1

МАЖОРНЫЙ ДНЕВНИК

Легко писать «Историю моих бедствий». Это наш любимый жанр. Вопрос вежливости «как дела» грозит разбудить в нас незваного пациента.


Гораздо труднее выступать в мажорном жанре. Тут порой требуются годы тренировки. Любая бочка мёда тщательно сканируется на предмет содержания ложки дёгтя. Мы одержимы неверием всех сортов, мы сомневаемся профессионально, как следователи и таможенники. Ни одна радость, даже самая мелкая, не проскочит у нас без досмотра.


Поэтому я, например, взял для себя за правило вести т.н. «мажорный дневник». Не всегда на бумаге, чаще просто в голове, умозрительно. Я выписываю в столбик плюсики. Если взяться за дело академически, то минут за десять, а то и раньше можно накидать не слабую такую портянку. Только надо не стесняться и не страдать ложным героизмом «чего это мне, и пению птичек радоваться?». Да, и пению птичек, тем более пение птичек посреди грохочущего мегаполиса само по себе явление экстраординарное.


Помимо пения птичек, в мой список попадают любимые мной люди, которые ещё живы, части моего тела, болевшие раньше и вдруг переставшие болеть, что-то вкусное только что на завтрак, удачный вычитанный у кого-то пассаж, мой собственный удачный пассаж, вид из окна (поделюсь здесь страшной тайной: из каждого окна есть вид), всякие божественные мелочи из поведения моего ребёнка, мечтательный взгляд жены вдаль и возможность полюбоваться ею и т.д и т.п. И если не воротить нос от тихой красоты повседневности и не обвинять себя в мещанском гедонизме, эти самые «и т.д.» вместе с «и т.п.» обязательно воспоследуют.


Важный лайфхак: говорить только о том, что имеем на руках. Ни о каких кредитах, ни о каком будущем. Будущее — это колониальная побрякушка дьявола, на которую он выменивает у нас золото настоящего. То, чего мы ждём, мы у себя отнимаем.


Без «мажорного дневника» никак. Ангелы радости скромны и ждут в коридорчике, пока мы не обратим на них внимания. Им надо помогать. Только всадники апокалипсиса врываются без стука.


Автор-Олег Батлук

Дубликаты не найдены

0

Счастье - это умение быть благодарным. Благодарным за все то, что у тебя есть. За жизнь, за солнце, за любимых людей, за все, что только можно отыскать в жизни хорошего. Спасибо Вам за такой замечательный пост. И еще. Есть то ли притча, то ли анекдот: "Едет человек в автобусе и думает: "Жизнь - дерьмо, начальник - урод, жена - стерва, дети - гады, денег нет." А рядом стоит ангел и думает:"Странные у людей мечты. Но ничего не поделаешь, надо выполнять". Добра всем и радости.

Похожие посты
34

Рыбина

Утром встал в плохом настроении. Все валилось из рук. День нависал очередной горой, камень у ее подножия нетерпеливо ёрзал.

Я позвонил своей тете в деревню, чтобы поздравить ее с восьмидесятилетием. Она полчаса с упоением рассказывала мне о том, как жарила огромную рыбину, которую накануне поймал ее сосед и подарил ей. Восемьдесят лет, три инфаркта, а голос как колокольчик, и смеётся, вспоминая, как боролась с уже неживой рыбиной, которая норовила убежать со сковороды как живая.

Во-первых, мне срочно захотелось рыбы. Во-вторых, гора надо мной рассеялась, а камень у ее подножия скукожился до горошины. И, в-третьих, я вспомнил «Старика и море».

В каждом нашем дне, даже самом безнадёжном, обязательно найдётся такая вот рыбина, ради которой стоит его прожить.


Автор-Олег Батлук
827

МЕЛОМАН

Еще в моем детстве, с того момента, как во мне проявилась метафизическая неуклюжесть, матушка задумала меня женить. Она руководствовалась логикой Велюрова из "Покровских ворот": "Люди эмоционального склада нуждаются в некотором руководстве". То, как маман пыталась избавиться от непрофильного актива, умиляло. Проще было просто выставить меня за дверь, пенделем под зад во взрослую жизнь.


С тех пор она подкладывала мне в коляску разных девиц, подсовывала мне их в песочницу, подталкивала меня к ним на детских утренниках, так что я спотыкался и картинно падал в ноги нимфеткам челом долу, плела козни династических браков в моем отрочестве.


Последнее получалось особенно топорно.


Однажды мы с матушкой гостили у её старых друзей. Мне на тот момент уже исполнилось пятнадцать, поэтому просто подсунуть мне суженую в коляску, как раньше, не представлялось возможным. Матушке приходилось действовать витиевато. То есть с бегемотьей грацией Маргариты Павловны из тех же "Покровских ворот".


В гостях у маминых друзей также оказалась их племянница, на год старше меня. Случайно оказалась или была намеренно подброшена - неизвестно.


Хозяйка дома обмолвилась за общим столом, что племянница учится в гимназии.


"А Олежка учится в Лицее", - сказала матушка, удачно попав в контекст. Удачно - по её мнению, конечно.


Вот этот "Олежка" был особенно прекрасен: мне сразу захотелось поправить на себе памперс под колготками.


"Гимназистка и Лицеист!" - добавила матушка, если кто-то за столом вдруг чего не понял.


Я так развенчивался, что положил себе в тарелку две ложки салата оливье. Что само по себе не страшно, вот только к тому моменту у меня в тарелке уже лежало три ложки салата оливье.


Хозяйка дома зачем-то продолжила выдавать стратегическую информацию и сообщила, что у племянницы скоро день рождения. Моя мама кашлянула так, что с дерева за окном вспорхнули голуби.


"Ах да, - спохватилась хозяйка дома, подпрыгнув вместе с голубями, и обратилась к племяннице, - пригласи Олежку!"


"Приглашаю", - прошипела Гимназистка. Кажется, она раскрошила коренной зуб.


На следующих выходных, в субботу, я уже сидел за похожим праздничным столом, только у Гимназистки дома, на её дне рождения. Накануне я пытался договориться с матушкой, чтобы она пошла вместо меня, так как это был её проект, но получил отказ.


В гостях у гимназистки были одни мальчики. То есть вообще ни одной девочки. Даже домашний кот - и тот оказался мужчиной. Если бы ФАС тогда существовала, она бы оштрафовала Гимназистку за недобросовестную конкуренцию.


Дискриминация приглашённых по половому признаку была не единственной странностью того ивента. Все остальные мальчики подобрались один к одному и отличались лишь количеством прыщей и толщиной роговой оправы у очков. Я оказался на каком-то слёте победителей всесоюзных олимпиад. На шабаше отличников. Я и сам хорошо учился (правда, очков тогда ещё не носил), но на фоне тех Паганелей даже я выглядел рецидивистом с тремя ходками. У каждого из них в кармане лежала корочка почетного вундеркинда. Я ретировался на угол стола, на самый угол, соотвественно примете и назло матушке, и попытался слиться со скатертью.


Гимназистка купалась в интеллектуальной патоке. Над её головой рассыпались конфетти цитат. Один прыщ декламировал, другой рисовал на салфетке формулы, третий пел арию Ленского - и все одновременно. В какой-то момент мне захотелось встать и громко пукнуть.


Вместо этого я ковырял какие-то грибы. Это единственное, что оказалось на моем конце стола. Попросить остальное я постеснялся.


Я думал незаметно уйти через окно, благо это была "сталинка" на набережной, и при благоприятном исходе я мог бы выжить, упав с десятого этажа в Москва-реку. Но не успел.


Потому что Гимназистка неожиданно всклочила со своего места и воскликнула: "Играем! Играем!"


Я на секунду предположил, что они все-таки нормальные люди, и мы сыграем в карты на раздевание, но увы.


Игра оказалась такая же интеллектуально-прыщавая, как и все остальные перфомансы.


Гимназистка попросила всех собравшихся передать ей аудиокассеты из своих плееров. Дело в том, что в то время каждый перспективный молодой человек должен был владеть таким портативным плеером. Неперспективные ходили по старинке с орущими бандурами на плече, а передовая молодежь - элитарно-камерно, с наушниками. Несмотря на то, что я происходил из пролетарского района орущих бандур, "вокман" водился и у меня.


Прыщи запрыгали и захлопали в ладоши от такой метафизической забавы. Юноши вытащили из своих плееров кассеты, которые они слушали по пути на день рождения, и передали хозяйке. То же сделал и я.


Гимназистка объявила правила: она будет ставить эти кассеты, а собравшиеся должны угадать, кому из гостей они принадлежат.


Опомнился я быстро, но недостаточно быстро для того, чтобы предотвратить катастрофу. Я вспомнил, что именно находилось у меня в плеере. Это категорически не должно было становиться достоянием гласности. Однако придумать элегантный способ вернуть кассету обратно я не смог. Я плюхнулся на место к своим мухоморам и приготовился умирать.


"Так мы лучше узнаем другу друга!" - воскликнула гимназистка. Да-да, именно этого я и боялся.


Гимназистка приволокла большой магнитофон и поставила в него первую кассету. Кассеты она выбирала наугад.


Из динамиков заиграла какая-то филармония.


"О! Это Страсти по Матфею!" - воскликнула Гимназистка.


"Чья это кассета..." - произнесла она с такой игривой интонацией, как будто говорила "а трусы сейчас снимет..."


"Вадик! Вадик!" - загалдели прыщи.


Один из них приподнялся, зачем-то ("зачем-то" в моем понимании) поклонился и снова сел. Его монументальные прыщи сияли от восторга.


Гимназистка поставила следующую кассету.


"Ага! Кармина Бурана! Чья кассета?"


"Марк! Марк!" - закудахтали интеллектуалы. А кто-то добавил:


"Фу, какая пошлость".


Если это (латынь с оркестром) пошлость, подумал я, и меня прошиб холодный пот, то что же тогда...


В комнате воцарилась гробовая тишина. Мертвая. Было слышно, как зевал кот. Это гимназистка запустила очередную кассету. Мою.


В моем плеере был не Бах. И даже не пошлый Орф.


Гимназистка воспроизводила кассеты ровно с того места, на котором их выключали владельцы, никуда не перематывая.


"Твои бёдра в сияньи луны так прекрасны и мне так нужны, кровь тяжелым напором ударит прямо в сердце мне. Груди плавно качнутся в ночи..."


На этом месте раздался клац. Гимназистка судорожно выключила свой магнитофон, вдавив клавишу по самое не балуйся.


"Это что, Есенин?" - робко пропищал кто-то из прыщей, явно не знакомый с творчеством группы "Сектор Газа".


Это мне ещё повезло, припадочно соображал я, там же дальше песенка про водолаза...


Но по глазам собравшихся я понял, что нет, мне НЕ повезло.


"Чьё это?" - воскликнула Гимназистка, сверкнув глазами. Прозвучало как "голову его мне!"


Я ещё надеялся, что пронесёт.


Но Иоганн Себастьян Прыщ, тот, что со Страстями по Матфею, невежливо указал на меня пальцем и сказал:


"Я видел, это его кассета".


Гимназистка вытащила мою кассету и брезгливо, двумя пальчиками, передала её обратно мне.


Остракизм в исполнении интеллектуалов - страшная вещь. Остаток вечера я просидел в самом тёмном углу квартиры, в обнимку с зевающим котом.


Наконец, наступило долгожданное избавление, как у Мандельштама - карету такого-то, разъезд, конец.


Церемониально подкованная Гимназистка, как хозяйка дома, лично провожала гостей в прихожей.


Я хотел уйти первым и сам направился к вешалке.


Гимназистка отстранила меня и выдала пальто Вадику.


Я попытался снова протиснуться, но хозяйка загородила мне проход и сняла с вешалки куртку Иоганна Себастьяна Прыща.


Что же это, запаниковал я, она мне теперь в наказание вообще мою ветровку не отдаст, насмерть, что ли, замерзать.


Грациозно протягивая верхнюю одежду её владельцу, Гимназистка говорила каждому добрые слова и провожала за дверь.


Наконец, вешалка опустела, и в прихожей остался я один.


Гимназистка сняла мою чахлую курточку и, как мне показалось, подчёркнуто грубо сунула её мне в руки.


Я виновато посмотрел на неё и вдруг заметил, как её лицо изменилось. Как будто она сняла маску.


"Значит так, - сказала Гимназистка, - в понедельник идём с тобой в кино. Покупай билеты".


Я вышел на лестничную клетку и в прострации обернулся.


Гимназистка уже намеревалась закрыть за мной дверь, но на секунду замешкалась, оглядела меня с ног до головы, усмехнулась и добавила:


"Меломан!"


( Автор-Олег Батлук)

Показать полностью
164

РОМАН С КАМНЕМ

Сейчас снова будет история про мою отроческую влюбленность.

И не про ту девочку с пустыря.


И не про ту девочку с ногами из пионерского лагеря.


Про еще одну.


Что поделать, если в детстве я был таким ветреным, сущим сквозняком.


Мой дружок, когда ему было лет восемь, как-то раз после школы беседовал со своим дедушкой, острым на язык. Дедушка спросил его о девочках в классе. И дружок поведал, как на первом уроке он тайком разглядывал Катю, на втором - Свету, а на третьем – снова Катю и еще немного Машу. «Ну, ты и бабник», - резюмировал дедушка.


Вот и я тоже в детстве был – бабник.


Но каждый раз я честно сгорал дотла. Спичка была коротка.


И к половозрелому возрасту уже все свое отлюбил, как в песнях Вертинского.


И после были только книжки и латиноамериканские сериалы. А потом сразу жена.


Так вот, про очередную влюблённость.


Она настигла меня, как полагается, в пионерском лагере. Мне было лет одиннадцать - двенадцать. В то время по видеосалонам гремел фильм с Майклом Дугласом «Роман с камнем». У меня было отдаленно похоже. Очень отдаленно.


Аномальное это место - пионерский лагерь, скажу я вам. Там нас учили любить партию, но любили мы преимущественно друг друга. Игривый прищур Ильича так на пионеров действовал, что ли.


Ее звали Лиза, почему-то. Обычно мне попадались девочки с простыми крестьянскими именами, а тут Лиза. Хотя и я, в общем-то, не Вася. Олег – тоже вполне себе аристократично.


Я демонстрировал свою любовь, как мог: по ночам я мазал Лизу зубной пастой более толстым слоем, чем остальных девочек. К концу смены у нее на щеке появилось устойчивое дерматологическое раздражение.


Амур, приставленный ко мне античными богами, был резвый, но жирный. Стандартные крылья его не выдерживали, и он частенько срывался в пике. В сущности, все мои истории любви напоминали одно и то же: пикирование жирного амура головой вниз.


Лиза меня бросила. Бросила эпично, с грохотом.


В одночасье.


Вот так же падает стенной шкаф, внутренностями наружу.


Первая любовь не умеет прощать.


К нам в пионерский лагерь просачивались деревенские. Эти ребята были постарше, лет 15-16. Особенно нас полюбил местный хулиган на мотоцикле «Иж Юпитер-5». Он приезжал к нам в гости со своим самоваром, красивой стройной брюнеткой, и учил жизни.


Мы собирались на спортивной площадке возле футбольного поля и слушали его, разинув рты. А он периодически совал в них сигареты. Со стороны этот ритуал напоминал кормление птенцов.


Иж Юпитер-5 был тем, кого принято называть «баловнем судьбы». Есть болваны судьбы, а он был именно баловнем, это редкая порода, в отличие от первых. Судьба одарила его не только мотоциклом, но и красотой. Настоящей мужской красотой, той самой, которую признают даже сами мужчины. И горой мускулов. Иж Юпитер-5 был настолько хорош, что воспитательницы не могли найти в себе достаточно сил, чтобы прогнать его с территории пионерлагеря.


Однажды, в день моего эпичного расставания с Лизой, Иж Юпитер-5 превзошел сам себя.


Он снял майку, ботинки и повис на турнике. Там и в майке было, на что посмотреть. А без - так вообще атомный взрыв, хоть ложись головой по направлению к вспышке.


Но красавец не унимался. Его кунаки вдвоём приволокли здоровенный камень, и Иж Юпитер-5 зажал его между щиколотками. В таком положении он начал подтягиваться на турнике. С утяжелением, что называется. Турник скрипел, девушки, включая воспитательниц, лежали штабелями в обмороке.


Иж Юпитер-5 подтянулся раз десять. Камень у него забрали, и он спрыгнул на землю, к нам, простолюдинам. Его самовар, красивая стройная брюнетка, подошла к нему и обвила рукой его могучий слегка вспотевший торс. Как в рекламе. Не знаю, чего именно, допустим, мотоцикла Иж Юпитер-5.


«Ну что, пионэры (он всегда почему-то так произносил - через «э»), кто повторит?»


И в этот момент я почувствовал на себе, где-то в области печени, проникающий взгляд. С таким же успехом можно было направить на меня мощный прожектор. Лиза прожгла во мне взглядом Марианский желоб. В этом взгляде читался сценарий следующей серии: если я повторю, она точно так же подойдет ко мне и обнимет за торс или что там у меня будет на месте торса.


А надо сказать, что по местным меркам я был спортсменом. Подтягивался я тогда раз 20, как сейчас помню (неужели это было то же самое тело, что сейчас расползается студнем по дивану).


И я сделал шаг вперед. Навстречу взрослой жизни.


Я тоже снял майку. В обморок никто не попадал, конечно, но что-то там бугрилось. То есть не прямо позор-позор (неужели это было то же самое тело…ну, дальше вы знаете).


Иж Юпитер-5 посоветовал мне снять кеды, мол, так удобнее будет держать утяжеление.


Я повис на турнике. Мои малолетние кунаки сначала вдвоём, потом втроём, и, наконец, вшестером приволокли ко мне тот же самый камень. Кое-как пристроили его между моих лодыжек. Я изловчился эту глыбу подхватить и зафиксировать.


И я подтянулся. Один раз.


Был в те годы другой популярный фильм – «Коммандо». Так вот не про меня ни разу.


Когда мой подбородок оказался над перекладиной, случилось страшное.


У моих тренировочных штанов, эпичных советских «треников», была очень слабая резинка. Едва я подтянулся, камень начал скользить вниз, увлекая за собой мои штаны. Несколько секунд я висел с подбородком над перекладиной в неравной борьбе с силой тяжести. Но камень победил. Он окончательно сполз вниз. Вместе с моим трениками.


Трагедия была не в том, что с меня сползли штаны. Это несколько подмывало героику момента. Но с этим еще можно было жить.


Трагедия была под штанами.


А под штанами у меня скрывались черные семейные трусы, гигантские, почти до колен, из того же советского эпоса.


Точно в таких же трусах на зарядку выходил наш местный физрук. Над ним ржал весь лагерь: физрук был худой как жердь, и в этих трусах-парашютах вместе с ним легко мог поместиться взвод десантников в полной выкладке.


Те трусы в СССР не зря назывались «семейными»: по задумке партийных модельеров в трудные годы в них должна была помещаться вся советская семья.


Интимиссими и хуго боссов тогда для мужиков еще не придумали – только бесполые трусы с функцией плащ-палатки.


В них я и висел, под страшный гогот собравшихся. Под тот же гогот я спрыгнул с турника, элегантно спланировав над землей в трусах-парашютах. Если бы я повис с голым задом, и то было бы меньше позора, точно говорю.


В итоге рука все-таки обвила мой стан даже несмотря на то, что я не вспотел. Только мужская. Это была рука ИЖ Юпитер-5. Он, единственный, не ржал. Красавец утешал меня, приговаривая, что подтянуться с таким утяжелением даже один раз для моего возраста отличный результат. Потом он полчаса катал меня на мотоцикле вокруг футбольного поля, спасая мое реноме.


Но это не помогло. Лиза с того дня обходила меня стороной.


Очевидно, аристократическое имя Лиза и пролетарские семейные трусы не могли сосуществовать в одной системе координат.

(Автор-Олег Батлук)

РОМАН С КАМНЕМ Олег Батлук, Длиннопост, Честно украдено, Детский лагерь, Рассказ, Детство, Позитив, Юмор
Показать полностью 1
1078

МУЖЧИНА ДЛЯ ТЕЛА, МУЖЧИНА ДЛЯ ДУШИ

До 9 класса я учился в обычной советской средней школе.


«Средняя» школа - довольно точное наименование для этой организации. Наша так вообще была ниже среднего. При том, что учителя там подобрались замечательные, но даже они не смогли выкорчевать те вековые пни, которые сидели перед ними за партами. Для работы с учащимися нашего микрорайона требовался не педагогический дар, а дар экзорцизма.


В этом микрорайоне жили такие граждане, как будто он находился за 101-ым километром. А школа выглядела так, словно это была школа при Бутырке. Кстати, и это уже не шутки, много наших выпускников действительно благополучно пересели со школьных парт на нары.


Вот в такой плавильный котел попал я - очкастый ребенок из интеллигентной семьи.


Я полностью соответствовал тому клише, которое в то время маркировалось страшным словом «ботаник». Это был социальный приговор. «Онанист» - и то звучало благороднее.


Звезды сходились таким образом, что меня уже в начальных классах должны были забить линейками до смерти и закопать в горшке с геранью. От верной гибели меня спасло лишь то обстоятельство, что я искренне восхищался хулиганами и двоечниками, всеми этими учениками в законе, и тянулся к ним всем своим израненным беллетристикой существом. Я положил к постаменту их памятника, воздвигнутому мной на центральной площади своей души, единственное, что у меня было ценного в жизни на тот момент - свои знания.


Я давал им списывать. Причем часто - проактивно. Я даже настаивал и убеждал их списать у меня. Бывало, сидит такой хулиган вальяжно за десять минут до конца контрольной, а я ему подсовываю тетрадочку - на, на, спиши. А он отвечает гордо так, по-барски: да лана, пусть банан вкатят, мне-то че. Я завороженно смотрел на этого небожителя, тихо повторял, тренируясь, политкорректными до оскомины губами «мне-то че», и уговаривал хулигана не губить свою молодость. Обычно хулиган снисходил и в последний момент спасал свою жизнь с помощью моей тетрадки.


Кроме того, я все-таки занимался каким-никаким спортом, что отчасти делало меня в глазах шпаны похожим на человека. Правда, это был не бокс, самбо или хоккей, которыми занимались они, а конькобежный спорт. Ну, хотя бы не стоклеточные шашки, и на том спасибо. Наши школьные бандюганчики снисходительно говорили про меня: да, Батлук там тоже чем-то занимается, жопой кверху по кругу ездит.


Так что меня не били, так как из разбитой или сотрясенной головы не очень удобно выуживать трофейные знания.


Девочки у нас в школе не многим уступали мальчикам. Это был типаж атаманши из мультфильма про Бременских музыкантов - говорят, мы бяки-буки, вот это вот. Наши девочки не вышивали, не пекли, не рисовали - они дрались. Эти драки - до сих пор самые эротичные воспоминания в моей жизни.


Каков шанс, что ботаник с томиком Есенина у изголовья НЕ влюбится до смерти в оторву с револьвером под подушкой?


Это горе-радость случилось со мной в 8 классе (по шкале десятилетки). Она была высокая, стройная и с непростительно красивыми ногами. Про ноги одноклассница знала и усугубляла мини юбками.


Мы встречались несколько месяцев. "Встречались" в буквальном старорусском смысле этого слова - сходились вместе в одной точке в пространстве. Мы встречались в самых романтичных местах нашего микрорайона: у трансформаторной будки, у булочной и на пустыре, где впоследствии широко раскинулся всем своим космическим хламом Черкизовский рынок. Мы ни разу не появлялись в ее дворе: она не хотела выносить наши чувства на суд толпы. Так она однажды сказала.


Я безостановочно читал возлюбленной стихи. "Не из школьной программы" - шептал я ей на ушко так, как будто предлагал хлебнуть портвейн из горла.


Вечерами, под луну и звезды, одноклассница страстно выдыхала в меня "кайф, давай ещё разок" - и мы шли на ещё один круг по пустырю, и я повторно фонтанировал Есениным, Пушкиным, Блоком.


Моя возлюбленная часто подолгу смотрела вдаль после Есенина, прикладывала руку к глазам после Пушкина, тяжело вздыхала после Блока. Она была глубокая, тонко чувствующая, ранимая натура, далёкая от быта и пошлости жизни. По моему мнению.


Наши отношения были невиннее утренника в детском саду. В то время, как товарищ Брежнев и товарищ Хонеккер целовались друг с другом с языком по телевизору, мы с ней на прощание пожимали друг другу руки.


После наших свиданий (технически же их можно так называть?) я возвращался домой с больной шеей. Шея болела от того, что в процессе нарезания кругов по району я сворачивал ее до хруста, чтобы тайком полюбоваться красивыми ногами своей спутницы. Каждый раз она неизменно приходила на наши встречи в отчаянных мини юбках и на каблуках. Это был наш местный дресс-код для пустыря. Однажды я битый час выковыривал туфельку свой Золушки из расщелины в бетонных плитах.


Я не мог отвести взгляда от ее ножек и ненавидел себя за это. Мне казалось, что подобным неслыханным развратом я предаю наше высокое чувство. Мне чудилось, будто Пушкин, которого я декламировал, подсвечивая ее ноги огромными фарами глаз в полумраке, осуждающе смотрит на меня из глубины веков (как же я был наивен; уж кто-то, а этот кудрявый распутник точно бы не осудил). Ноги моей одноклассницы прописались в моем подсознании. Ноги моей одноклассницы приходили в мои сны без самой одноклассницы, вдвоём, высокие, стройные, спортивные, манящие. Они синхронно наклонялись ко мне и шептали каждая что-то своё на оба уха. Ноги. Со мной разговаривали женские ноги.


Если я так переживал по поводу своего тихого и милого вуайеризма, что уж говорить о более радикальных вещах, о поцелуях, например.


Я не мог оскорбить свою возлюбленную, глубокую, тонко чувствующую, ранимую поэтическую натуру таким непотребством, как поцелуй. Я был уверен, что это разрушит высокий контекст наших отношений, ту ажурную паутинку чувств, которую мы сплели вдвоём посреди пролетарского разврата.


Через три месяца после того, как мы начали встречаться, она забеременела.


Я рос очень мнительным юнцом, но даже я со всей своей мнительностью понимал, что от стихов забеременеть невозможно. Даже от очень хороших. У меня, правда, оставались кое какие сомнения насчёт рукопожатий...


Когда о ее беременности стало известно, в школе начался карибский кризис. Беременность в 8 классе даже сейчас, в эпоху Дома-2, когда все ящики Пандоры давно стоят открытыми, не очень рядовое событие. А тогда, в СССР, на ушах стояла вся педагогическая и ученическая общественность.


Про то, что наш роман был романом в письмах, знали только мы с одноклассницей. Остальные же наблюдали со стороны и видели то, что видели: двое ходят по вечерам на пустырь.


Классная руководительница однажды попросила меня задержаться после уроков. В тот день у неё было особенно красное лицо.


Она долго пыталась начать, кашляя и сморкаясь, сморкаясь и кашляя. Наконец, учительница сказала, что когда она просила меня подтянуть эту одноклассницу по русскому языку (а она просила подтянуть ее по русскому языку), то имела в виду не это.


Я поклялся на учебнике по истории КПСС, что это не я. Для убедительности я добавил, мол, как вы могли подумать такое, я же член совета дружины. В то время слово "член", как и слово "встречаться", ещё не обросли столькими смыслами, поэтому никакого подтекста в моих словах не было. Педагог поверила мне на слово.


Вслед за мной она приняла ещё несколько человек из нашего класса. Это были девочки - подружки моей зазнобы. После этого официальная школа от меня отстала. Подружки рассказали классной то, что было всем давно известно в их закрытой тусовке, как бы мы сейчас сказали. И что меня абсолютно и безоговорочно реабилитировало.


Оказалось, что моя возлюбленная встречалась (уже во всех современных смыслах этого слова) с мальчиком старше себя. Я бы сказал, "параллельно со мной", если бы в этой фразе был хоть какой-то смысл.


После наших с ней вечерних прогулок вокруг трансформаторной будки, перед булочной и - какое особое коварство! - на пустыре, уже ночью одноклассница возвращалась в свой двор, где ее ждал мальчик старше себя. Именно поэтому мы никогда не появлялись в том растреклятом дворе. Сейчас я понимаю, что тогда она таким образом спасала меня, моя красавица. "Мальчик старше себя" был боксером. Если бы он увидел меня с ней, ходить мне всю оставшуюся жизнь с носом вовнутрь.


Понятно, что официальная школа о деталях этого дела не распространялась. При этом моя избранница также держала свои шашни с боксёром втайне: кроме пары подружек, о них двоих никто не знал. Поэтому для всей остальной неофициальной школы я по-прежнему оставался единственным подозреваемым - тем человеком, с которым будущая мать ходила по вечерам на пустырь.


Это имело для меня двоякие последствия.


Во-первых, мои акции, восемь лет лежавшие пластом на дворовой фондовой бирже, взлетели до небес. Для местной шпаны я уже был не тем Батлуком, который ездит по кругу жопой кверху, а "тем самым" Батлуком. Быть "тем самым" - это первый стакан портвейна тебе, первая сигарета из пачки Marlboro тебе, первая кассета с нехорошим фильмом, попавшая во двор, тебе, да ещё и со сладкими, как мёд, словами "хотя чего ты там не видел". После ряженки, пачки гематогена на ночь и диафильмов от Союзмультфильма для меня все это стало полётом в космос.


Во-вторых, все девочки школы и двора, а в моем случае это равнялось всем девочкам мира, до того случая смотревшие на меня как на Малыша, начали смотреть на меня как на Карлсона, мужчину в самом рассвете сил. Они вдруг поняли, что у меня тоже есть пропеллер.


Одноклассница родила, с тем боксёром они потом поженились.


Я какое-то время ещё купался в лучах незаслуженной славы, но очень скоро наступили старшие классы, и нас всех унесло гормональной волной. Моя история утонула в море похожих.


Для себя тогда я вынес два урока, помудрев не по годам.


Я кое что понял о мужчинах. И кое что понял о женщинах.


О мужчинах, на своём примере, я понял следующее: они часто верят в то, что влюблены в тонкую поэтическую натуру, хотя на самом деле они влюблены в красивые ноги в мини.


О женщинах, на ее примере, я понял вот это: в женском меню есть мужчины для тела и мужчины для души. Прекрасно, когда это совпадает в одном человеке. Но довольно часто, к сожалению, это не совпадает в одном человеке.


И тогда за стихами они идут с очкариком на пустырь, а за ночью она идут с боксёром в ночь.


(Автор-Олег Батлук)

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: