Миф о Тануки, Которые Били в Барабан⁠⁠

В горной деревне Сисигами, что пряталась в глубокой лощине между заросшими лесом холмами, начали твориться дела, от которых даже старики, помнившие ещё великое землетрясение и нашествие они, только качали головами и шептали: «Тануки балуются. Но не по-доброму. Совсем не по-доброму».

Всё началось месяц назад. В первую же ночь полнолуния жители проснулись от звука барабанов. Гулких, ритмичных, громовых — они доносились из леса, с горного склона, где стоял старый заброшенный храм Инари. Барабаны били всю ночь, не останавливаясь, и к утру у всех, кто их слышал, раскалывалась голова.

Сначала думали — праздник какой, может, монахи вернулись. Но монахов не было. А барабаны били каждую ночь. Через неделю начали пропадать вещи. Сначала мелочи — рис из амбаров, сакэ из подпола, старые монеты из домашних святилищ. Потом — больше. У кузнеца пропали все молотки. У гончара — глина. У ткачихи — нитки.

А потом на главной площади деревни утром обнаружили огромный барабан. Не японский — странный, с туго натянутой кожей и рисунками енотов, танцующих в лунном свете. Рядом с барабаном лежала записка, нацарапанная явно звериной лапой:

«Сыграем? Мы начнём — вы подхватите. А кто не подхватит — того унесём».

Старики зашептались: «Тануки. Еноты-оборотни. Они любят барабаны, любят дурачиться, любят сакэ. Но обычно они безобидные — нальёшь им сакэ, они и уйдут. А тут... тут что-то серьёзное. Они требуют ответного боя».

Никто не хотел верить. Но когда в следующее полнолуние барабаны забили так громко, что в домах задрожали стены, — поверили все.

В эту деревню как раз зашли трое путников: белая лисица Юки, на спине которой бережно покоился старый сэмисэн Хару, и рядом, подпрыгивая на деревянной ручке, ковылял потрёпанный зонтик с одним глазом — Амэ-но-Киоку.

Они искали ночлег, но, войдя в деревню, почувствовали неладное. Воздух здесь был тяжёлым, вибрирующим — будто сама земля ещё помнила ночной грохот и не могла успокоиться.

«Хару, — тихо сказала Юки, принюхиваясь. — Здесь пахнет тануки. Много тануки. И они... они не в духе».

Струны сэмисэна чуть слышно загудели.

«Я слышу ритм, — отозвался он. — Очень старый ритм. Ритм «Танецуки» — барабанного марша тануки. Но в нём нет веселья. В нём есть... обида. Глубокая, старая обида».

«А я чую сакэ, — добавил зонтик, раскрываясь и закрываясь. — Много пролитого сакэ. И ещё... глину. И металл. Они что-то строят? Или готовятся к войне?»

Они постучались в дом старосты. Им открыл пожилой мужчина с трясущимися руками и красными от бессонницы глазами.

«Если вы прорицатели — уходите, — глухо сказал он. — Все ваши предсказания сбылись. Если вы боги — почему вы не помогли раньше?»

«Мы не боги, — ответила Юки. — Мы просто те, кто ищет правду. Расскажи нам всё».

Староста, которого звали Хироси, рассказал. О барабанах, о пропажах, о записке. О том, что никто не спит по ночам, дети плачут, а взрослые боятся выходить из домов после заката.

«Тануки всегда жили в нашем лесу, — сказал он. — Мы их не трогали, они нас не трогали. Иногда они воровали сакэ, иногда подшучивали над пьяными — но по-доброму. А тут... тут они словно взбесились. Что случилось — не поймём».

Хару задумчиво тронул струну.

«Тануки не бесятся просто так, — сказал он. — Они — духи веселья, обмана, но не зла. Если они пошли войной, значит, их кто-то обидел. Сильно. Надо идти в лес».

«В лес? — побледнел Хироси. — Сейчас? Ночью? Да они нас в барабаны завертят и утащат!»

«Не утащат, — твёрдо сказала Юки. — Я сама кицунэ. Лисы и еноты — дальние родственники. Может, они меня послушают».

В следующую ночь, когда луна взошла над лесом, трое путников отправились в горы. Тануки не прятались — их следы вели прямо к старому храму Инари, где когда-то люди и лесные духи жили в мире.

Ещё издалека они услышали барабаны. Гулкие, ритмичные, громовые — они били в такт, и в этом ритме чувствовалась не просто музыка, а марш. Военный марш. Барабаны звали в бой.

У ворот храма стояла армия тануки.

Их было сотни — маленьких, пузатых, с хитрыми мордочками и большими мошонками (которые тануки, по легендам, используют как барабаны). Но сейчас они не дурачились. Они были одеты в крошечные доспехи из коры и листьев, в лапках держали палочки, а перед ними стояли настоящие барабаны — украденные у людей, переделанные, настроенные.

В центре, на возвышении, сидел вожак. Огромный старый тануки с седой мордой и глазами, полными такой горечи, что у Юки сжалось сердце. Он бил в самый большой барабан — тот самый, что оставили на площади.

«Кто вы? — рявкнул он, завидев гостей. — Если вы люди — убирайтесь! Мы объявили войну!»

«Я не человек, — спокойно ответила Юки, выходя вперёд. — Я кицунэ. А это мои друзья — сэмисэн Хару и зонтик Амэ-но-Киоку. Мы пришли понять. Почему вы идёте войной на людей?»

Вожак замер. Его лапа, занесённая над барабаном, опустилась.

«Кицунэ? — переспросил он. — Лиса? Ты не шутишь?»

«Не шучу. Смотри».

Юки взмахнула хвостом, и серебристый свет озарил поляну. Тануки замерли, заворожённые. Некоторые даже опустили палочки.

Вожак долго смотрел на неё. Потом тяжело вздохнул и слез с барабана.

«Садись, лиса, — сказал он. — Расскажу. Может, хоть ты поймёшь».

Его звали Данкити. Он был вожаком этого клана тануки уже пятьдесят лет. И все эти пятьдесят лет они жили рядом с людьми в мире и согласии.

«Мы не враждовали, — начал он. — Мы воровали рис — ну, это наша природа. Мы дурачились, пугали пьяных, иногда меняли листья на деньги в кошельках. Но по-доброму. Люди смеялись, ругались, но не злились по-настоящему. Иногда они оставляли нам сакэ на пороге — мы пили и танцевали для них. Так было всегда».

Он замолчал, и его морда исказилась.

«А три луны назад пришёл новый священник. Молодой, ретивый, из города. Он решил, что лесные духи — это бесы. Что мы портим людей, отвращаем от истинной веры. Он начал кампанию. Угрожал проклятиями, кропил лес святой водой, жёг благовония. А потом... потом он собрал людей и повёл их вырубать наши деревья. Нашу священную рощу. Там, где наши предки танцевали тысячу лет. Где похоронены наши старейшины. Где мы проводили обряды».

По рядам тануки прокатился ропот. Некоторые застучали палочками по барабанам — глухо, угрожающе.

«Мы просили, — продолжал Данкити. — Мы выходили к ним — не в зверином обличье, а в человеческом, просили по-хорошему. Они прогнали нас камнями. Мы подбрасывали им деньги — они жгли их как «дьявольское». Мы оставляли сакэ — они выливали его на землю со словами проклятий. А потом... потом они спилили наш священный дуб. Тот, под которым мы праздновали тысячу лет».

Он заплакал. Слёзы текли по седой морде, и маленькие тануки вокруг тоже плакали, утираясь пушистыми лапками.

«Теперь мы идём войной, — сказал Данкити. — Мы не хотим убивать. Мы хотим, чтобы нас услышали. Чтобы люди вспомнили, что мы не враги. Мы — соседи. Мы — часть этого леса, как и они. Мы били в барабаны, чтобы заглушить боль. А теперь мы бьём в барабаны, чтобы позвать на битву. Потому что больше ничего не осталось».

Юки молчала долго. Потом повернулась к Хару:

«Ты слышал?»

«Слышал, — тихо ответил сэмисэн. — Это песнь изгнанных. Тех, кого предали те, с кем они жили рядом. Самая горькая песня».

«Амэ-но-Киоку?»

Зонтик раскрылся и закрылся несколько раз — он думал.

«Я знаю, что такое быть изгнанным, — сказал он. — Меня выбросили, потому что я стал старым и ненужным. Но меня не ненавидели. А их... их ненавидят просто за то, что они другие. Это страшнее».

Юки подошла к Данкити и села напротив, глядя ему в глаза.

«Я понимаю твою боль, — сказала она. — Но война не решит проблему. Если вы пойдёте на людей с барабанами, они испугаются ещё больше. Они призовут священников, экзорцистов, самураев. Они уничтожат вас всех. А священный дуб не воскреснет».

«А что нам делать? — вскричал Данкити. — Смириться? Уйти? Бросить землю предков?»

«Нет, — твёрдо сказала Юки. — Не смиряться. Но и не воевать. Надо говорить. По-другому. Так, чтобы они услышали».

«Они не слышат! — закричали тануки хором. — Мы пробовали! Они кидали камни!»

«Вы пробовали говорить на их языке, — сказал Хару. — На языке просьб и молитв. А люди не слышат этот язык, когда боятся. Они слышат только то, что уже знают. Надо говорить на другом языке. На языке, который они не смогут не понять».

«На каком?» — спросил Данкити.

Хару тронул струны.

«На языке музыки. Но не той, что пугает. На той, что объединяет. Сыграйте с ними. Не против них — вместе. Пусть они услышат в ваших барабанах не войну, а сердце леса. А мы поможем».

На следующую ночь жители Сисигами снова услышали барабаны. Но на этот раз они звучали иначе. Не грозно, не воинственно — а печально, торжественно, призывно. И в них вплеталась другая музыка — струнная, чистая, прозрачная, как горный ручей. И ещё — странный шорох, похожий на дождь, хотя небо было ясным.

Люди, дрожа от страха, но ведомые любопытством, вышли из домов и пошли в лес. К старому храму, к священной роще.

И увидели невиданное зрелище.

Сотни тануки сидели вокруг спиленного дуба. Они не были в доспехах — они были в праздничных одеждах, с лентами и колокольчиками. Они били в барабаны — но не военный марш, а древний ритуальный танец. Танец, которым они приветствовали луну тысячу лет назад. Танец, которым они благодарили лес за кров и пищу.

В центре круга сидела белая лисица, и её хвост светился серебром, озаряя поляну. Рядом лежал старый сэмисэн, из которого лилась музыка — такая красивая, что у людей сжимались сердца. А над всеми парил раскрытый зонтик, роняя не капли дождя, а свет — мягкий, тёплый, успокаивающий.

Старый Данкити поднялся и заговорил. Голос его был слышен всем:

«Люди Сисигами! Мы не враги вам. Мы соседи. Мы жили здесь до ваших прадедов и надеемся жить после ваших правнуков. Мы не хотим войны. Мы хотим мира. Но мира, в котором нас видят. В котором нас уважают. В котором наш дом не вырубают на дрова».

Он указал на спиленный дуб:

«Это был наш храм. Тысячу лет наши предки танцевали под этим деревом. А теперь оно мертво. Но земля жива. И лес жив. И мы живы. И мы хотим жить с вами в мире. Если вы позволите».

Люди молчали. Потом из толпы вышел тот самый молодой священник — бледный, растерянный, с глазами, полными сомнения.

«Я... я думал, вы бесы, — прошептал он. — Меня учили, что лесные духи — это зло. Что их надо изгонять. Но... но вы плачете. Вы скорбите. Вы любите свой дом. Как... как вы можете быть злом?»

Данкити посмотрел на него долгим взглядом.

«Мы не зло, — сказал он. — Мы просто другие. Но другие — не значит враги. Мы тоже любим, тоже боимся, тоже надеемся. Мы тоже дети этой земли. Просто мы родились в другом обличье».

Священник опустился на колени. Прямо в пыль, перед старым тануки.

«Прости меня, — сказал он. — Я был слеп. Я нёс ненависть вместо понимания. Я... я помогу вам посадить новый дуб. Если вы позволите».

Данкити долго смотрел на него. Потом улыбнулся — впервые за много лун.

«Позволим, — сказал он. — Если посадите вместе с нами».

На рассвете люди и тануки вместе сажали новый дуб. Священник копал яму, тануки таскали землю, дети поливали. Хару играл весёлую музыку, Амэ-но-Киоку прикрывал саженцы от солнца, а Юки сидела на пне старого дуба и смотрела.

К вечеру, когда дуб был посажен, Данкити подошёл к лисице.

«Спасибо, — сказал он. — Ты спасла нас. От войны, от смерти, от ненависти. Как нам отблагодарить тебя?»

Юки покачала головой:

«Не надо благодарить. Просто живите в мире. Берегите друг друга. И помните: барабаны можно использовать не только для войны, но и для праздника».

Данкити кивнул. Потом хитро прищурился:

«А сакэ у вас с собой нет? А то мы тут, пока войну готовили, все запасы выпили. А праздник без сакэ — не праздник».

Юки рассмеялась:

«Есть у меня немного. Но уговор: пьём вместе с людьми. Мирно».

«Идёт!»

И в ту ночь в деревне Сисигами был великий праздник. Люди и тануки пили сакэ, танцевали, били в барабаны — теперь уже весело, беззлобно, от души. А трое путников сидели в стороне, смотрели и улыбались.

На месте спиленного дуба вырос новый. Он растёт до сих пор — огромный, раскидистый, с дуплом, в котором, говорят, живёт старый Данкити. Иногда по ночам из дупла доносится тихий барабанный бой — не военный, а колыбельный. Это Данкити убаюкивает лес.

В храме на горе повесили табличку с иероглифами, которые, говорят, нацарапала лисица своим хвостом:

«Не тот враг, кто выглядит иначе. Тот враг, кто не хочет понять. И не тот друг, кто говорит на твоём языке, а тот, кто слышит твоё сердце. Ибо барабаны могут звать на войну — а могут звать на праздник. Разница не в барабанах. Разница в том, кто в них бьёт и зачем».

А внизу приписка, сделанная рукой старого священника, который до конца своих дней каждое полнолуние приносил сакэ к дубу:

«Мы, жители Сисигами, клянёмся: отныне лес и деревня — одно. Ибо нет мира без соседей. И нет соседей без уважения. А уважение начинается с того, что ты готов услышать чужой барабан — и не испугаться, а спросить: «О чём ты играешь, сосед?»»

И лисица с сэмисэном и зонтиком ушли в свою бесконечную дорогу. А за ними, с холма, долго смотрели сотни маленьких пузатых фигурок, бивших в барабаны — теперь уже мирно, весело, на прощание.

И это было самое главное чудо.