горячий влажный язык лизнул покрытый волосами сосок. Еще раз и еще.

— Женя… Женя, перестань… — попытался отмахнуться он, чувствуя однако, что его мужское начало начинает набухать, — Я не хочу, отстань…

— Ну же, милый, любимый, родной…

Шепот раздавался со всех сторон одновременно, сливался в гудящий, многоголосый хор, обволакивал, приглашал отдаться этим волнам, подчиниться этому порыву.

— Жень, не надо…

— Ты не любишь меня, папочка?

— Не надо меня так наз…

Владимир вскочил, будто ужаленный, раскрыл глаза так резко и широко, что закололо в черепе. Перед ним в темноте кто-то, прячущийся под одеялом, подобрался, привстал, задел ненароком его эрегированный член, застыл в нерешительности.

— Агния… — он осип от удивления и ужаса перед тем, что едва не случилось. — Что ты здесь делаешь?

— Познай меня, папочка! Познай меня, как пчела познает цветок, как клинок познает плоть, познай меня, папочка!

— Прочь! — Владимир едва удержался, чтобы не столкнуть это гадкое, порочное создание, назвавшееся именем его принцессы. Глаза попривыкли в темноте, и он увидел ее в лунном свете, а когда рассмотрел — отвернулся в смущении.

— Чего ты орешь… Что у вас… Агния!

Проснувшись, Жене захотелось помотать головой, в надежде, что все, что она сейчас видит — лишь кошмарный сон, морок, видение, ужасный выверт подсознания… Но ее голая дочь, сидящая у отца на бедре была абсолютно реальной. В дрожащей от вездесущего возмущенного гула темноте Агния казалась почти взрослой — губки надуты, блестят от слюны, рот приоткрыт, плечи сведены к корпусу, отчего даже стали видны едва начавшие формироваться грудки, а волосы на ноге Владимира примыкают к лобку так, что можно подумать, будто за ними скрывается настоящее, уже взрослое женское лоно. Со странным чувством стыда и ревности она отметила, что внутренняя часть бедер дочери влажно поблескивает.

— Познай меня плотско, папа! — прошептала девочка с придыханием, и Женя, не дожидаясь реакции мужа, спрыгнула с кровати, схватила Агнию поперек туловища и понесла в ее комнату. Бросив ее лицом вниз на кровать, впервые в жизни шлепнула ее по голой попе. Несильно, совершенно формально, как бы закрепляя неправильность ее поступка, а может просто вымещая злость. И лишь спустя секунду поняла, что натворила.

Девочка лежала лицом в подушку, поэтому ее обиженный, гневный плач звучал приглушенно, но гудение, что вливалось в этот звук, распространялось по комнате, отражалось от стен и вгрызалось в позвоночник, поднимая волоски на шее, давало ясно понять — Агния в бешенстве. Поплыли стены, подобно свечному воску, пузырясь глазными яблоками и блестящими от слизи свищами. Тени деревьев с улицы отделились от поверхностей, обросли черной влажной плотью, хищно потянулись к Жене со всех сторон стремительно отрастающими ложноножками. С влажным хрустом голова Агнии повернулась на сто восемьдесят градусов, выпученные глаза уставились на мать.

— Это мой папа! Я делаю с ним, что хочу!

Из ее рта с каждым словом вырывались какие-то черные нити. Встречаясь с одеялом, наволочкой и стеной, они прорастали гадкими вздутыми капиллярами, и все, чего они касались, оживало, принималось шевелиться на манер морских анемонов; пол чавкал от жующей и сосущей массы, стекшей со стен, ожившие тени больно кололи Женю острыми краями в голые плечи, но она была непреклонна.

— Нет, Агния. Это папа. С папой спит мама, — хаотично плавающие в черной слизи зубы меланхолично покусывали ее щиколотки, а потолок деревянными каплями шлепался на голову и плечи, оставляя болезненные занозы, но материнский гнев выместил страх за свою жизнь, и Женя продолжила воспитательный процесс, — А ты вырастешь, и у тебя будет свой муж.

— «И вошла старшая дочь Лота и спала с отцом своим», — процитировала Агния, и рты, выросшие на книжной полке вторили ей.

— Ты не дочь Лота. И папа — не Лот. А теперь — спать. Ты наказана!

— Нет! — раздался нервный визг со всех сторон, и окно лопнуло вихрем осколков прямо в лицо Жене, но та оставалась непреклонной.

— Да. Доброй ночи!

С трудом вырывая стопы из вязкой массы темного дерева, Женя нарочито уверенно потопала к двери. Та не желала открываться — упиралась в текучую дрянь, наполнявшую комнату. Полная первобытной женской ярости, она дернула ручку двери со всей силы, и та оттолкнула чмокающую массу, волна черной слизи набежала на стену, измарала ее, да так и засохла.

Лишь захлопнув дверь за собой и прошмыгнув в ванную, Женя позволила себе расплакаться.

— Володь… Нужно что-то делать. Это невозможно.

Шепот был едва слышным. Владимиру приходилось напрягать слух изо всех сил, чтобы понять, что говорит Женя. Серые лучи грядущего рассвета лениво ползли по комнате, отмеряя оставшееся для сна время.

— Что ты предлагаешь?

— Артему надо в больницу. Если зубы не закрыть — они загноятся. Твой сын умрет от гангрены прямо здесь, на наших глазах. Если не сойдет с ума раньше.

— Ты же понимаешь, что она не отпустит нас? Агния… То, чем она стала… Она контролирует каждый наш шаг. Вчера я отпросился у нее в туалет и попытался завести машину… Руль превратился в человеческую прямую кишку. Из-за того, что я сжимал его, дерьмо вылилось мне на штаны.

— И что, — яростно зашептала девушка, — мы так и будем играть в ее игры, пока Артем подыхает там через стенку?

Крики не прекращались ни днем, ни ночью. Засыпала чета Карелиных со снотворным.

— Я не знаю! Что ты хочешь, чтобы я сделал? Начнем возникать — она нас просто убьет.

— Не убьет. Я знаю. Она все еще наша дочь. Все еще маленькая девочка. Я не знаю, что с ней произошло, но… Она не изменилась внутри. Осталась такой же. Она все еще любит сказки, блинчики, прятки… и тебя.

— Знаешь, — перед глазами Владимира пронеслись картинки, одна другой жутче — задушенный щенок, размозженный молотком бельчонок, огромная дыра в спине Татьяны Ильиничны, — Это меня и пугает.


***


Владимир проснулся от непонятной тревоги. Что-то в доме было не так. Он усмехнулся этой мысли — «не так» было все. Постоянное гудение, наполнявшее стены, уже, кажется, независимое от Агнии. Артем, бьющийся головой о стену в своей комнате в тщетных попытках заглушить боль. Два оживших мертвеца в погребе...

Вот оно! Стук. Тихий, еле заметный. Точно кто-то долбит ножкой стола по мягкому ковру. Ковру, прикрывающему люк, за которым лежит с пробитой сонной артерией труп его отца, а рядом — сиделка с огромной дырой в груди.

Осторожно, стараясь не разбудить Женю — даже под воздействием снотворного ее сон оставался некрепким, хрупким — он слез с кровати, опустил сначала одну, потом другую стопу на доски пола. Осторожно шагая по скрипучему паркету, Владимир приблизился к ступенькам. Выдохнув, он все же решился и сбежал одной короткой дробью в самый низ, застыл, прислушался — не разбудил ли кого? Вроде нет. Слышно было лишь тонкое подвывание Артема и стук ножки стола об ковер.

Осторожно отодвинув тяжелую мебель и приподняв ковер, он, поколебавшись, приоткрыл крышку люка. Хорошо, что не успел снять цепь, удерживающую квадрат деревянного полотна — из щели тут же высунулась рука. Бледная, подвижная, как разбуженный паук, она принялась обыскивать пространство вокруг люка. Бессмысленно пометалась, подергалась и принялась трясти кусок цепи, обернутый вокруг дужки.

— Папа? — проронил Владимир еле слышно, ничуть не надеясь на ответ.

— Да. Это мы, — прошелестело из подпола. — Ты слышишь нас?

— Да. Слышу. Слышу, папа! Ты…

— Мы мертвы. Этого уже не исправить. Но кое-что еще можно. Она коснулась крови своего отца?

— Агния? Ты о ней?

— Да. Она коснулась…

— Нет. Нет, она нас не трогала, — с каким-то внутренним содроганием произнес Владимир, после чего добавил. — Пока.

— Ладно. Стоит попытаться. Сожги здесь все, сынок. Я был слишком любопытен, слишком благороден и поплатился… Исправь мои ошибки, сынок. Избавь нас!

Лишь теперь Владимир заметил, что мертвецы отвечали ему одновременно — удивительно стройным двухголосьем, точно разум у них был тоже один на двоих.

— Избавь нас от… этого. Сожги здесь все… Сожги ее!

— Что сжечь, папа? Что? — ответ он уже знал. Все дело было в той чертовой книжонке. «Весело погудим!» — в его взрослом сознании название книги бы больше подошло сборнику алкогольных рецептов или застольных анекдотов.

— Сожги ее! Сожги! Сожги! — уже в истерике бились трупы. Стучала беспорядочно костяшками по доскам пола бледная рука, выворачивалась, гнулась под немыслимыми углами, трещали кости. У Владимира невыносимо загудело в ушах, голова раскалывалась от нездешнего, чужеродного звука, который, казалось, обладал вкусом телевизионной статики, ее запахом и даже цветом —нагретого железа, чем-то средним между фиолетовым и серым, но при этом одновременно. А когда эта пелена заполнила все, набила ноздри тяжелым духом остывающего металла, исколола язык тоненькими иголочками, через бесконечный гул пробилось еле слышное: «Медкарту не забудьте, Владимир Егорович, медкарту!»

Бледная, истончающаяся с каждой секундой ручонка взмахнула в последний раз и уползла обратно в щель меж люком и полом, точно пугливый моллюск в раковину. Следом под ногами Владимира раздался громкий хлопок, который сопроводило какое-то влажное чавканье. Подняв глаза, он увидел перед собой Агнию. Она стояла на ступеньках, как всегда со своей проклятой книгой под мышкой. Без сна в глазах, она стояла маленькая и грозная в своей ночнушке, напоминая не то языческое божество, не то мстительного призрака из японского фильма. Впечатление только усиливали выпяченные губки и грозно сжатый кулачок. Вдруг ее лицо изменилось, потеплело, кулачок разжался, а где-то в погребе нечто тяжело грохнулось на пол.

— Дедушка болтливый! — с досадой мотнула она головой. — Но больше нет.

— Ты уже проснулась, принцесса! — в притворной улыбке расплылся Владимир. — Я схожу, разбужу маму, она приготовит нам завтрак…

— Не надо. Я хочу посидеть с тобой. Можно?

Мужчине оставалось лишь кивнуть. Девочка царственно спускалась по трем оставшимся ступенькам, но неожиданно споткнулась, точно на пустом месте, и Владимир машинально подхватил дочь. Та прижалась к нему всем телом, повисла на руках, уткнувшись лицом в живот. Смущенно, отец поставил ее осторожно на пол, сам же отошел к кофе-машине.

— Тебе кофе сделать? — в шутку спросил он, не оборачиваясь.

— Лучше какао. Пап?

— Да, принцесса? — он продолжал с тупой скрупулезностью отмерять молотый кофе в фильтр, лишь бы не оборачиваться, не смотреть на это… создание, так похожее на дочь.

— Скажи, ты меня любишь?

— Конечно, детка. Почему ты спрашиваешь?

— Знаешь, папочка. Я тебя тоже очень-очень люблю. Тебя и маму… — голос девочки звучал будто бы в отдалении и одновременно со всех сторон, обволакивая Владимира, — Вот бы нам остаться здесь, всем вместе, навсегда. На веки вечные…

— А как же Артем? — Владимир встряхнулся, точно сгоняя тяжелую пелену. — Он тоже здесь останется?

— Если захочет. И не будет таким вредным. А если будет — накажу его еще сильнее. Помнишь, мне лечили зуб?

— Да, конечно.

— Я так кричала. Тетя-врач была совсем неаккуратна. Эти зонды, свёрла… Мне совсем не понравилось. И когда Артем назвал меня чудовищем, я просто захотела, чтобы он испытал то же самое. Это же справедливо, так?

— Нет! — выкрикнул Владимир, резко повернувшись к дочери, — Нет, не так! Ты не можешь просто калечить людей, потому что они сказали тебе гадость! Не можешь! Вообще никого нельзя калечить! И вообще — еще рано! Иди обратно спать, слышишь?

— Да как ты смееш-ш-шь… — зашипела Агния рассерженной змеей.

— Смею, юная леди! Еще как смею! — Владимир прекрасно понимал, что с ним может сейчас произойти что угодно — может, кости станут жидкими, а может, мозг превратится в яичницу, а может… Неважно. Ему до скрежета зубовного надоел весь этот театр. — Ты можешь гудеть, сколько тебе влезет, но я все еще твой отец! И сейчас ты пойдешь наверх в свою кровать!

— А какао? — ошарашенно спросила девочка.

— Утром! Когда все проснутся и спустятся завтракать!

Дробный топоток по лестнице был ему ответом. Лишь после этого Владимир позволил ватным ногам подогнуться и рухнул на пол. Голова кружилась. Невыносимее всего было осознавать, что сейчас он прогнал не медведя, не толпу гопников из подворотни, а собственную дочь… Которая, похоже, ни капельки не изменилась. Только научилась гудеть.

Медкарту Владимир нашел быстро. Она действительно оказалась в огромном ридикюле Татьяны Ильиничны. Толстенная папка, набитая какими-то справками, результатами обследований, снимками и прочей медицинской макулатурой, потерявшей свою актуальность — пациент вот уже шестой день лежал в погребе и только каким-то чудом не отравлял трупными миазмами воздух в доме.

«Каким-то чудом...» — горько усмехнулся Владимир. Листал он медкарту лишь по одной причине — ничего другого в голову ему больше не приходило. Мобильники не работали, точно где-то стояла «глушилка». Гаджеты показывали четыре полоски, вызов проходил, но вместо гудков раздавался монотонный рассерженный гул. Ближайший населенный пункт находился в четырех часах пути. Соседей на даче, как назло, не было. Он пытался кричать и кидать камешки через забор, пока Агния спала — глухо. Но о самом страшном он не сказал даже Жене. В первую же ночь, не в силах заснуть под крики Артема он попытался выйти с дачи и дойти пешком до небольшой фермерской лавки. Хозяин обычно приезжает с товаром в пять утра. Можно было бы попросить о помощи, взять телефон, позвонить Марьяну Константиновичу, вырвать из Тулы Андрея Валерьевича… Впрочем, тот, наверняка, уже в Москве.

Но стоило Владимиру шагнуть за калитку, как голова невыносимо закружилась, в ушах загудело, точно рядом взлетал самолет. Он и сам будто бы взлетел на секунду, земля ушла из-под ног, а следом он лицом приземлился в илистое дно водохранилища. Холодная вода немного отрезвила, заставила вскочить.

Поначалу Владимир думал, что вышел через неправильную калитку. Но каждая попытка перелезть через забор на участок соседей или грунтовку неизменно заканчивалась для него головной болью, полным ртом тины и мокрой одеждой. Именно поэтому он смирился раньше Жени — понял, что выхода просто нет.

Желтоватые листы в медкарте наполняли нечитабельные врачебные закорючки — анамнезы, результаты анализов, отчеты о процедурах. В этом хаосе медицинской писанины он не сразу заметил убористые, ровные, как по трафарету, печатные буковки.

Отец не прекращал писать ни на день — сломалась ли печатная машинка, в отпуске ли он, на природе или едет в метро. Это приучило его вести записи печатными буквами — чтобы редактор или стенографистка всегда могли разобрать очередную главу монографии, статью в журнал или методичку. Даже в болезни он не изменил этой своей привычке — вынужденный калякать между строк в собственной медицинской карте обгрызенным карандашом (точилки от него спрятали из-за наличия в них лезвий), Карелин-старший все же продолжил вырисовывать идеальные, почти неотличимые от типографских литеры.

«А ведь Карелин-старший теперь ты!» — поправил сам себя Владимир, — «И как патриарх семейства ты, похоже, окончательно провалился!»

Хотя болезнь и не лишила руку Егора Семеновича твердости, ясности в его мыслях не было никакой. Не с первого раза Владимир смог разобрать отдельные слова в этой невольной шифровке. Написанные без пробелов, с перевернутыми вверх ногами и слева направо буквами, они не цеплялись друг за друга, не составлялись в предложения, а если все же составлялись — не несли смысла, точно старика захватывали шизофазические фуги.

«Крвь т крви — запрет блогичског умирня физичес когоорганиза, здерживет, удрживат, прико вываетоставлят. См. Песнь 4ку, плет 6, клтш вчност»

— Ерунда какая-то… Кровь от крови — запрет биологического… Что?

Принявшись листать дальше, Владимир даже крякнул от разочарования, шлепнув папкой по коленям. На пол слетел какой-то желтоватый листок — газетная вырезка. Год издания — «19...» остальное срезано. Заголовок гласил:

«Музыка небесных сфер! Раскрыто истинное назначение радиолокационных установок на территории бывшего Кёнигсберга. В помощь военным специалистам были призваны именитые ученые и консультанты, такие как Паршин Н.В., Карелин Е.С. и Андреев Л. А. Результаты оказались ошеломительны — сеть радаров вокруг бункера одного из отделений фашистского общества «Туле» использовалась для улавливания звуков космоса! И все это — задолго до первого полета человека за пределы атмосферы Земли. Сигналы были записаны и расшифрованы, однако, дальность действия радиолокаторов оказалась столь велика, что специалистам не удалось даже приблизительно установить источник сигнала. С уверенностью можно утверждать лишь одно — все записанные тов. Карелиным звуки исходили откуда-то из-за пределов известной нам галактики. Даже на сегодняшние технические возможности не позволили ученым на...»

Остаток был срезан, неаккуратно, с бахромой. Отца часто приглашали участником экспедиций и археологических раскопок в качестве консультанта, авторы монографий по теме Второй Мировой бомбардировали его почтовый ящик тяжелыми конвертами с рукописями, чтоб Егор Семенович внес свои коррективы. В этой вырезке не было ничего необычного — таких в доме хранилось немало, этих маленьких клочков тщеславия. Только почему эта оказалась в медкарте?

Солнце медленно вставало над горизонтом. Времени оставалось совсем немного — Агния проснется, грядут еще сутки жутковатой рутины — игры в чаепитие, прятки, совместные чтения книжек под вой Артема со второго этажа, от которого у самого Владимира начинали ныть зубы. Нужно было поторапливаться.

«Чстае дтя — сосу, д никпровод, псоланник, глаштай, привесть БАГ на Змле. В нчале блоы Слово»

— Чистое дитя? — горько усмехнулся Владимир, — Это не про Агнию.

«Мринаа — пстуоцвет. Белпозелняа. Праовл жкпрметна»

Наловчившись, Владимир просто мысленно зачитывал буквы вслух, и в голове они уже обретали смысл, независимые от правильной расстановки букв и пробелов — будто говорил больной ребенок с поражением речевого аппарата. Или старик, погибающий от сосудистой деменции. Провал эксперимента? О чем он?

«Жняя — по дхдщэкзм лэяр. Фреитльна. Ест ребеонк»

Прочтя эту фразу, Владимир напрягся. Подходящий экземпляр для чего?

«7 пптак. 8 успшн. Мелкасин занмеа н Нитрозепам. Пртивоокзапоний д берем. нет. Зчтаие удлось. Ньч 29.10.2010. исп. запсиь Паслом 2. Зво Ишим»

В желудке что-то перевернулось. Отец следил за ним? Почему он так уверен, что Агния была зачата именно в эту ночь? И откуда эти «семь попыток»? С чего он взял, что их было именно семь? В первый год Владимир и Женя трахались как кролики двадцать четыре часа в сутки — поди тут высчитай, когда именно произошло зачатие? Если уж на то пошло — имело смысл делать ставку на начало октября. Агния родилась десятого мая — маленькая, слабенькая, бледная, она едва дышала. Женя с ней месяц пролежала в отделении интенсивной терапии, прежде чем малышка окрепла и ее, наконец, позволили забрать домой. На глазах у Владимира сами собой выступили слезы, руки нежно погладили обложку медкарты, точно вновь в первый раз держали Принцессу — малюсенького лилового младенца, такую тощенькую, прозрачную, как будто недоношенную…

«Прад пналет — 10.05.2011. Спеет неу. Мтаь сыра Змля. Он слышиут. Ндо сшпить. Окстоцин — вв. Мифепристон, пенкрофтон — по. Спшть. З сзвзд Овна. Я нзову ее Агния»

Холодный пот катился по спине. Неужели… Это было слишком бредово и отвратительно, чтобы укладываться в голове. Отец спровоцировал преждевременные роды ради того, чтобы попасть в определенную дату? С холодеющими руками он читал следующие строки:

«Бзеумн аясука. Гент икунеоб манишш. Сожги! Сожги! Сожги! Сожги! Сожги...»

Единственное правильно написанное слово повторялось бесконечно на всех остальных страницах, кое-где перекрывая врачебные закорючки. Как бы безумно ни выглядели эти записи — теперь, когда реальность больше не подчинялась стандартным правилам, все написанное казалось… вполне осмысленным?

— Бред, — Владимир отбросил в сторону медкарту. Потом, подумав, все же взял ее брезгливо, за корешок, вышел на улицу. Открыл машину с ключа — чтобы сигнализация не сработала — и забросил папку между сиденьями. Кинул невольно нервный взгляд на руль. Тот снова был черный, обитый пористой кожей, с выемками под пальцы — как положено, но стоило ему потянуться к рулевой колонке, как тот потек дерьмом на сиденье, а на месте спидометра бешено завращался гигантский, нездорово-желтушный глаз.

Когда Владимир заходил в дом, лестница возвестила о чьем-то спуске скрипнувшей верхней ступенькой. Владимир спешно забросил взятый им из гаража предмет куда-то за вешалку, тот упал, громыхнул и завалился за комод. Увидев сонную, бледную, с синяками Женю, он облегченно выдохнул.

— Это ты…

— Да. Агния еще не просыпалась?

— Просыпалась. Я отправил ее обратно…

— Володь, — шепнула Женя быстро, еле слышно, тряхнула головой, сбрасывая остатки сна, — Нужно что-то делать…

… Она заходила к Артему буквально пять минут назад. Помялась перед дверью недолго, слушая, как ее сын завывает от боли и колотится о стены. Все же решилась открыть.

В нос ударил сильный запах нечистот — последнюю ночь беднягу мучил понос, но сил дойти до туалета у него уже не было. Испорченная простыня валялась на краю кровати, свернутая комом. Сам же подросток сидел в углу, голый и грязный. Кожа желтая и шелушащаяся, кости просвечивали, точно у пленника концлагеря. Глаза его были выпучены, а ладони зажимали рот, точно он боялся сказать что-то ужасное. На светлых волосах слева запеклась кровавая корка, лоб покрыт ссадинами.

— Милый… Дай я посмотрю. Ну же. Иди к маме…

Бедняга жался в угол и мотал головой — малейшие колебания воздуха, пылинки, изменение температуры, даже звук собственных стонов причиняли ему боль. А что будет, если рот открыть? Об этом он даже думать не хотел. Все его существо подчинилось одной просто функции — минимизировать собственные страдания. Для этого он избегал жидкостей, движения, речи, еды, изменения температуры и позы — все, лишь бы боль не вернулась. И, если повезет, если удастся превратиться в статую, отбить голову до полной потери чувствительности, чтобы нервные окончания, перегруженные потоком раздражителей немного поутихли, то можно будет ненадолго уснуть.

— Сынок, открой рот. Дай я посмотрю… Ну же?

Знакомый голос, мамин голос говорил ласково, но предлагал страшное. В мозгу Артема боролись безумие и здравомыслие. Здравомыслие гудело многоголосым хором, что стоит нарушить хрупкий баланс температуры и веществ в закрытом рту, впустить этот незнакомый пылевой ветер, создаваемый движениями неведомой мучительницы, и реальность вся обернется бесконечной болью, белой, как раскаленное железо, оглушительной, как рев горящих звезд, бесконечной, как сама Вселенная… Но безумие нашептывало страшную, гадкую вещь — довериться этой женщине, она не посмеет причинить тебе вред, она хочет помочь… Это мама… Тяжело вздохнув через нос, Артем поддался безумию. От запаха Женя едва не отшатнулась — в нос ей ударила смесь старческой галитозной вони и самого настоящего смрада разложения…

… Нужно что-то делать! Я только что осмотрела Артема. Он очень плох. Десны черные, зубы пузырятся от гноя... Его поносит, не прекращая — похоже, он травит сам себя. Если мы не уедем отсюда сегодня…

— И что ты предлагаешь делать? — вопрос не подразумевал ответа. Он был и так известен Владимиру. В голове так и пульсировало «Сожги! Сожги! Сожги!»

— Ты ведь видел эту чертову книжку? — Женя шипела едва слышно, — Все дело в ней. С той ночи она таскается с ней постоянно. И…

— Думаешь, какая-то книжка может так изменить человека?

— В том-то и проблема. Она не поменялась. Сейчас она находится в состоянии острого психоза… Думаю, в немалой степени и от того, какую власть получила в свои руки.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да. Это просто книжка заклинаний, не более того. И если ее уничтожить, Агния…

— Вы говорили обо мне?

Девочка возникла за спиной Жени точно по волшебству. Вот Владимир на секунду отвлекся на какой-то гул за окном, а вот она уже здесь, с этой тошнотворно-желтой книгой…

— Да, детка! — не растерялась девушка, — Как насчет какао? А потом сходим искупаться?

— Отлично. Но купать меня пойдет папа, договорились?

Владимир хотел было что-то возразить, но Женя еле заметно покачала головой, после чего наигранно-радостно воскликнула:

— Как скажешь, солнышко! А я пока приготовлю нам блинчики…


***


Продолжение следует...

Автор - German Shenderov

Показать полностью
58

Зеркала

Видел давеча пост один о мистике в зеркалах. Там мама ещё отражение своего ребенка в зеркале снимала и оно (отражение) двигалось иначе чем сам ребёнок. Ссылку так и не нашёл на тот пост.
Зато у меня есть собственная зеркальная крипота.
На фото мой пёс смотрит на себя в зеркало шкафа-купе. Ничего необычного правда?

Зеркала Крипота, Зеркало, Бигль, Отражение

извиняюсь за качество, фоткал на отложенный кирпич.
Пёс мой, фото моё, поэтому тег тоже ставлю соответствующий

Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: