-5

Мы и Они

Она бросает на меня умоляющий взгляд - и тут же об этом жалеет. Снежинки налипают на ее волосы цвета мокрого оникса, тщетно стремясь хотя бы немного высветлить эту ночь. Слеза отчаяния блестит северной звездой, и я бросаюсь на эти скалы. Лишь шепот сигареты, погасшей в сугробе, возвещает о моем движении. Вокруг нее трое - все они говорят на незнакомом мне восточном языке, но и без словаря я узнаю столь знакомые мне аккорды угроз. Под плащом рука нащупывает узловатую рукоять клинка - я ни секунды не верю в мирное разрешение вопроса. Усы их главаря уже тронуло серебро - но, отбрасывая мудрость лет, он рычит и указывает на меня пальцем. Его бойцы выступают мне навстречу, оставляя за собой ее испуганный всхлип. Я вдыхаю ледяной воздух февральской ночи и время замерзает вместе с моими лёгкими. Им не успеть. Сталь скользит сквозь вязкий туман, оставляя аккуратную красную линию поперек сонной артерии. Прежде чем первая капля крови коснется лица напарника, сердце последнего уже будет прошито насквозь. Я взмахиваю мечом, предваряя глухой звук упавших тел.

Она не успокаивается. Она боится его. Через мгновение я понимаю почему. Морщинистую кожу раздирают рога, глаза желтеют, а рот превращается в уродливо симметричную трещину. Я грустно усмехаюсь - ее ревнивый любовник пришел за ней прямиком из Дзигоку. В его красных руках сверкают жуткие сгустки шипов и лезвий, копошащихся подобно могильным червям. Я делаю шаг навстречу - и напарываюсь на одну из бесчисленных игл. О́ни плюет на снег, расплавляя его, и наносит следующий удар. Отвратительный хлопающий звук доносится откуда-то снизу - должно быть, это внутренности. Все вокруг почему-то краснеет. Я с надеждой смотрю на окна дома, думая увидеть обнаженную танцовщицу, манящую меня в переулок, куда не доходит кровавый свет уличных фонарей - но вижу лишь капли и потёки.

Она не кричит. Пытаясь сдержать хрип, стараясь нащупать обрывки вен, я смотрю на нее удивлённо. Почему она не кричит? Её губы, накрашенные в тон пятнам на моей одежде, расползаются в улыбке. Она смотрит куда-то назад. Я поворачиваю голову вслед за ее взглядом, и вижу могильник. Благородные самураи и забытые ронины, бледные юноши и ослабевшие старики, изящные гейши и грубые крестьянки. Огромный, богато накрытый стол из растоптанной любви. Моя собственная сталь проходит между моих ребер, бросая меня к остальным. Её холодный смех стучит по черепице дома. Тук. Меч выходит из моего тела, становясь частью демона. Тук. Он сжимает ее горло когтистыми лапами, втаптывая ее в клоаку боли и похоти, принося ей чистый восторг. Тук. Последняя снежинка тает на моей остывающей щеке.

Дубликаты не найдены

0

этот текст написал генератор рандомных фраз?

0

Спойлер концовки Sekiro, не?..

0

И сразу вопрос: оникс при намокании приобретает какой-то специальный оттенок?

0
Иллюстрация к комментарию
Похожие посты
83

Праведник часть 2 (рассказ о зомбиапокалипсисе)финал

Праведник (рассказ о зомби апокалипсисе)



Автор:

Волченко П.Н.


Не глядя, не отрывая глаз от почти вывороченной петли крючка, уперевшись спиной в дверь, он, вывернув руку, пытался нашарить поворотную щеколду. Еще удар, дверь распахнулась, за нею он успел увидеть только силуэт, не вступивший еще в свет его сторожки, и тут же попалась под руку щеколда, поворот и он спиною вывалился на улицу. И снова – захлопнуть дверь, торопливо подпереть ее под ручку доскою, притулившейся тут же у стены, отступить на шаг. Удар! Нет – это вам не крючок, тут так просто не выйдет.

Если эти твари додумаются, что всего-то надо обогнуть небольшую будочку смотрителя, и вот он – Сергеич, как на ладони перед ними, бери да жри. Почему-то, отчего-то он был уверен, что они хотят именно сожрать его.

- Упыри, - тихо процедил он через зубы, и вдруг в голове его бахнуло отчетливой мыслью – ворота! Закрыты ли ворота? Когда привезли клиента, когда выгрузили его братки, закрывал ли он за ними ворота? А если…

Если нет, тогда эти упыри могут вырваться в мир, на волю, и что будет тогда?

Сергеич вздрогнул от очередного удара об дверь с той стороны, и припустился как мог быстро к забору, что окружал кладбище. Нет, конечно можно было бежать и более коротким, быстрым путем – через маленький заборчик палисадника, чего там – переступил и всего делов, да только попадется на глаза тому, который у окна, а там уж кто быстрее будет – тот еще вопрос.

Сергеич добежал до кованного забора и, стараясь все больше к нему прижиматься, заковылял к освещенным одним единственным фонарем, воротам. На ходу хотел было достать ключи, да только побоялся, что звякнут, а те упыри услышат. Найти ключ – недолго, самый здоровый, с двухсторонней бородкой, как в книжках ключи от здоровенных сундуков с сокровищами. Там у ворот и найдет. Выскочить, да через прутья, снаружи… Эх – не выйдет, понизу то, где проушины под замок, ворота железом зашиты, это уже выше они кованина, не дотянуться будет.

Сергеич остановился на краю границы света фонаря, замер. От сторожки его продолжали доноситься глухие звуки ударов, слышался треск дерева. Пропали бы они пропадом эти твари, сгорели бы адским пламенем, да вот не судьба. Ему было до жути, до дрожи страшно шагнуть в свет. Увидят, как пить дать – увидят, и побегут, а тут что бежать то – секунды, и все…

Вот только… Страшно ему было до чертиков. А может просто сбежать, раз судьба дала такой шанс, вон он навесной замок, болтается в одной проушине. Выскользнуть за ворота и бежать, бежать сколько будет сил и… И выйдут упыри за ним следом, пойдут по дороге, кто то остановится, выйдет спросить, что случилось и тогда… И тогда он – Сергеич, не кто-то, а именно он будет виновен.

- Надо, - одними губами сказал он и ринулся в свет фонаря, к замку, что висел лишь в одной проушине.

Подбежал, хватанул, ворота гулко отозвались на удар замка о железо – все, его услышали, уже бегут сюда. Не оборачивался, чтобы успеть, не застыть в страхе. Продернул душку во вторую проушину, дернул из кармана ключи, самый большой вот он – в руке, в замок его, повезло бы со стороной – повезло! Поворот ключа, рывок и… связка упала на землю, под ноги! Нет времени нагибаться, хватать ключи. Сергеич не удержался, оглянулся и увидел силуэт несущийся к нему от сторожки, а за ним – другой. Силуэты еще серебристые, не добежавшие до света фонаря, но тела будто обнаженные – стрелять! Палить!

Ухватив крепче двустволку он вместо того, чтобы вскинуть ее, сам припустился бегом вдоль забора, мимо оградок, мимо надгробий, меж тенями и серебряным светом луны, а за ним слышался безмолвный топот, и это обжигающе холодное сипение.

Бежать! Бежать, как можно быстрее… Вот только… Дыхание его срывалось тяжело и горячо с губ, легкие рвало на каждом шагу – не сможет он больше, не вытянет. Оглянулся, толком не разглядел ничего, и тут же больно, так что болью глаза застлало, ударился ногой-бедром об оградку, перекувыркнулся через голову и едва не приложился головой об надгробие, только плечом об него саданулся. Двустволка вылетела из рук, звякнули стволы обо что-то за его спиной. А вот и…

Из тьмы к оградке выскочил мертвец. Так и есть – голый мужик, пасть раззявлена, глаза на выкате мертвые, стеклянные. С разбегу тварь налетела на высокую, с пиками, оградку, ухнула через нее, но не перевалилась, а насадилась на пику, та вышла из спины мертвеца, но не убила его. Мертвец дергался, рвался вперед, вместо того, чтобы слезть, сдернуться с пики, он рвался вперед, загребал ногами землю, тянул вперед руки, клацал зубами.

За оградой, за распростертым на пике телом меж тенями уже мелькал второй силуэт и Сергеич, не отрывая взгляда от пришпиленного мертвеца, стал шарить руками за спиной, ухватил что-то холодное, длинное – рванул на себя. Двустволка, ухваченная за стволы. Перехватился удобнее, на мгновение лишь опустив глаза, чтобы снять предохранители, поднял голову и увидел как вторая мертвячка, вскакивает на тело первого, чтобы в один прыжок…

Он вскинул двустволку и саданул с обоих стволов в летящую на него оскаленную рожу. Грохнуло так, что уши заложило, больно садануло в уже отбитое об надгробие плечо. Мертвячку крутануло в прыжке и она спиною завалилась на первого, окончательно придавив его к оградке, к пике. Из стволов двустволки курился сизый дым, а Сергеич все никак не мог оторваться от мерзкого, стыдного зрелища.

Из под бесстыдно раскинутых ног мертвячки торчала обезображенная нечеловеческим оскалом голова упыря, она двигалась, дергалась из стороны в сторону, создавая иллюзию жизни этих распахнутых перед Сергеичем ног, будто пытаясь завлечь его срамным местом. Головы мертвячки, или места, где она была до дуплетного залпа, он не видел, но полагал, что там ничего не осталось.

Кое как, дрожащими руками, он вновь переломил двустволку, рассыпая патроны, выудил из кармана парочку, захлопнул ружье. Попытался подняться. Отшибленное бедро ныло, но вроде бы ничего серьезно при падении он не повредил. Поднялся кое как, шагнул к клацающему зубами мертвецу, на то что было выше шеи мертвячки он старался не смотреть. Снял один курок с предохранителя, медленно поднял двустволку, наводя ее на дрыгающегося упыря.

- Прости, - тихо, одними губами, произнес он и выстрелил.

Голова упыря взорвалась красными ошметками во вспышке выстрела, и тут же тело мертвеца обмякло, руки его обвисли безвольными плетями. Все. Добил.

- Покойся с миром, - сказал Сергеич, перекрестился, и сложился вдвое – его рвало.

Выблевав все, что в нем было, отерев рукавом грязной, сплошь в земле, фуфайки, рот, он первым делом перезарядил ствол, подобрал рассыпанные у надгробия патроны. А потом задумался. Делать что?

Сколько их там всего, в мертвецкой было? Он этого знать не мог. Разве что походить по окраине кладбища, да посчитать, сколько новых могилок накопали. Вот только ходить много сильно придется, кладбище то не маленькое, разрослось оно с тех пор, что он сюда устроился, крепко разрослось, раза в два, если не больше. Может и двое только, а может и больше.

Сергеич не стал перешагивать через оградку, вышел через калитку, приваливаясь на отшибленную ногу побрел к себе, в сторожку. Подойдя чуть ближе к мертвецкой, постоял чуть. Думал закурить, полез в карман за примой – нет пачки, выпала где-то в заполошной этой беготне.

- Ну и черт с ней, - процедил сквозь зубы, заковылял дальше к свету, что лился из распахнутой двери, разбитого окна. При этом он то и дело оглядывался на мертвецкую, прислушивался. Но вроде никто больше не лез, не скрипело стекло битое под ногами, не слышалось топота голых пяток по гулкой земле. Было тихо, только издали, из города доносились едва различимые шумы, густо перемешанная какофония едва различимых звуков, сливающаяся в общий гул.

Он зашел в свою сторожку, закрыл за собою дверь, притулил под ручку спинкой стул. Вдруг кто еще ломиться будет, так хоть немного времени у него будет. А окно… Такую раму поди вышиби, а в отдельные окошки разве что ребенок протиснется. Ну да не дай бог такому случиться, в ребенка то Сергеич выстрелить не сможет, даже в такого вот – упырского.

Телефон был конечно тут же, никуда он не делся, не испарился, упыри его не сожрали – на что он им, упырям, сдался? Сергеич снял трубку, приложил к уху. Долгий гудок – работает звонилка, не сдохла. Набрал номер местного отделения полиции. Долгие гудки, никто не берет трубку. Сброс.

Снова набрал номер, снова ждал и снова тишина. Потом подумал о маленьком красненьком огоньке, что горел над дверями мертвецкой – сигнализация. Охрана должна подъехать. Сколько прошло с тех пор, как упыри стекло высадили? Полчаса, час?

- Да господи, какие полчаса! – понял он вдруг. Все же разом приключилось. От клиента его и до сейчас от силы минут пять и прошло, это ж как все скомкалось, для него то, для Сергеича, считай как вечность с тех пор прошла, а по часикам – всего ничего. Значит подъедут скоро, значит подтянутся. И будто для того, чтобы себя убедить, Сергеич сказал вслух, - Приедут, родимые, никуда не денутся. Работа у них такая.

Достал из ящика стола запасную пачку примы, убрал стул от двери, неспешно заковылял к воротам. Подъедут, а тут ворота закрытые. Они же не черепашки ниндзя, чтобы через забор трехметровый лезть. Не, надо чтобы все по-людски, чтобы ворота открытые были, чтобы он рядышком и все им сразу честь по чести доложил, обсказал. Пускай не поверят по-первости, ну да ничего, он им тогда клиента предъявит, а дальше уж что хотят то пускай и думают. Клиент то он никуда не денется, со связанными руками куда он из могилы денется? Да никуда и не сможет.

Ключи нашел быстро, но замок открывать не торопился. Когда подъедут, тогда и откроет. Засмолил сигаретку, закашлялся. После всех этих забегов саднило у него в груди. Чай не малец, чтобы так по травке в припрыжку носиться. Оперся об ворота, ждать стал.

Тихо все же на кладбище, вона как все слышно, хоть и далеко город. Машины гудят, вон бахает что-то там, в городе, это небось мажоры катаются, пообвещаются этими буферами или как ими, и по ночам давай рассекать, и барабаны включат свои, аж стекла в окнах трясутся, а это… Сирены что ли? Да, вроде как сирены, по вызову кто поехал, спешат. Тоже где-то у людей горе какое случилось, а может за пьяным лихачом экипаж какой гонится. Жизнь, ночь, а жизнь кипит.

Когда докурил вторую сигарету, а шума подъезжающей машины так и не услышал, решил снова позвонить в полицию, тоже придумают милицию полицией назвать, как тут фашистов с их полицаями не упомнить. Может это там, в мертвецкой, так – пугач был только, для виду лампочка, а на самом деле, чего охранять, лишний раз за это деньги платить. Есть же сторож, есть кому по ночами присмотреть, так и не зачем лишнюю копеечку из кошелька выпускать. Они теперь хозяева такие, прижимистые, надо-то оно конечно надо, чтобы сигнализация была, да только это надо денег стоит.

За такими раздумьями поковылял он в свою каморку, уселся на стул, даже дверь подпирать не стал, и снова взялся за трубку телефона. Сквозь выбитое окно на улицу смотрел. Набрал номер, стал слушать гудки, а сам то и дело в окно поглядывал, да думал.

Что же это делается? Как так мертвецы подняться могли. Может и глупо это, что только сейчас думать начал, да только раньше-то все времени не было. А сейчас вот или этих вызовет, или охрана, дай бог, приедет, что говорить будет? Как такое приключиться могло-то? И, если, вдруг кто ему скажет, что это он, дед Сергеич, сам решил покуражиться, а тот, клиент который, за него же и оправдываться надо будет и он вдруг к тому времени успокоится у себя в могилке, найдет покой, то что тогда он…

Сергеич замер, гудки в телефоне прекратились, пошел один сплошной и густой. Снова набирать надо.

Может это…

Он соскочил со стула, отшибленное бедро тут же заныло болью, ухнулся на четвереньки на пол, ухватил ту самую тайную дощечку и вытащил из подпола пакетик полиэтиленовый, в котором тетрадочка в клеенчатой обложке была.

Вытащил, открыл тетрадь, прямо на полу листать стал. Записи. Много записей. Очень много записей! Почти уже вся исписана. И номера он уже перестал ставить по своим «клиентам» уж больно много их было. И строчки с их описаниями все короче и короче. Если раньше все писал: во что одет, как что выглядел, то чем дальше, тем меньше. Здоровый, маленький, лысый, пузатый, родинка на щеке что твой пятак, нос набекрень свернут, шрам, наколка – очерствел он душой. А сколько их у него тут. Считать стал, после как номеровать их перестал. Сорок, шестьдесят, девяносто… Сколько их тут по всему кладбищу поназакопано, сколько он их грешных упокоил. А почему грешных-то, он и грешен, сам он грешен. Должен был в милицию, тьфу ты ересь – в полицию пойти, номера сказать, чтобы больше те ему клиентов не привозили, чтобы их всех переловили, пересажали, сколько бы он добра сделал. А тут – вся кровь его, за деньги продался, и дано это ему во искупление, в наказание, как он к ним, так и они к нему. Не заступился, родных не нашел, весточку не передал, неотомщенными оставил, без должного упокоения. Что он, на пост что ли церковью ставленый, и наказ ему это за грех его, не всякий разбойник столько жизней упокоит, столько горя, как он, Сергеич, принесет. Хозяева его менялись, а он, Он! Сергеич вечным цербером при них был, неизменным и… Губы его вдруг сами заговорили строку, всплывшую из памяти, из той давней поры, когда он молитвы учил и по закону божьему хоронить людей учился:

- Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут.

И вот оно – наступило время ОНО, для Сергеича, посрамил его Господь за незрячесть, за глупость, за смирение его перед волками, двуличие его агнецкое перед миром явить решил. Кем его еще карать, кроме как грехом его же, делами его же – мертвецами его же!

- Прости, Господи, прости, Господи, прости, Господи! – затараторил он, и снова слезы из глаз его потекли. Не было у него других слов, кроме как прости, потому как грешен, и не деться от этого ему никуда. И только его это грех, потому и не приедут сюда ни охранники, и не дозвонится он никому, не позовет никого на помощь. Кара его, грех его, наказание – его. И только ему оно.

Поднялся на ноги. Снова взял телефонную трубку, приложил к уху. Тишина. Нет гудка. Нажал на рычажок, еще раз – тишина в трубке.

- Оно и правильно, раз понял, чего играть, - сказал себе, слезы кое как утер, и вздрогнул, отпрыгнул от стола. Из за окна, щерясь, вцепляясь зубами в деревянную оконную раму, на него пялились буркала мертвеца. Такого же голого как и те двое, только этот был древним стариком, много старше самого Сергеича. Движения у старика были медленные, не то что у тех двоих молодых да шустрых, но вот взгляд – взгляд пугал не меньше.

- Прости меня и ты, отец, - сказал Сергеич, поднял двустволку и выстрелил.

Прежде чем идти в мертвецкую Сергеич решил немного прибраться. Оттащил тело старика от сторожки на въездную дорогу. Головы у старика почти не осталось, после выстрела в упор, ошметки мяса только сразу над шеей, да челюсть нижняя. Потом стащил женщину ту с оградки, мужика насаженного, их тоже на въездную дорогу выложил в рядок со стариком. Если у старика еще что-то от головы оставалось, то у женщины, в которую он дуплетом саданул, не было ничего даже напоминающего о голове. Может оно и к лучшему – не хотел он в глаза мертвецов смотреть.

И пока таскал он их, и после, то и дело его тянуло проблеваться, вот только кроме желчи ничего из него больше не выходило, только мучил себя почем зря. А как закончил с ними, решил что надо и мертвецкую проверить, и клиента упокоить, все одно, его это чаша, и пока до дна он за прегрешения свои не изопьет, не будет ему прощения.

У дверей мертвецкой он постоял, прислушался. Тихо внутри. Ручку двери подергал – закрыто, ну а как иначе, и дверь куда как серьезнее чем в его каморке, такую так просто не высадишь - железная. Замок, как в кино, с выстрела, тут тоже не вышибешь, рикошетами всего посечет.

Достал фонарик, через окно вовнутрь посветил. Вроде нет никого: венки увидел, стулья у стены, стол большой, как в приемной и даже больше, за такими девочки во всяких офисах сидят, говорят куда идти надо, название у них еще модное, типа рецептион или еще как-то, а вот упырей – не видно. Полез через высаженные стекла, все больше пытаясь из рук двустволки не выпустить, чем себя сберечь, за что и поплатился конечно – руку распорол, едва ли не до мяса, но на боль особого внимания не обратил.

Залез. Фонарем из стороны в сторону поводил. Вот и выключатель и щит электрический открытый с кучей автоматов. Сначала свет включил, а после, когда замерцали лампы дневного освещения, уже и на щите все автоматы вверх поднял, услышал как где то за дверьми с едва слышным звяканьем зажглись такие же лампы как и здесь, в первом зале.

Две двери. Одна распахнутая настежь, там тоже уже горел свет, вторая закрыта. Подошел к распахнутой двери, держа двустволку наизготовку, отопнул сапогом попавшийся под ноги венок и тот с сухим шорохом отскользил в сторону. Уже на подходе, почувствовал, как холодом оттуда, из за двери тянет. Заглянул вовнутрь. Ясно откуда мертвецы взялись. Тут им, похоже, перед тем как в последнее упаковать, красоту наводили. Столы железные, каталки, как в больнице, только тоже, без матрацев, я прямо так – с железными столешницами. Тут же краски, наборы косметические, нитки, иголки, длинные витые рукава с лейками как в душе, пол покатый кафельный со сливом. Страшная у людей работа, мертвецам красоту наводить, как живых их делать. Сергеич знал, как страшен мертвец без прикрас, понимал, как сложно из такого сделать что-то, на что смотреть будет не страшно. А они же к ним, как к живым, и поближе наклонятся, и тряпочкой с лица лишнее уберут, и чуть не как с ребенком. Вот же кошмары им наверное снятся, когда мертвец под их руками глаза открывает.

Пять столов, все пустые, две каталки – тоже пустые. Окон в комнате, само собой, не было, а вот дверь, вернее почти ворота, были. Ну это ясно – мертвецов через них завозят с улицы. Он эти ворота не раз уже с другой стороны мертвецкой видал, и видал как мертвецов туда подвозят на их газельках-катафалках, вот только как вовнутрь тех закатывают – ни разу не видел, и видеть не хотел. Уходил, до того, как выгружали покойничков.

На всякий случай все же к двустворчатым воротам подошел, за ручку подергал. Закрыто. Поежился – холодно тут было очень. Оно и правильно, и чтобы не воняло, и чтобы уже их клиенты не портились.

Потом снова в центральный зал вернулся и к закрытой двери подошел. Шарик дверной ручки взял, медленно проворачивать начал – подалась ручка, неслышно, тихо, но подалась. Сергеич вдохнул поглубже, ручку разом провернул и дверь на себя дернул.

Мертвец выпал на него, придавил к полу, больно, едва не до крика Сергеича, вцепился ему в руку через рукав фуфайки, аж в глазах помутнело от боли. Сергеич, что было сил, вдарил кулаком по виску мертвеца. Раз. Другой! Третий! Тот вцепился, как собака, и не будь фуфайки, давно бы вырвал кусок мяса из руки.

- Да что ж ты… - он попытался подняться, но мертвец был крупнее, ужом завертелся под навалившимся на него упырем, кое как опрокинул его, перевернулся, так что тот под ним оказался и что сил было, стал неуклюже левой отвешивать мертвецу удар за ударом – без толку, а самому от боли выть хотелось.

Потянул руку, в которую мертвец вцепился, на себя, упырь рванул и тюкнулся головой о твердый, под мрамор, пол, громко тюкнулся. И Сергеич тут же ухватился за этот шанс, уже двумя руками потянул на себя мертвеца и что есть силы приложил его голову об пол, а потом еще, и еще, и еще и так до тех пор, пока вдруг не понял, что мертвец уже мертв совершенно. Плитка под мрамор под его головой пошла блестящими трещинами, голова мертвеца будто чуть сплюснулась, рот его бессильно раззявлен, глаза мертвы, уже не зыркают, не пялятся.

- Прости, за грехи мои прости.

Сказал он, и прикрыл глаза мертвеца. Этот упырь уже был не голый. Был он в черном костюме, уже и на мертвеца не сильно похожий – накрашенный похоже для похорон, для них же и приодетый.

Сергеич поднял с пола выроненную двустволку, попытался взять ее поудобнее, но правая рука, в том месте где его собачьей хваткой прикусил упырь, потянула такой жуткой болью, что он едва снова не выронил оружие.

- Вот ведь чертяга, - почти ласково сказал Сергеич, - как я теперь, а?

Он поднялся, шагнул к двери, заглянул через проем. Тут тоже было холодно, только уже не было столов железных, а стояли вдоль стен гробы, снова же венки, рохля, как на заводах, и пара гробов посреди зала. Один распахнутый, второй, поменьше, считай как для карлика – закрытый.

Ясно. Одного завтра схоронить должны были, вот он – приготовленный, второй для кого-то заготовленный.

Сергеич подковылял кое как, и нога разболелась после схватки, и руку тянуло нещадно, к закрытому гробу, откинул крышку левой рукой и…

На него смотрела девчушка совсем еще, маленькая, красивая – маленькая принцесса, малышка еще совсем. Красивая, как живая.

- Дочк… - начал было Сергеич, а девчушка уже соскочила, кинулась на него, едва ее за шею ухватить успел, не дал прыгнуть. Она сипела, как и другие мертвецы, крутила головой, пытаясь ухватить его за вытянутую руку, а он держал ее на расстоянии и не знал, что делать.

- Дочка, милая, да как же я то… - он не заметил, как из глаз его полились слезы, - как я то тебя, такую крохотную…

Двустволка выпала из его руки, звякнула об пол. Утер рукавом фуфайки слезы.

Стрелять в нее он не мог, но и без упокоения оставить ее душу терзаться за его грехи сил в нем не было. Кара его, и должен он чашу испить свою до дна, до самой капли последней, и нет ему прощения, если хоть меру греха он в каре своей оставит.

- Дочка… - он медленно потянулся второй рукой к ее шее, и она резко, быстро, как змея, ухватила его за ребро ладони, но боли он не почувствовал, хоть и брызнула кровь из прокушенной руки, - Доченька, прости старого, прости, солнышко. За все принимаю, за всю расплату Богу благодарен, за одно тебя только прошу, не обижайся, не обижайся на Сергеича старого.

Она уже вырвала кусок из него, хотела вцепиться вновь, но он уже обеими руками держал ее за горло, давил, давил что есть силы, стараясь задушить, только она все не умирала и не умирала.

- Доченька, что же ты меня рвешь то, упокойся уже, милая, к ангелам лети, в сады райские, в кущи, милая, глазки закрывай, золотце ты мое ясноокое, - все говорил он и говорил, сжимая пальцы все сильнее и сильнее. И вот уже все платьице ее белое кровью залито, багряное стало, а девочка не умирала и… щелчок, не услышал он его даже, а руками скорее почувствовал, почувствовал как ее тело в его руках обмякло, и разжал ладони, и упала она, головой прямо на пол твердый, крепко приложилась, затихла.

Он поднял ее с пола. Легкая какая она, как пушинка. И косички, и бант… кто же так хоронит-то, кто такую красоту хоронит то, как же так то… слезы текли и текли из глаз Сергеича. Он снова уложил ее в гроб. Уголком савана отер губы, подбородок, щечки ее, закрыл глаза ей.

- Спи, доченька, спи, ласковая. Не просыпайся больше, не возвращайся сюда, живи у Боженьки, там хорошо, там небушко, ангелочки…

Уселся, спиной в гроб уперся и разревелся уже по-настоящему, навзрыд, как никогда в жизни не ревел. И слышалось сквозь слезы его и всхлипы только одно: «прости… прости… прости…».

Поднялся. Поднял и двустволку. На руку посмотрел, на ладонь правую. Кусок вырван, кровь льется, только боли почти нет, саднит очень да и только. Вытащил из кармана тряпку грязную, кое как перевязал руку, пошел прочь.

Только клиент неупокоенный его и остался. Только он.

Вышел из холодного зала с гробами, вышел из мертвецкой на улицу, посмотрел на небо. Луна полная, яркая, за облаками не прячется, выглянула, чтобы во все свое белое око посмотреть на него, порадоваться его искуплению.

- Принимаю, все принимаю, - сказал Сергеич луне, и побрел в сторону могилки, где он клиента оставил.

Дорога давалась не просто. Боль ушла, но вот только слабость во всем нем появилась, ватность, будто не он это идет, а кто-то, и он в нем, в этом кто-то, просит, старается – иди, иди быстрее, не падай, не сдавайся.

И он шел. А голова его становилась все туманнее, будто кто туда облаков к нему в мысли напустил.

- Это ничего, - тихо шептал он себе под нос, - вот дела доделаю, а после и отдохну. Это ничего…

И так раз за разом, и только стволы двустволки, что он тащил за собою в левой руке, позвякивали о мелкое крошево камешков на тропке.

А вот и могила, и этот самый огромный клиент, выбирающийся из нее. Все таки он осилил путы на своих руках, ту немощную тесемку, которыми Сергеич связал руки гиганта. Теперь он уже почти вылез из могилы, еще чуть-чуть и он окажется на поверхности, но… оскользнулся, или же земля сковырнулась под его дорогими, хорошими ботинками и он снова упал, ухнул вниз с тем самым влажным, чвакающим звуком.

- Что ж ты, милый, неловко так… - Сергеич в каком-то раскачивающемся полубеспамятстве доковылял до могилы, уселся, - давай, братец, давай милый.

Он ждал, и вот белая рука выпросталась над краем могилы, хлопнулась о дерн, вцепилась, а вот и вторая рука, и вот уже следом макушка вихратая показалась, лицо белое остроносое. Еще бы чуть-чуть, мертвец снова бы не удержался, но Сергеич ухватил того за предплечье и, сколько оставалось сил в его ослабевшей левой руке, потянул мертвеца на себя.

Тот засипел, удержался, и вот уже снова раззявленная пасть упыря показалась над краем могилы, вот он уже перехватился, сам вцепился за фуфайку Сергеича, стал выпрастываться из черного могильного зева.

- Ну, давай, браток, давай, немного осталось, - Сергеич тянул его на себя, - еще чуток…

Мертвец вывалился из могилы, растянулся перед Сергеичем лицом в землю, и Сергеич, не давая упырю шанса подняться, придавил тому коленом шею к сыро пахнущей земле, кое как одной, свободной правой рукой, упер двустволку к его голове и сказав в очередной раз; «прости», нажал на курок.

Рявкнуло злое пламя и гигант, уже окончательно, затих.

Сергеич улыбнулся.

- Вот и все, Господи, вот и принял я всю чашу до дна. Прости меня, грешного, прости…

Он подобрался к краю могилы, перевалился через него, больно ухнулся об сырое глинистое дно и потерял сознание…

Когда он пришел в себя была еще ночь. Все тело болело, ныло, голова его плыла, но на душе его было легко, безоблачно. В могилу светила белая луна, облачка вокруг нее были чуть подернуты красным заревом, сверху, из зева могилы, доносился уже относительно громкий гул далекого города. Может празднуют они там что, в городе, может у них там что. По небу пробежал скорый отсвет далекого всполоха, спустя пару мгновений ухнуло тяжелым отголоском далекого взрыва. Празднуют, так и есть, салюты пускают.

Сергеич из последних сил сложил, как полагается мертвецу, руки на груди, закрыл глаза, и тихо-тихо, зашептал заупокойную молитву. И неведом ему было, что то не салют, а далекие взрывы в городе, что вокруг, во всем мире, началось творится то же, что и у него на кладбище, и что гул тот многоголосый, что едва до него доносился – крики, пальба, взрывы, вой шин машин. Сергеич тихо шептал молитву и тихо умирал, с чувством искупленного греха. Он уходил… он ушел…

Месяц спустя двое коренастых мужиков в разгрузках, в охотничьих комбезах, проходили по кладбищу. У обоих за спинами были приторочены калаши, у обоих в разгрузках торчали набитые рожки. Проходили они с рейда в город, а тут их поприжали зомбаки, и пришлось лезть через высокий забор кладбища. Кладбище уже кто-то почистил. Прямо у ворот они увидели три уже крепко подпорченных тела с отстрелянными башками.

Дальше по уже изрядно заросшей тропке, через такие спокойные надгробья в этом сумасшедшем мире, где мертвецы охотятся за живыми. Тут, на кладбище, в огороженной территории было тихо, спокойно, будто бы даже безопасно.

- Смотри, - ткнул один в сторону, - ползет вроде.

Оба перекинули автоматы, оба пошли осторожно вперед, но то был всего лишь еще один трупак уже без башни, снесли ему башку в упор. Лежал мертвец рядом с не закопанной могилой.

- Хорошо его, - усмехнулся тот, что сперва заметил мертвеца, - всю башку подчистую. С гладкоствола.

- С этого, - второй кивнул на едва заметную в траве двустволку. Подошел, поднял ее, оценивающе оглядел, - Живая, почистить – еще постреляет.

- Трофей, - усмехнулся первый, глянул через край могилы и прищурился.

- Чего застыл, пошли.

- Гля, я такой фигни не видел. Посмотри.

Второй тоже шагнул, заглянул в могилу.

На дне ее лежал мертвец. Лицо расслабленное, улыбающееся, глаза закрытые, руки сложены на груди. Из за съехавшей в сторону окровавленной до черноты тряпицы прекрасно виден след укуса, какой там след – кусок ладони откушен. Но не это главное, по бокам, из стенок могилы торчат оборванные, до костей изорванные, вяло култыхающиеся руки мертвецов, что никак не могут дотянуться до лежащего в могиле. Видать на запах крови, что землю напитал, из соседних могилок протягивались, тянулись, и вот никак дотянуться не могут.

- Башка вроде целая, - то ли спросил, то ли сказал один.

- Если целая, чего он тогда мертвый, - ответил второй, прищурился, - может бахнуть в него, для надежности.

- Не, не надо. Хорошо лежит, красиво. Может… не знаю. Пусть лежит. Смотри как улыбается, как в раю, - усмехнулся.

- Ну да, может и в раю, - грустно ответил второй, - ад то теперь здесь.

Показать полностью
84

Праведник (рассказ о зомби апокалипсисе)

Сергеич сделал последнюю, жадную затяжку от просмоленного бычка, отбросил его в сторону и глянул на небо. Вечерело, красным закатным светом уже залило окрестности, длинно протянулись тени от кладбищенских надгробий, от редких березок у могил, от оградок.

- Пора, - Сергеич взялся за лопату, оглянулся лишний раз: вдруг кто забрел из поздних посетителей, или молодняк этот отмороженный, которые всё в кожанках, да сами в заклепках – хуже мертвецов выглядят. Нет никого. Ну и на том спасибо.

Могилку он вырыл еще днем, когда ему по шайтан-мобиле позвонили «знакомые» ребята, и сказали что сегодня у него будет «приработок». Вот только когда они, уже ближе к вечеру, привезли «клиента» старый Сергеич просто поразился его гигантским размерам. Плечи огроменные – мертвец был бешено широк, рост как у дюжей жерди – явно за два метра, и по всему выходило, что в могилку то клиент если и разместится, то в тесноте – поджав ноги и бочком, а это уж совсем не по христиански выходило. Потому-то Сергеич и вооружился лопатой, чтобы пообтесать края могилки под рост и под ширину клиента.

Ночи на кладбище он не боялся, а чего бояться то? Это же не живой народ, от которого можно всякой гадости ждать. Нет – эти граждане вполне себе спокойные – завсегда они были, тихие, не шумливые. Поэтому, когда уже совсем свечерело, когда из ямы могильной только звезды на антрацитовом небе видны были, Сергеич вполне себе без страха, покряхтывая да поохивая, выбрался из могилки, глянул по сторонам. Было все так же тихо и безлюдно, полная луна молочным своим светом заливала все окрест, серебрила травку, легкий ветерок нежно перебирал длинные листвяные косы берез и листочки их, словно серебряные монетки, отливали холодным ночным светом.

Сергеич еще раз достал из кармана рулетку, замерил получившиеся габариты могилки. По всему теперь выходило, что покойничку новая жилплощадь будет под стать. Работать со «спонсорами» он начал уже давно, еще с лихих девяностых, и «спонсоров» с тех пор поменялось уже великое множество. А бывало и так, что «спонсор», вдруг, и клиентом оказывался. Платили ему за такие вот заказы не сказать чтобы уж совсем аховые деньги, но на прожитье и для старой уже совсем мамы, ему хватало, а коли бы не они, то на зарплату кладбищенского сторожа он бы долго не сдюжил. Да, грешно это конечно, погребение не по правилам, не по законам божьим, но все таки – хоть какое-то, да и молитвы он подучил еще по той поре, давней поре, когда только начал работать с «клиентами», и хоронить пытался чтобы по уму, по верному было. И заупокой читал, пока закапывал, и потом еще в церковь обязательной ходил, свечи ставил, да просил за безвестного и безвременно почившего раба божьего. Одно время даже пытался у «спонсоров» узнавать имя, но ему тогда хорошо объяснили, место в иерархии указали, ну и по сокращению сроков жития за лишние знания очень хорошо расписали. Понял Сергеич тогда, что коли не знаешь, то и знать тебе ничего не положено, и спать от того крепче будешь, и сам новым «клиентом» не станешь.

Сейчас конечно уже не те годы, когда он за ночь по трое, по двое закапывал, порой даже и не каждый месяц ему клиентов привозили, но грусти от этого Сергеич не испытывал никакой. Наоборот – радостнее было, все же не вещь какая, а человек это – жизнь чья то оборванная.

Могилка была впору. Сергеич грязной рукой полез в карман столь же грязной фуфайки, достал оттуда мятую пачку «Примы», закурил, оперевшись рукою о черенок лопаты. Работы еще было много, но и торопиться было некуда – ночь только начиналась. Надо было еще взгромоздить «клиента» на «тачанку» - большую тележку, довезти до места, в яму забросить, уложить на новом месте по правильному, закопать, разложить дерн так, чтобы не видно было земли потревоженной, прибраться, чтобы следов и вовсе не осталось.

Но все это после – сейчас покурить, надышаться по ночному свежим воздухом, подумать о житье-бытье своем. Сергеич никогда не считал, что живет он плохо, зависти в душе к богатеям не таил, не заглядывался на чужие роскоши, хотя красивой жизни он отродясь и на дух не пробовал. Просто человек он был такой сам по себе – смиренный что ли, тихий. Один раз только и было у него, когда ухаживал он за Иришкой, что та ему все тыкала, что де ни воровать ты не хочешь, ни жить красиво, а она вот… Не сложилось у них с нею ничего, нашла она себе какого-то хахаля, Виктора Амвросиевича, что и воровать мог, и поднялся потом, в то самое лихолетье, да и вообще у них все счастливо вышло. Один раз по той поре один из «спонсоров» мордатый, красный как рак мордоворот, спросил Сергеича по простецки, мол де что, отец, не хотел бы чтобы мы и Амвросича к тебе привезли, схоронишь по христиански?

Сергеич только головой мотнул. Откуда этот мордоворот об Амвросиевиче узнал – тот еще вопрос, а вот схоронить полюбовника своей Ирки у него желания никакого не было. Не таил он на него зла, вот ни на грош, все одно бы у него с Иркой не сложилось, не Виктор, так кто другой бы нашелся.

Воровать он не хотел не из-за страха быть пойманным, становиться таскуном с завода, где тогда работал, не было желания по простой причине – не правильно это, не по совести, не по-людски. Это вон – хапуги пускай такими делами занимаются, на то и Бог им судья, а он человек маленький, божий суд задерживать ему без надобности и грехи свои на рассмотрение выдавать стыдно было бы. От того и не делал плохого в своей жизни никогда и ни за какие посулы. Разве что вот – «клиентов» хоронил, но не он их и убивал, и уж лучше он их в землю положит, чем какой другой человек, который к ним, как к куску мяса отнесется.

Досмолив сигарету, сплюнув крошки табака в траву, он неспешно побрел в сарайку, куда сгрузили «клиента» очередные «спонсоры». Протоптанная тропинка, посыпанная гравием, сама ложилось серебряным полотном ему под ноги, издали, из за забора решетчатого кладбищенского доносились редкие звуки проезжавших мимо машин, и там же, ближе к воротам, по этому времени были видны желтые отсветы фар. Сергеич на этот шум особого внимания не обращал, ну едут и едут – их дело, жизнь то по ночи не останавливается. Тут ведь главное что, чтобы не было слышно, как к самим воротам по съезду подъедут, а тогда-то уж рык движка слышно совсем хорошо, и если уж что такое услышишь… Тогда да, тогда и испугаться надо будет, что за гости такие ночные. Так-то у Сергеича на такие случае, если гости ночью неправильные приедут, и ружье было – честное, по охотничьему билету, и патроны солью заряженные, ну и коробочка с простыми – картечными, у него давненько пылилась. Сам-то он не охотился никогда, разве что по банкам стрелял, жалко ему было животину вольную влет бить. А ружьишко иной раз все же пользовал, но больше для виду, лишь единожды, для острастки: каких-то молодых отморозков шуганул, в воздух он пальнул, и молодняк ломанулся прочь, да через забор, один даже на том заборе, на острие кованного прута кусок кожанки оставил.

Сарайка, конечно же, была закрыта на висячий замок. Не будет же он оставлять ее распахнутой, коли там клиент лежит. Сергеич притулил черенок лопаты к дощатой стенке, достал из кармана полновесную, звякнувшую металлом, связку ключей. Нашел нужный – длинный, с тяжелой бородкой ключ, открыл замок. Темно, хоть глаз коли. Хлопнул рукой о внутреннюю сторону косяка, по тому месту, где выключатель бы, звякнув, загорелась желтая одинокая лампочка под низким потолком.

Клиент на месте лежит, в черный плотный полиэтилен замотан, только одна рука и торчит из глянцевой темноты упаковки, тачка на улице, прямо за входом ждет, в дверь то она не проходит. Сергеич горестно глянул на куль с клиентом, на ладонь его большую, сильную, сказал грустно:

- Знать бы, как звать тебя, друг, схоронил бы по-человечьи, а так, прости, как выйдет.

Конечно ни о каких крестах на могилках таких, ни о каких табличках, и речи быть не могло, но все же кое что он делал, чтобы память сохранялась: в своей тайной тетрадке, что в подполе в его сторожки была, записывал он людей, которых хоронил. Место, участок, ориентиры, описание небольшое о похороненных, приметы… Все думалось ему, что если увидит где-то, что-то в новостях о убиенных, то найдет способ передать весточку, хоть и страх от этой мысли был у него страшный. Ведь если одного отроют, то и остальных потом могут искать, да и его, конечно же, как сторожа, выспрашивать начнут, на допросы водить – это же тело, это же дело, так и в тюрьму загреметь недолго, да вот только что с совестью делать, как супротив нее попрешь? Так и хранил свои записи, каждый раз вздрагивая, когда натыкался на криминальные новости – вдруг? Нет. Не было о его клиентах новостей, и потому тетрадка его пока пылилась без надобности. Везло.

Он подошел к клиенту, встал над ним. Страха не было, привык уже к мертвецам за эти годы, но все же какой-то легкий холодок по телу прошел. Присел рядом с телом на корточки и медленно, почти по-отечески нежно, распеленал мертвеца. Перерезанное горло, причина смерти ясна как божий день, хотя с его клиентами гадать никогда нужды не было. То пулевое, то ножевое, то следы удавки на шее, а то и кровавое месиво вместо человеческого тела. Лицо клиента было спокойное, умиротворенное, открытые глаза блестели стеклянным, мертвым блеском. На шее, из под засохшей кровавой корочки, чуть проглядывалась татуировка. Сергеич достал тряпицу из кармана, плюнул на нее, оттер кровь: оскаленная морда волка. Больше не нужно было крутить, вертеть тело – есть отличительная черта, которую можно вписать в тетрадь. Лицо мертвеца явно не соответствовало его габаритам, мощному мускулистому, даже через покровы одежды, телу. Лицо его было скорее интеллигентное: удлиненное, заостренный подбородок, тонкий, с горбинкой, нос, узкая полоска посиневших губ.

- За что же тебя, друг? Не похож ты на ихнего брата. Да что теперь гадать.

Сергеич поднялся, хоть на коленки и не становился, но по привычке отряхнул штанины, и только после этого ухватил мертвеца за ноги и потянул к выходу. Мертвец был тяжел, очень тяжел. Нет конечно, все мертвецы тяжелы, все они безвольно мягки и подвижны – не успевают еще окоченеть к тому времени, когда он их так вот вытягивает из сарайки, но этот был особенно тяжел, неподатлив. Еще и руки его, раскинутые в стороны, по нечаянности уцепились за грабли, что стояли у стены, и те ухнулись на землю, вместе с прочим шансовым инструментом. Непривычным каким-то, неправильным даже, в темноте ночной, в тишине показался этот звонкий железный звук.

- Да не цепляйся ты, не цепляйся, за жизнь уже не уцепишься, - не понятно зачем сказал Сергеич, и поволок тело дальше, к порожку сарайки. Перебросил тяжелые, в дорогих ботинках, ноги мертвеца через оббитый жестью порожек, вышел на улицу и снова уцепился за ноги.

Никогда у него, у Сергеича, и мысли не было о том, чтобы взять да и обшарить карманы своих клиентов, ну или там перстень какой снять, цепочку. Такого он делать никогда не хотел, и думать даже о таком не смел. Но сейчас, все же, с грустью какой-то глянул он на ботинки мертвеца. Хорошие ботинки, да и маленькие для его то роста, а вот Сергеичу такие как раз в пору будут. И наверняка они теплые, и наверняка они и удобные, а не то что стоптанные сапоги Сергеича, что едва ли не гвоздями уже ему пятки колют. Да только все одно – нельзя так делать, что не твое, то не твое.

Вытащил тело на улицу, под лунный свет, подкатил тележку, ухватился за ноги и забросил сначала их, и только после взял мертвеца под мышки и, кряхтя, охая, кое-как закинул тело целиком на дощатый настил. Мертвец был велик. Руки его раскинувшиеся торчали в стороны, плечи, шея, голова выпирали за ее передний край, и откинутая голова едва не касалась земли.

- Что ж ты, брат, так велик. Не мог поменьше быть, - деловито озадачился Сергеич, складывая руки мертвеца у того на груди, - хотя не мое то дело. Каким на роду написано было, таким и стал. Жалко, если у тебя детки остались, без отца то оно расти – не сахар.

Сложил руки, перетянул их веревочкой, чтобы в пути не раскинулись, а вот с ногами так просто не выходило, сдвинул тело, чтобы мертвец головой об тропку не цеплял, так тот теперь пятками загребал. Ну да и ладно, ноги не голова – не беда.

Покатил тележку к могилке. Тележка катилась нехотя, непослушно, норовисто. Камешки, корешки, кочки – тележка ерзала в руках, как норовистая лошадка, мертвец подрагивал в такт, но не скатывался, не стягивался вслед за шуршащими по тропинке ботинками. Сергеич глянул вверх, на звездное небо, на луну. Небо уже чуть померкло, кругляш луны перечеркнули по вдоль пара штрихов облаков. Как бы совсем не затянуло, по темени можно и самому в могилку свалиться, да и с приборкой неудобно будет.

Где то в отдалении громко каркнула ворона, чего ей только не спится?

Вот и могилка – черный колодец, уже и туманчиком чуть травка подернулась – земля стынуть начала по ночному. Сергеич подкатил тележку к краю могилки, перекинул ноги мертвеца через ручки тележки, столкнул тело, то негромко ухнуло о земляную насыпь.

Сергеич откатил тележку, зашел сбоку к телу и руками, как бы ни было сильно желание толкнуть тело ногой, опрокинул мертвеца в глубокий зев могилы. Тело бухнулось уже громче, с каким-то «чваком», видать уже разомлела землица от грунтовой воды.

Сергеич зашарил по карманам, и, моля лишь об одном, чтобы тело упало лицом вверх, ну или набок, выудил маленький старенький фонарик без батареек, такой, где надо было давить на ручку, чтобы крутить маленькую динамо-машинку. Фонарик зажужжал в его руке, и Сергеич посветил вниз. Не повезло. Мертвец уткнулся в размокшую глину лицом, расперевшись в стены могилы широкими плечами, ноги тоже раскинуты.

- Ну что ж ты, друг, меня так подводишь. И как же мне тебя там теперь вертеть?

Сергеич вздохнул, уселся на край могилы, ноги свесил, и спрыгнул вниз, стараясь не попасть подошвами своих стоптанных сапог на мертвеца.

В темноте могилы нашарил бочину тела, уцепился, чтобы перевернуть… замер. Показалось или. Он положил руку на спину мертвеца, второй же рукой торопливо полез в карман за фонариком. Руки его дрожали, но все же он чувствовал, как двинулись могучие мускулы на спине мертвого гиганта, будто он собирался заворочаться, или со сна чуть двигался. Неужто не убили его, или… Но перед глазами Сергеича тут же ярко вспыхнула картинка из сарайки: бледное лицо, синие губы, открытые стекляшки глаз, и запекшаяся корка крови на перерезанном горле. Такие живыми не остаются, не ворочаются потом, когда вся жизнь из горла вытекла.

Выхватил фонарик, уронил его в глину, зашарил рукой, а гигант уже переворачивался, и Сергеич, от страха, против своего на то желания, придавил мертвеца сначала рукой, а после и коленкой прижал к земле, а вот и он – фонарик. Зажужжала якорем динамо-машинка в пластмассовом корпусе и тусклый свет фонарика озарил дно могилы, широкую, в кожаной куртке, спину гиганта, голову его. Голова, что была уперта в землю до прыжка в могилу, медленно ворочалась из стороны в сторону, могучие плечи неспешно пока еще ходили ходуном, ноги мертвеца то сгибались, то разгибались, будто хотел ползти куда. Похоже он хотел подняться, вот только связанные тесемкой руки не давали ему опереться, чтобы подняться.

- Твою мать! – Сергеич соскочил с тела, подпрыгнул, чтобы уцепиться за край могилы, оскользнулся, снова бухнулся вниз – фонарик в руке помешал ухватиться, твою же в бога душу! Он выпустил фонарик, снова прыгнул, уцепился, коленками, подошвами врастопырку уперся в стены могилы, и вытащился, выбросился наверх, к тусклому лунному свету. Перевернулся на спину, уставился в небо, задышал громко и тяжело. Все его тело трясло от ужаса, сердце ухало так, будто выскочить из груди хотело.

- Твою мать, - снова тихо прошептал он, - привидится же такое.

Вера в то, что он мгновение назад видел там, на дне, уже проходила – исчезала. Не верилось и верить не хотелось в то, что такое вообще возможно, да и не бывает такого, чтобы мертвец с перерезанным горлом, синюшный весь, взял, да и ожил.

Он уселся на землю, зачем-то помотал головой, и, глядя в небо, сказал тихо:

- За что, Господи?

Он уже было хотел поверить в то, что сошел с ума, в то, что это ему в наказание свыше ниспослано, но вздрогнул он тихого, скрежещегося сипения из глубины могилы. А потом какой-то хлюп, хлопок, как от удара ладонью о сырую землю, и снова то же сипение.

Глянул у кромки могилы. Вот он – фонарик его на земляном валике лежит. Схватил его, зажужжал рукоятью, луч света вниз направил. Уже стоявший на ногах мертвец связанными руками бухал о стенки могилы, и только упал на него свет, тут же вскинул голову, уставился невидящими стекляшками глаз на луч света, за него, прямо в лицо Сергеичу. И сразу понятно стало – не живой он, мертвец, мертвее некуда: ни единой кровинки в лице, рожа перекошена в зверином оскале, губы ощерены нечеловечески. Секунду он смотрел своими пустыми глазами в свет фонаря, а после взвыл, как показалось это Сергеичу, но не вой это был, а всего лишь тихий, шуршащий сип.

- Господи, Господи, - запричитал Сергеич, и тут же проскочила мысль в голове: «ружье, патроны с картечью в сторожке – надо упокоить». Мысль была здравой, насколько может быть здравой мысль в этой сумасшедшей ситуации. Не будет же он закапывать его такого – подвижного. Вот только упокоит ли… Может молитвой…

- Дурак, - сказал он сам себе, и, на подгибающихся ногах, попытался бежать к своей сторожке. Ноги его вдруг стали непослушными, сапоги то и дело тюкали о корни, о крупные камни, он то и дело спотыкался, пару раз припадал на одно колено. Вон и желтый свет в окошке его сторожки виден, вон рядом мертвецкая, где контора каких-то ритуальных услуг доделывает косметику на праведно упокоившихся, мимо мертвецкой пройти, и дверь будет он в своей сторожке, что у ворот въездных на кладбище.

Кое как проковылял до угла длинной кирпичной мертвецкой, оперся о шершавую стену рукой, дал себе секунду отдышаться. Сердце колотилось так, словно готовясь вбиться ему прямо в горло, или из груди выскочить. Вот сейчас, еще секунду постоит, поуспокоится, и дальше в путь. Вот сейчас, сейчас…

Он сделал только шаг, только руку от стены убрал, под сапогом с громким пустым треском сложилась брошенная тут кем-то пустая жестянка то ли из под пива, то ли еще из под чего, и тут же в дверь мертвецкой, изнутри, кто-то с силой ударил.

- Господи! – воскликнул Сергеич, и снова удар в дверь оттуда, изнутри, - Да что же это делается, Господи!

Сергеич, как мог шустро, зашагал мимо по тропке мимо двери мертвецкой, темно, хоть глаз коли, как раз мертвецкая весь свет лунный загородила, хоть бы они фонарь что ли над дверью своей когда повесили. Бросил быстрый взгляд на окно что недалеко от двери, из за которой стучали, будто надеялся там что увидеть. Темно конечно же, не видать ничего, и… Звон разбитого стекла, осколки брызнули ему прямо под ноги и тот же сип мертвый! Откуда только силы взялись – Сергеич мухой метнулся к своей сторожке, двери распахнул, влетел вовнутрь, споткнувшись на пороге, на пол бухнулся, и, кое-как извернувшись, захлопнул за собою дверь, привалился к ней спиной.

- Что же делается, что делается, - тихо выдохнул себе под нос, вдохнул еще пару раз, и только затем медленно приподнялся, выглянул в маленькое окошечко в двери. Темно, плохо видно, что происходит у мертвецкой, но видел что там, где едва поблескивает битое стекло окна, происходит какое-то движение. Тени, черное на черном неуклюже ворочалось. Надежда на то, что показалось ему, что привиделось – пропала.

Он набросил крючок на скобу двери, горестно глянул на то какое все это немощное – раз другой хорошо приложи по такой двери, и вырвет крючок, а может и петлю эту из двери выкорчует сразу, с первого удара. Бросился к столу, под которым у него был «сейф» - ящик, сваренный из тонкого, чуть больше миллиметра железа, с навесным замком – там было у него ружье, патроны.

Дрожащие руки долго звякали ключами на связке, нужный небольшой ключик плясал в дрожащих пальцах, не хотел входить в замок. Вошел. Нехотя провернулся и тихо, без щелчка, душка выпросталась из замка. Скрипнула дверца сейфа, во мраке его внутренностей Сергеич хватанул едва заметный приклад двустволки, за нею пачку папковых патронов. Там же, не разгибаясь, он переломил двустволку, разорвал упаковку патронов, с разлету засадил два штуки в стволы, захлопнул. Оставшиеся горстью сунул в карман фуфайки. Замер.

И что теперь? Стрелять? Стрелять в этих? Но они же… Он было подумал слово «люди», но тут же в его мозгах вспыхнула та волчья рожа мертвеца из могилы – клиента. Ощеренная пасть, стеклянный, не моргающий взгляд мертвых глаз, зрачки, смотрящие прямо в свет фонаря, сквозь него, чующие за ним живого Сергеича. В чем он повинен перед клиентом? Что он ему сделал плохого? Ничего. Он не убивал его, он не… он только хотел похоронить его по христианским, по православным законам, упокоить его душу.

- За что? – тихо проскулил Сергеич, обняв двустволку, будто дитя малое, и тихонько, едва слышно, захныкал, не умея удержать непрошенных слез. Кого он спрашивал, зачем, к кому были обращены его мысли – Сергеич не понимал. Сколько бы он так просидел, в обнимку с ружьем, неизвестно, если бы в дверь его сторожки не ухнуло крепко, так что затрещали доски, не рассыпалось бы звонким крошевом узенькое окошко, что как раз над столом, обсыпав его мелкими острыми осколками. Он вздрогнул, едва не выронив ружье, почувствовал, как что-то течет по его лбу. Прикоснулся – кровь, видать стеклом рассекло.

Тихонько, не поднимаясь, чтобы его не заметили в окно, отполз от стола, глянул вверх, в окно. Оттуда, пробившись сквозь хищно ощерившиеся осколки, что застряли в раме, тянулась пара рук, мертвых рук. Из их глубоко рассеченной кожи не текла кровь, ногти черные, руки белые, синие, но ничуть не набрякшие вены – бескровные.

Он отполз еще дальше, туда, где за его койкой была небольшая дверь, что вела на улицу, а за ней короткая, в два шага тропка, упирающаяся в дощатый скворечник уличного сортира. В дверь снова ухнуло, он глянул на нее – петля крючка вот-вот вылезет из рассохшейся доски косяка. Еще один удар и…

Показать полностью
43

Мои сны

Что-то накатило вспоминать детство. Когда я учился в 3 классе, умер мой дедушка. Как помню, я тогда не осознавал, что произошло, поэтому не воспринял это событие болезненно. Осознание пришло ко мне через года 1,5-2. Хочу отметить, что у меня был лишний вес, но в еде меня не ограничивали(даже наоборот) и мне казалось, что у меня все в порядке с весом, а тому, что говорили врачи и родители не придавал особого значения.
Так вот, где-то спустя месяц после похорон моего дедушки мне приснился сон, как я захожу на кухню у него дома, а напротив окна, за столом, сидит деда. Он подозвал меня к себе, я подошёл. Затем он откуда-то достал измерительную ленту и начал делать мои замеры. Закончив, он сказал, что по параметрам я не подхожу, и вышел из дома.

Второй сон мне приснился спустя неделю. Наверное, он был продолжением первого, потому что я оказался во дворе, куда деда только что вышел. Я видел его фигуру уже в калитке(за калиткой стояла его машина), пока я бежал за ним, видел в калитке, как деда и дядя Максим садятся на задние сиденья. И вот я бегу к машине, но резко останавливаюсь, так как увидел под собой подрастающий сквозь асфальт белый цветок. В этот момент машина уезжает, а я остаюсь смотреть на цветок. На следующий день я узнал, что дядя Максим умер(оторвался тромб).

Третий сон не мой, снился моей маме в течение двух недель. В нем дедушка спрашивал ее о жёлтой коробке. Моя семья не знала никакой жёлтой коробки. Мы два раза перебрали его шкаф и ничего не нашли. Но потом моему папе понадобилось что-то для ремонта, и он пошел искать деталь в дедушкин гараж. Там и была эта жёлтая коробка, а в ней были разные памятные вещи(фото, марки, вырезки из газет, бутылек водки, 500р и какие-то железки). Как только родители отнесли эту коробку, сны прекратились.

78

Про смерть и что находится за жизнью.

На волне постов про смерть и все такое.

Не знаю рассказывал ли кто такие истории. Так вот, в 2016 году у меня был обнаружен Туберкулез легких. Пролечился вроде выздоровел. В начале 2017 года, мне назначили операцию по удалению части легкого. Слава богу все прошло успешно. После пары дней в палате интенсивной терапии меня перевели в общие палаты. В ту же ночь мне приснился сон: Я оказался в очень темном доме, где проживали мои давно ушедшие в мир иной родственники: дядя, бабушка, знакомая детства. Было вокруг очень темно, прям чернота как будто не видно ни зги. Но при этом я как будто видел все вокруг все очертания, формы и т.д. Былопрохладно, но не холодно. Зашел в комнату, сказали зажешь свечу, что я и сделал. После того как зажег свечу, я заметил, что огонь от спички и свечи не освещает пространства вокруг. Я не удивился, каким-то неведомым образом я знал, что умер. Решил поднести руку над свечей, она не веяла теплом, решил поднести еще поближе, вообще прям не чувствовалась теплота, при этом свеча продолжала гореть и не освещать комнату. Просто горела желтовато-красным пламенем и все.

Про смерть и что находится за жизнью. Смерть, Реанимация, Жизнь после смерти, Рай и ад, Сон, Больничные истории, Длиннопост

Фото с интернета, отретушированное мной. Очень сложно воспроизвести то, что я увидел там. Приближено к этому.

После кое о чем поговорили со знакомой, спрашивала как у меня обстояли дела, женился ли я, где работал. Потом бабушка позвала нас на кухню. Она видать готовила какой-то суп. Я спросил у нее: а разве нету рая или ада? Она сказала что не может ответить на этот вопрос, так как ни разу не была в тех местах. Помню как она сказала: что тут все люди так же живут как жили тогда: работают, женятся, заводят детей, зарабатывают деньги, ходят по магазинам. И наконец мы уселись за стол. Я хлебнул супца. Она была не горячая, не теплая. Была холодная почему-то, хотя ее только что сняли с плиты. И ни аромата, ни вкуса у нее не было. И тут я про себя подумал, что все запахи, вкусы и другие чувства мы чувствуем только при жизни. И не было никакой боли, которые я испытывал после операции, ни чувства сожаления, ни тоски, не было ничего. Просто было хорошо и легко. И вдруг бабушка сказала, что домой идет мой дядя, и лучше мне уйти отсюда, так как он будет не рад моему приходу. Посмотрел в окно, а там увидел своего дядю, возвращающего видать с работы, а за ним шли еще 20+ черных очертаний, похожих на людей. И проснулся я тогда уже в палате реанимации утром и попросил у медсестры стакан холодной воды. На мои вопросы почему я тут оказался, сказали что я перестал дышать самостоятельно. Может это был плод моих воображений во время сна, а может быть и нет.


P.S: никакого тоннеля я не помню

Показать полностью
1113

История медведя-шатуна

История медведя-шатуна Медведь, Шатун, Смерть, Голод, Зима, Длиннопост, Игорь Шпиленок

Мы часто идеализируем дикую природу. В реальности в ней много жестокого, неприемлемого с точки зрения зрения человеческой морали. Но рационального для эволюции. Зимнее время в наших северных широтах особенно жестоко. Помню, когда был школьником, был поражен услышав, что девять из десяти синичек за зиму погибают… 

Иногда так складывается, что в извечной драме хищник-жертва роль жертвы выпадает человеку. И хорошо, если есть возможность этому противостоять. У меня такой опыт появился в январе-феврале 2008 года, когда я зимовал на реке Тихая.

Сначала несколько слов об оружии. Когда я жил и работал в заповеднике "Брянский лес", то вообще обходился без оружия. Мне посчастливилось побывать почти в половине заповедников России, и повсюду был без оружия. Но в Кроноцком даже в наружный туалет я всегда хожу с ружьем. Приучен. В заповеднике обитает самая многочисленная в мире охраняемая популяция бурых медведей, среди которых, как и среди людей, иногда встречаются ненормальные. В среднем раз в год ружье меня выручает. В одном стволе я ношу сигнальную ракету, а во втором - пулю. Выстрел сигнальной ракетой (обычно целюсь в землю) хорошо отрезвляет зверя, не принося ему вреда. До пуль дело не доходило. Надо добавить, что носить оружие для меня - немалое бремя. Ружье двенадцатого калибра весит 3,5 кг. Сапоги болотные, моя основная обувь - 3 кг. Одежда - минимум 2 кг. Фотоаппарат и три объектива с фоторюкзаком и самым легким штативом весят 12 кг. То есть каждый день ношу на себе как минимум 20 кг. Сначала я "экономил" вес поклажи на оружии. Как только в начале января последние медведи укладывались в берлоги, начинал ходить без ружья, радуясь легкости на плечах. Пока не повстречался с настоящим шатуном. Вдруг кто не читал комментариев к предыдущему посту: шатун - это медведь, который не сумел запастись жиром для зимовки в берлоге. Такое бывает из-за бескормицы, болезни или раны. Шатуны обречены на голодную смерть зимой.

Вообще-то, первый шатун, которого я увидел в своей жизни, был мертвым. В марте 2006 года мы приехали с коллегой на снегоходах в избушку в устье реки Лиственничная на Кроноцком озере, чтобы отсюда проводить зимний маршрутный учет. Но ночевать оказалось негде: окошко избушки было выломлено, нары и стол сломаны, разгрызены в щепки. На полу, среди разодранных матрасов лежал худющий мертвый медведь. Вытащить его промерзшее тело ни через дверь, ни через окно было невозможно. Пришлось нам учеты проводить из другой избушки, не такой удобной. Мерзлый зверь тогда меня особо не впечатлил, и зимой я продолжал работать без ружья за плечом. До конца января 2008, когда я увидел на насте следы от больших когтей. Я был без оружия в шести км от избушки и собирался идти еще дальше, но сразу изменил свои планы и пошел домой, внимательно оглядываясь. Понимал, что это голодный шатун, и шуток не будет. В полукилометра от избушки еще раз пересек совсем свежие медвежьи следы, и мне сделалось совсем неуютно. Но добрался благополучно, взял ружье и сделал круг радиусом в километр вокруг избушки, приглядываясь к следам. Нашел целую тропу у реки Тихая - оказывается, медведь жил рядом уже не мене суток… Зверь боролся за свою жизнь, усердно искал хоть какую-то еду, но ее не было в промерзшем лесу. Кроме меня...

История медведя-шатуна Медведь, Шатун, Смерть, Голод, Зима, Длиннопост, Игорь Шпиленок

Наша первая встреча состоялась на следующее утро. Еще в предрассветных сумерках я с ружьем за плечом и двумя бидонами в руках пошел за водой к реке, это метров 300 от жилья. Спустился с кручи; внизу, где снег был рыхлый, вступился в ожидавшие меня там охотничьи лыжи и пошел к светлеющей среди ольховых деревьев воде незамерзающей реки. Мороз был под двадцать, лыжи визжали по жесткой лыжне, но я был настороже, и услышал, как от того места, где зачерпываю воду, донесся скрип снега. Я остановился. Снег скрипнул еще, и я увидел на фоне парящей воды сгорбленный силуэт зверя. До него было метров сорок. Я схватился за ружье, брошенные бидоны загремели на снегу и зверь привстал на задние лапы, опершись одной передней лапой на ольху. Стоящий силуэт попал на мушку ружья и с этого момента страх улетучился, моя голова начала работать четко, просчитывая возможные варианты. Не спуская силуэт с мушки, я сошел с лыж, потоптал под собой снег, чтобы при возможных выстрелах оказаться в устойчивом положении. Можно предположить, что у медведя в голове в тот момент тоже просчитывались варианты и он принял один из них - опустился на все лапы, пригнул голову к самому снегу и, сильно сгорбившись, пошел ко мне прямо по моей старой лыжне, совсем не проваливаясь. Я прицелился в снег перед мордой, но прежде чем нажать спусковой крючок ствола, который был заряжен сигнальной ракетой, поставил ногу на одну из лыж и толкнул ее что было силы по лыжне в сторону шатуна. Лыжа с морозным шорохом-визгом понеслась под легкий уклон на медведя. Вот этого он не ожидал! Это его почему-то страшно перепугало! Он перепрыгнул подъехавшую под него лыжу и галопом понесся мимо меня в плохо замерзшее болото, с грохотом ломая тонкий лед, проваливаясь в грязь.

Оказывается, ночью медведь несколько раз обошел вокруг избушки, пытался подкопать мерзлую землю вокруг туалета, исследовал мои вчерашние следы. Днем я его увидел в окошко избушки: он непрерывно ходил вдоль реки, вглядываясь в воду: наверно, помнил про летнее обилие красной рыбы, но река была пустой… Потом он перешел через тундру к океану и долго бродил вдоль бушующих волн, но ничего не находил. Несчастный был настолько исхудавшим, что его держал тонкий наст, на котором я сразу проваливался без лыж.

Я перестал покидать избушку в темное время суток. Днем же я не раз встречался с ним на берегу океана. Шатун больше не пытался приближаться ко мне, но и не не убегал. Просто ложился на снег и смотрел, что я буду делать. Несколько раз я снимал его с расстояния метров в пятьдесят, ближе подойти не рисковал.

Как то уже в середине февраля глубокой ночью избушку встряхнуло, словно от землетрясения. Я проснулся и услышал шаги на крыше. Сразу догадался чьи… Домик был занесен снегом по самую крышу так, что я сам не раз перешагивал с сугроба на хлипкую кровлю, которая прогибалась даже под моим весом. За ту комнату, которая отапливалась и где я спал, я был спокоен: над ней хоть какой-то чердак. Но летняя, неотапливаемая часть домика была вовсе без чердака, лишь тонкие двухсантиметровые доски и два слоя рубероида. И было слышно, что шатун скребет крышу и рубероид рвется под звериными когтями. Я засунул в карман десяток патронов, включил налобный фонарик и вышел в сени, направив свет и ружье в потолок. Рыська с вздыбленным загривком тоже напряженно следила за лучом света. Медведь переступал с места на место и было видно, как прогибалась под ним крыша, как "играли" в досках покрытые инеем мерзлые гвозди. Я открыл форточку, высунул ствол и бабахнул рядом с ухом шатуна сигнальной ракетой в небо. Окрестности на несколько секунд осветились зеленым мерцающим светом. Зверь убежал. Больше к жилью он не подходил…

Через несколько дней я нашел его километрах в четырех от избушки на берегу океана. Бедняга лежал среди камней, силы уже покинули его: едва поднял голову, чтобы равнодушно взглянуть на меня… Я понял, что двигаться он уже не может.
На следующий день я отправился в давно запланированное дальнее патрулирование, которое долго откладывал из-за шатуна: боялся что в мое отсутствие он разгромит избушку. Вернулся только через неделю и сразу заметил скопление белоплечих орланов и воронов на том месте, где я последний раз видел умирающего шатуна. Он стал едой для таежных санитаров...

История медведя-шатуна Медведь, Шатун, Смерть, Голод, Зима, Длиннопост, Игорь Шпиленок

https://shpilenok.livejournal.com/39648.html?page=21


похожих постов не обнаружено

Показать полностью 2
421

Уснул похоже

Видеорегистратор запечатлел момент гибели трех человек в Ленинградской области. ДТП произошло 27 февраля на 112 километре трассы «Кола» в Волховском районе. Volkswagen Transpoter выехал на встречную полосу и столкнулся с фурой MAN. Водитель «Фольксвагена» и двое его пассажиров погибли на месте.

Уснул похоже ДТП, Встречка, Смерть, Сон, Видео, Длиннопост
Уснул похоже ДТП, Встречка, Смерть, Сон, Видео, Длиннопост
Уснул похоже ДТП, Встречка, Смерть, Сон, Видео, Длиннопост
Показать полностью 3
527

Про выезд за город на авто зимой

В очередной раз сотрудники спасли людей (в том числе годовалого ребенка) в Хакасии, когда у них заглохла машина на трассе. У нас погодка ни как в Африке и расстояния ни как в Люксенбурге, где да города доплюнуть можно.


Была уже большая трагедия из-за безответственности водителей.

Не надо так!

пос

Перепот поста Дмитрия Пучкова (Гоблин) после Оренбург-Орск, там вроде и беременная умерла.


С мест сообщают, что на трассе Оренбург-Орск случилась метель. Понятно, внезапно — там ведь зимы не бывает. Граждане застряли на дороге, помёрзли, один скончался. Очередное преступление российской власти против собственного народа было тут же изобличено нашими СМИшными клоунами, а некий отважный мужчина даже записал обращение к Путину.

Нас сутки никто не спасал. Нас находилось человек тридцать в машинах. Грелись, кто как мог. Потом объединялись, садились в другие машины — те, у кого закончился бензин, — грелись там. Были беременные женщины, маленькие дети, пожилые люди. Я видел двух бабушек. Одна перенесла инсульт, другая — обморожение, по-моему, сильной тяжести. Некоторые люди, чтобы согреться, жгли в машине свои вещи, обивку салона. Мы звонили куда могли. Нам отвечали: «Ждите, техника вышла из Кувандыка, Медногорска, Оренбурга, Орска, Беляевки, Гая». Отовсюду. Но в итоге к нам по сути так никто и не доехал.

Даю краткое пояснение для дебилов, впервые увидевших автомобиль и не знающих о том, что началась зима.  !!!!

В стране под названием Россия бывает такое время года как зима. Это когда холодно, когда выпадает снег, а если дует ветер — случается метель и даже буран. Это не Путин придумал. И даже не Сталин. Зима у нас каждый год. Чтобы не замёрзнуть, зимой русские (и нерусские русские) обычно тепло одеваются. И чем на улице холоднее, тем одеваются теплее. Казалось бы, про это в России знает каждый — даже самых тупых солдат этому учат. Но, как выясняется, нет, у нас кругом интеллектуалы.

Если ты собираешься выезжать за город, перво-наперво ознакомься с прогнозом погоды. Там тебе расскажут, что наступила зима, что будет метель и температура опустится под минус двадцать пять. Если сразу не передумал и ехать всё равно надо, оденься и обуйся потеплее, подготовься к выезду.

Заправь полный бак топлива — неважно, сколько при этом надо на данную поездку. Если что — греться в кабине сможешь долго. Для выезда за город автомобиль должен быть укомплектован дополнительными аксессуарами. Это значит в багажнике у тебя должны лежать лопата, топор, пила и буксировочный трос. Лопата понадобится для того, чтобы откапывать свой (и не только свой) автомобиль из земли, из снега, из грязи. Топор нужен для того, чтобы рубить всё, что нужно рубить — лёд, снег, дорогу, деревья. Трос — для того, чтобы вытащить свою машину или помочь вытащить машину человека, попавшего в беду.

Кроме того на борту надо иметь воздушный насос, балонный ключ, домкрат, запаску, ремонтный комплект для колёс, канистру с топливом. Пробитые колёса придётся менять самому — без домкрата и ключей это весьма непросто. Исправная запаска должна лежать наготове. Не помешают провода для "прикуривателя" — не себе, так другим поможешь. Топливо лишним не бывает никогда, и чем его больше — тем лучше.

Для загородного выезда зимой автомобиль должен быть укомплектован аптечкой (само собой), дополнительной тёплой одеждой, одеялами (лучше — спальными мешками), паяльной лампой, газовой плиткой, запасом жратвы и воды (зажигалка/спички прилагаются). Нет денег на разносолы — кинь в бардачок шмат сала. Сало прекрасно укладывается в бардачок — возле хорошего ножа и гранёного стакана, которые проживают в бардачке круглогодично.

Не хочешь таскать паяльную лампу и плитку — положи в багажник сухое топливо (зажигалка/спички прилагаются). На нём сможешь разогреть бомж-пакет (см. Запасы жратвы), вскипятить чай и кофе, которыми запьёшь благоразумно припасённые шоколадки. Газовую плитку бери такую, которая с обогревателем. Нет газовой плитки — бери химические грелки. Места занимают мало, а греют отлично.

В обязательном порядке должны быть надёжные, заряженные фонари, которыми ты будешь мигать и махать другим автомобилистам и спасателям. Главное средство связи — телефон — должно быть при тебе, полностью заряженным. Телефон держи в тепле — на холоде разряжается мигом.

На помощь не надейся. Как это русские говорят: на бога надейся, а сам не плошай. Или как это нерусские русские говорят: на аллаха надейся, а верблюда привязывай. Помощь всегда далеко и далеко не всегда может добраться. Далеко от города — быстро не приехать. Замело как следует — нет гусеничной техники для спасения. Будь готов ко всему. Будь готов спасать себя и других сам, как подобает русскому (или нерусскому русскому) мужчине. Кстати, если можешь взять с собой ружьишко — непременно возьми. Тоже очень часто оказывается полезным, масса положительных отзывов.

Если почуял, что начинаешь застревать — поставь машину носом/капотом к ветру, дабы в салон не задувало выхлопные газы. Застрял и начал замерзать — топи плитку с обогревателем, жги сухое топливо, разогревай еду, жри и пей горячее. Стало совсем холодно — вытащи запаску, отойди от машины, набросай лопатой вал из снега, облей запаску топливом и подожги её, родимую. Потом можешь снять ещё четыре колеса и тоже их по очереди сжечь, если жить хочется. Главное — не забудь сперва выкрутить ниппель и стравить воздух. Если поджечь хорошо надутое колесо — может получиться нехорошо.

Не жги ничего сидя в машине — она либо сгорит одна, либо сгорит с тобой. А так же с твоей бабушкой, с твоей беременной женой и грудными младенцами. Но на крайняк можно вылезти на свежий воздух сжечь и саму машину, чтобы погреться рядом. Жизнь — дороже.

Прежде чем зимой соберёшься волочь за сто вёрст беременную жену, маму после инсульта, грудного ребёнка — подойди к зеркалу, внимательно посмотри в глаза интеллектуалу.

Счастливого пути.
Показать полностью
75

Что происходит с медведем во время зимней спячки?

В особо холодные дни хочется лечь в теплую кроватку и проснуться где-нибудь в апреле. Именно так поступают медведи. А как вообще проходит процесс спячки?

Что происходит с медведем во время зимней спячки? Природа, Животные, Медведь, Зима, Сон

Во время зимнего сна (или гибернации) у медведей сильно снижается метаболизм и замедляются все обменные процессы, благодаря чему они не расходуют энергию на обмен веществ и движение. Однако их метаболизм не замедляется полностью, как во время спячки сусликов или других грызунов, поэтому у медведей это называется именно зимним сном.


Они расходуют накопленные жировые запасы, которые копят в течение нажировочного периода, и весной выходят из зимнего сна сильно похудевшими: за зиму они теряют до 30% веса тела. Сильно снижается уровень базального метаболизма, снижается белковый обмен, замедляются все процессы, в том числе пульс и дыхание. Медведи, естественно, в период зимнего сна не питаются, у них не происходит мочевыделения, и только весной, когда они начинают выходить из берлоги, у них эти процессы постепенно, шаг за шагом запускаются.


При этом во время зимнего сна у медведей продолжается рост костей, растет шерсть. Медведи выживают зимой без еды, потому что это обусловлено их природой. В период зимнего сна у них очень сильно меняется физиология, а после, весной, они выходят из берлоги и долгое время приходят в себя — этот период называется ходячая гибернация. При первых выходах они почти не питаются, у них происходит отхождение пробки, то есть всех скопившихся в кишечнике остатков растительности, которой они питались до сна.


Медведи переживают зимний период в состоянии гибернации потому, что зимой нет необходимой им растительной пищи. Их рацион примерно на 80% состоит из растительных кормов. Медведи потребляют немного животной пищи, включающей мелких млекопитающих, изредка копытных, птиц и их яйца, насекомых и падаль. В отличие от других подвидов, основной нажировочный корм камчатского бурого медведя составляют рыбы семейства лососевых.


Спят медведи месяцев по 5–6 и выходят из берлог весной, когда появляется первая трава. Покидают берлоги все в разное время: сначала взрослые самцы, потом холостые самки и молодые особи, а последними — лактирующие самки с медвежатами (примерно в апреле-мае). На Камчатке некоторые крупные самцы не спят вообще, потому что там рыба нерестится зимой тоже круглый год, поэтому они могут себе позволить не спать, а продолжать кормиться.


Зимой происходит важное событие в жизни медведей: рождаются медвежата во время зимнего сна матери, которая спит некрепким сном и сразу после родов начинает лактировать и вылизывать детенышей. Обычно они появляются на свет в январе-феврале, редко в конце декабря.


Когда происходит охота на берлоге и охотники убивают медведя, то нередко оказывается убитой самка, рядом с которой находят крошечных новорожденных медвежат весом 300–400 грамм. Охотники часто забирают их к себе, кое-как выхаживают, выкармливают человеческой пищей, и потом эти медвежата-сироты часто вырастают в огромных наглых неуправляемых медведей, и хозяевам приходится их убивать.


Честно взято отсюда https://ludirosta.ru/

Показать полностью
113

Я видел смерть-3

Это было зимой то ли 1992 то ли 1993-го года в Твери. А может, он тогда еще Калининым назывался. Я ждал свой трамвай на трамвайной остановке у какой-то городской больницы. Смотрел, как подошел трамвай, произвел высадку-посадку пассажиров. Прозвенел предупредительный звоночек, и трамвай тронулся. Раздались громкие крики людей. Я был погружен в свои мысли и не сразу понял, что кричали люди. А кричали они, что трамвай сбил человека. Проехав где-то 50 метров, трамвай остановился. Следуя стадному инстинкту и любопытству, я, где-то поскальзываясь, где-то проваливаясь, побежал по снегу за людьми. Вагоновожатая, молодая девушка выскочила из трамвая. Собралась толпа. Из больницы через несколько минут прибежали вызванные кем-то врачи. Вскоре подоспела милиция. Оказалось, что прямо перед трамваем проходила пожилая женщина. Вероятно, плохо слышащая. Она была в мертвой (слепой) зоне для водителя трамвая. Когда трамвай тронулся, ее сбило и проволокло по рельсам. Трамваи ходили с похожими на забрала решетчатыми щитами впереди, наверное, от снега. Поэтому женщину не переехало. Врач констатировал смерть. Люди стали расходиться. Стоя на остановке, я слышал разговоры женщин. «Жалко девчонку, посадят теперь. Совсем молоденькая.» «Врач сказал, что навряд ли от травм бабка умерла. Скорее, от страха сердце остановилось, когда ее сбило и по пути протащило. Старому человеку много ли надо.»

2026

Кровавая резня снегирями

Кровавая резня снегирями Птицы, Зима, Снегирь, Снегири, Ягоды, Красный, Кровь

В предверии зимы достал из архивов такое фото.

Дело в том что снегири и другие птицы предпочитают именно маслянистые семечки, а не богатые углеводами мякоть плодов

1122

Прощай мой верный друг.

Сентябрь 2013 года. У моей тринадцатилетней овчарки стали отказывать задние лапы. Гулять ему становилось всё сложнее, но желание побегать не пропадало, по лестницам он уже не мог подниматься.
Когда я выходил с ним на прогулку, люди всегда спрашивали меня о том, что с ним, почему во время бега он приседает, а иногда и падает? Я говорил лишь одно- возраст. С каждым месяцем ему становилось всё сложнее ходить, и вот к ноябрю он перестал вставать. Я считал, что пока у него не пропало желание есть, умирать он не собирается.
Декабрь. Рексу всё хуже. Я понимал, что он мучается, но желает ли он своей смерти, ведь он ещё не отказывается от еды.
20 декабря. Я позвонил в вет. клинику и вызвал на дом ветеринара, он сказал, что приедет после работы. Понимая, что зимой рано темнеет, пришлось готовить могли заранее, в полдень я взял две лопаты, штыковую и совковую, и пошёл в лес (Живу в частном доме недалеко от леса). Земля оказалась промёрзшая, копать было сложно, каждые несколько сантиметров в глубь давались с трудом, но надо было выкопать могилу как можно глубже, иначе тело может оголиться.
Закончив копать могилу я вернулся к собаке, весь день я простоял на улице с ним, пока не пришёл ветеринар. Он вколол первый укол со снотворным. Мы молча стояли и смотрели на засыпающую собаку. Потом палач начал готовить второй укол, с адреналином. Только в эти минуты ко мне начало приходить понимание происходящего, я понял, что больше не увижу Рекса.
Он появился у меня, когда я был ребёнком, и прожил со мной целых 13 лет, он был самым верным другом, а я поступил с ним так- я его усыпил. Доктор ушёл, оставив меня наедине с бездыханном телом моей собаки. Я никогда не видел его таким, было понятно, что он не спит, все мышцы были расслабленны, в глазах пропал какой-то огонёк, они стали мутными и пустыми. Я завернул его тело в белую одеялку, положил его в тачку, и повёз в заранее приготовленную могилку.
У меня умирали близкие, но я не мог подумать, что смерть собаки окажется настолько тяжёлой и невыносимой для меня. Я начал себя винить за то, что я натворил. В моей голове были мысли, что я мог всё исправить, что его можно было вылечить.
Мне надо было забыть про Рекса, я завёл себе новую собаку, не сразу. 7 февраля я купил себе щенка немецкой овчарки в возрасте 1 месяц. Сейчас ему уже примерно 4 месяца, назвал его Громом.
У меня всё, хотел поделиться с вами. Я думаю мало кто дочитал этот текст до конца, но если такие есть, то спасибо вам.
Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: