44

Март. Утро

Утро выдалось солнечным, но холодным. Колючий мартовский ветер трепал сухие кустики полыни, лез под короткий кавалерийский полушубок. Лев Николаевич, натянув потуже отороченный мехом картуз, скоро забрался в седло и ожесточённо потёр немедленно замёрзшие пальцы.

— Степан! – нетерпеливо закричал он. – Ну, где ты, Степан?!

— Иду, батюшка, — зашаркали валенки из-за дверей и на порог бочком выпятился седоусый старик, держа в левой руке блюдце с лафитником. Правая рука, прижимала к груди четырёхгранную бутыль.

— Да, что ж долго-то так?

Слуга насупился, всем своим видом показывая, что спешил, как мог. Продолжая хмурить брови, наполнил рюмку и протянул барину.

— На добрую дорожку, — просипел он.

Толстой, чуть натянув поводья, ловко смахнул лафитник с блюдца и, зажмурившись, выпил.

Будто горячий шар жаркого лета разросся внутри него и неспешно опал, оставив солнечное тепло и медовый аромат перезревших груш.

— Magnifique, — прошептал Лев Николаевич. – Вторую.

Жеребец под ним, задышал, заходил, переступая с ноги на ногу. Степан, перехватив бутыль, скоро наполнил рюмку.

Вторую граф выпил не спеша, наслаждаясь каждым глотком. Шумно выдохнул и потряс головой, словно гоня мысль о третьей.

— Славно, — подмигнул он слуге, водружая пустой лафитник на блюдце.

— Когда обратно ждать, батюшка? – чуть поклонился Степан и вдруг, вспомнив о чём-то, досадливо застонал. – Ах, же я дурень! Забыл!

— Что ещё?

— Письмо. Письмо от барыни вчера вечером привезли.

— Степа-а-а-ан, — протянул Лев Николаевич. – Ну, какое письмо? Зачем?

Морщась, он принял узкий конверт, раздражённо вскрыл и принялся читать трепещущий на ветру листок.

«… нас позабыл… здоров ли… погода… дело расстроилось… тресковый жир… доктор говорит… денег у меня осталось… получили телеграмму… любящая тебя…»

— Вот, право, почерк! – граф скомкал в кулаке письмо. – Ничего не разберёшь. Но, похоже, всё у неё, слава Богу, хорошо.

Он развернул коня, чуть пришпорил и, уже вылетая со двора, крикнул слуге, — Я к Савицким! Дня три не жди!


***

«Левочка совсем уничтожает меня своим полным равнодушием и отсутствием всякого участия в том, что касается меня».

Софья Андреевна Толстая. Дневники 1862-1910 гг.

Дубликаты не найдены

Отредактировал NMPro 1 год назад
+2

Грустно... Жены Толстого, Ландау, Эйнштейна были очень несчастны. Спасибо им за их самоотверженность и терпение.

Похожие посты
219

Война и мир

После неожиданного успеха «Севастопольских рассказов» Лев Николаевич сгоряча написал «Метель» и «Двух гусаров», но на этом литераторский пыл начал постепенно угасать. Стало тяготить и общение с братьями по перу.

— Прочёл твой «Месяц в деревне», — сказал он как-то Ивану Тургеневу на писательской пирушке. – И не понял, зачем написано? Какие-то пустые разговоры и глупые шашни.

Тургенев побагровел, но видя, что Толстой находится в изрядном подпитии, счёл за благо промолчать.

— Это, кстати, всех касается, — граф обвёл рукой, с зажатой в ней бутылкой, присутствующих.

Воцарилась тишина. Лев Николаевич, покачнувшись, сел, уронил голову на руки и заплакал.

— Обыкновенная русская хандра, — резюмировал его приятель доктор Василий Петрович Боткин. – Отправляйся-ка, брат, в деревню. Глядишь, среди лесов-озёр и отпустит.

***

Прибыв в Ясную Поляну, Толстой, действительно почувствовал прилив сил. Снедаемый жаждой деятельности, он распорядился копать пруды для разведения карасей. Не успели мужики взяться за лопаты, как намерения графа изменились, и было велено строить теплицы, а управляющий отправился в Голландию за луковицами тюльпанов. Объехав, тем временем, несколько деревней, Лев Николаевич остался крайне недоволен внешним видом крестьян. В Туле заказали несколько сотен матросских костюмов.

— Заведу морские порядки, — потирал ладони граф. – Старост переименую в боцманов. Пусть отбивают склянки, носят серьги в ушах, а на бескозырке у каждого золотом вышито название деревни. А, кругом тюльпаны!

В ожидании заказанного, Толстой принялся перебирать бумаги и наткнулся на свои незаконченные наброски повести о князе, герое войны двенадцатого года. Машинально начав править первые страницы, он увлёкся и всерьёз засел за рукопись. Шли дни. Появлялись и исчезали новые персонажи. Мимолётные романы, дуэли, балы – весь этот разноцветный шар, благоухающий духами и шампанским, неумолимо катился к оскаленной пасти войны. Летающее по бумаге перо, всё чаще стало замирать в руке графа. Как удалось сломить мрачного французского гения и разбить величайшую армию Европы? Так уж велика заслуга нашего одноглазого полководца? Не простые ли крестьяне, ощетинившись штыками на Бородинском поле, положили свои жизни на чашу весов?

Так с каждой последующей страницей романа Толстой словно прозревал. Граф вспоминал разговоры солдат, слышанные им на службе. Их лица и бесхитростные незапоминающиеся фамилии. Поняв, что столкнулся с той стороной жизни, на которую прежде не обращал внимания, Лев Николаевич распорядился собрать во дворе усадьбы мужиков постарше. Вышел к ним и посерел лицом. У парадного крыльца переминались с ноги на ногу нелепые фигуры в матросских костюмах и бескозырках.

202

Лапти

Лев Николаевич проснулся поздно, когда солнце было уже высоко. Скоро одевшись, граф заглянул в столовую, где наспех выпил оставленную для него кружку молока.

- Благодать, - с удовольствием выдохнул он. Подхватив стоящие в углу сапоги, вышел на крыльцо и там, ослеплённый горячим летним утром, на мгновение замер.

- Благодать, - повторил Толстой, присаживаясь на прохладный мрамор ступеней.

Закинув ногу на ногу, он несколько раз сжал-разжал пальцы. Ступни за ночь распухли и выглядели неважно. Граф, поскрипывая зубами от натуги, втиснулся в сапоги.

- На старом кургане, в широкой степи, - пропел он, поднимаясь. И, осторожно притопнув, закончил, - Прикованный сокол сидит на цепи.

Неспешно спустился с крыльца и, ускоряя шаг, двинулся по аллее к воротам усадьбы.

Выйдя на дорогу и прошагав с полверсты, он встретил мужиков с косами.

- Здорово, …, - начал было Лев Николаевич и осёкся. Из головы напрочь вылетело нужное слово. Косцы? Косачи? Косари? Косаря? В памяти всплыло даже какое-то ненужное «косиножки».

- …, ребятушки, - облегчённо закончил граф.

- Здравы будьте, - закланялись, скинув шапки, мужики.

- По росе косили? – проявил осведомлённость Толстой.

- По ней, родимой, - зашумели те. – Два лужка начисто прибрали.

- Ну, ступайте, - Толстой ласково потрепал по голове, стоящего ближе всех крестьянина.

Через четверть часа, свернув с дороги и миновав небольшое болотце, граф оказался в берёзовой роще. Было тихо. Чуть слышно гудели беззлобные летние комары.

- Игнат, - позвал Лев Николаевич. И громче, - Игнат, ты здесь?

- Здесь я. Здесь, - из зарослей бузины выглянуло бородатое лицо. – Один пришёл, барин?

- Как договаривались, - Толстой развёл руками, словно показывая, что больше никого нет.

- Побожись.

- Давай вылезай, - посуровел граф. – Сам видишь, что один я.

Вполголоса бранясь и ломая ветки, из кустов выбрался худой мужик в застиранной голубой рубахе.

- Не гневись, батюшка, - шёпотом зачастил он. – Боюсь всего. Упаси Бог, общество прознает про наши дела. Пропаду! Тебе-то всё, как с гуся вода, а мне страдать безвинно.

***

Плетение захватило Игната с пелёнок. Мать, уходя на работу в поле, бросала ему клок бересты и младенец, распустив кору на полосы, складывал первые незамысловатые узоры. А, однажды, когда уставший отец задремал, так искусно вплёл его бороду в свою ивовую колыбель, что волосы пришлось отрезать. Ребёнок рос, росло и умение. Дом ломился от берестяных лукошек, туесов и коробов. За две копейки бабы заказывали Игнату корзины со своим именем на крышке, а молодые девки - лапти на каблуке. Венцом творения мастера стало берестяное пальто, сплетённое для сельского батюшки. Тот с благодарностью принял подарок и безмерно дорожил им, нося только в Великий Пост. Когда Игнату минуло двадцать, молва о плетёнщике-самородке дошла до самой Тулы. В деревню прибыла делегация дам от «Общества поощрения трудолюбия», каждой из которых Игнат подарил по паре лаптей, намекнув, что в «обувке особый секрет имеется». И действительно! Через несколько дней на подошвах проступил лик самого государя-императора. Сходство было поразительным. Разразился скандал. Сельского старосту вместе с Игнатом увезли в уездную полицейскую управу, где, для начала, изрядно намяли бока. И сколько мастер не божился, что лапти не были предназначены для носки и попирания образа государя, дело пахло каторгой. Положение спас губернатор. Будучи человеком неглупым, он пожурил не в меру усердных подчинённых и распорядился отпустить страдальцев по домам. Вернувшегося в деревню Игната общество немилосердно выпороло, после чего заставило дать клятву отныне никогда больше лаптей не плести.

Лев Николаевич, недавно обедая у губернского предводителя дворянства, заинтересовался рассказанным анекдотом об искусном мастере и загорелся мыслью заказать у него пару лаптей. Разумеется, без подвоха и «секретов». Не откладывая в долгий ящик, навестил Игната, обаял его, а затем посулами и угрозами уговорил.

***

- Сделал? – нетерпеливо спросил Толстой.

- Сделал, - вздохнул Игнат, доставая из-за пазухи свёрток.

- Хороши, - граф развернул рогожку и прижал лапти к лицу, вдыхая аромат липового лыка. – Право слово, чудо как хороши.

- Вот ещё что, - подёргал его за рукав Игнат. – Обычно в две трети плетут, а я твои в три четверти исполнил. А подошву, видишь, как ивняком подплёл? И говенник вязовый поставил. До самой зимы без подковырки прослужат.

- Прими, - Толстой протянул рубль. – Хватит ли?

- С лихвой, - потеплел голосом мастер. – Премного благодарны. Теперь пойду. Только ты барин сразу после меня не уходи. Повремени немного. Избавь Господь, коли нас вдвоём заметят.

- Прощай, - кивнул ему граф. Ему не терпелось переобуться. И, как только сгорбленная фигура Игната исчезла за берёзовыми стволами, Лев Николаевич уселся на траву и стащил сапоги.

- Кто из вас правый, кто левый? – задумчиво спросил он у лаптей. – Видимо, без разницы.

Сунул ноги в лапти, обмотал лыковые шнурки поверх шерстяных носков и сделал несколько осторожных шагов. Затем попрыгал на месте, притопнул, прошёлся с носка на пятку и расплылся в улыбке.

- Не прогадал.

Хотел было так и идти домой, но лапти вкупе с сюртуком и панталонами смотрелись диковато. Пришлось вновь переобуться.

- Дело за малым осталось, - бормотал Лев Николаевич, выбираясь на дорогу. – Армяк и порты у меня есть. Рубаху, какую попроще, Софья в чулане поищет. Шапку у ключницы одолжу, у неё их штук пять от мужа осталось. Что-то я ещё упускаю. Исподнее? Нет, исподнее своё оставлю. Ах, да! Онучи. Онучи пусть тоже Софья найдёт.

Он любовно огладил свёрток с покупкой и, насвистывая, зашагал в сторону усадьбы.

***

- Косишь по утренней росе лужок, - говорил граф, обнимая за плечи Николая Некрасова, - да прислушиваешься, как «литовочка» поёт. И сам её звоном переполняешься. В голове ясность и чистота. Травы мёдом пахнут. И коси непременно в лаптях! Через них тепло от земли в тебя льётся. И лапти бери не абы какие. У меня, вот, лыко в три четверти, говенник вязовый и подошва ивой подплетённая.

Показать полностью
801

Подарки

Бывало, в воскресенье соберутся мужики на ярмарку пива попить, а им навстречу Лев Толстой.

— Пойдёмте, хлеборобы, ко мне кашу есть, — и пальцем манит.

А, что делать? Махнут рукой на пиво, идут и едят. Едят и нахваливают. Но в следующий выходной уже усадьбу стороной обходят.

Или встретит Толстой баб, спешащих домой с покоса, и тоже к себе зовёт. Нальёт всем чаю, баранок принесёт, мол, угощайтесь. У тех дома дети не кормлены, скотина не доена, холсты не белены, а граф разговоры разговаривает, уму-разуму учит. И, ведь, не уйдёшь никак!

Накормит Лев Николаевич гостей и обязательно чем-нибудь одарит. То лентой для пишущей машинки, то банкой кофе, то моноклем. А, на Пасху пошёл по крестьянским дворам и каждому хозяину по щенку борзой подарил. Хорошо, что вслед за ним Софья Андреевна появилась и всех собачек по гривеннику выкупила. Поняли крестьяне, какое им счастье Бог послал, и понесли тайком барыне батистовые платки, подставки для тростей и китайские веера. Так и зажили. Утром граф одаривает, а вечером Софья Андреевна выкупает.

384

Яблоко раздора

Не секрет, что граф Толстой газетчиков не жаловал. Идёт, бывало, Лев Николаевич с бредешком по пруду, а на берегу молодчики в клетчатых кепках суетятся. Блокнотами размахивают, фотографическими вспышками слепят.

— Для «Московского Листка»! Какой у вас размер лаптей?

— Скажите, граф, ваши дети тоже вегетарианцы?

— Господин Толстой, несколько слов для «Новостей дня»! Какую марку сигар предпочитаете?

Насупится Лев Николаевич, выхватит из бредня рака и в незваных гостей запустит.

Другое дело, иностранный журналист! Тот о встрече заранее сообщит, тему интервью оговорит, явится без опоздания. Тверёзый, чистый, внимательный. С таким и поговорить не зазорно. О судьбах мира порассуждать, мыслями поделиться.

И, вот, как-то раз, прибыл в имение некий герр Шульц, корреспондент из Мюнхена. Глянул на него граф, вздохнул — уж больно молод газетчик. Такому бы на вернисажах кофий пить, да на приёмах крутиться, а не здесь, в Ясной Поляне, вопросы задавать. Однако немец мнение о себе быстро изменил.

— Не могли бы мы поговорить, — и смотрит умненькими глазками, — об особой духовности российского крестьянства?

— Отрадно – расцвёл граф, — что вашу газету подобное интересует. С удовольствием поговорим.

Расположился поудобнее, чаю с баранками потребовал и сел на любимого конька…

К полудню немец весь блокнот исписал. Притомился, но держится молодцом.

— Скажите, граф, а не могли бы мы деревню посетить? Взглянуть, так сказать, вживую на «мужика-богоносца».

— Ходить никуда не надобно, — Толстой из кресла поднялся. – Сейчас обедать будем, там и поглядите.

Распорядился граф, что б за стол дворовых мужиков с бабами усадили.

Помолились. Сидят, щи уплетают. Немец к одному сунулся поговорить, к другому, но те, рожи прячут, стесняются. Гречку подали. За столом тишина, слышно, как муха в окно бьётся.

— А где же знаменитая русская водка? – невинно спрашивает герр Шульц.

Скривился Толстой, но рукой знак сделал, мол, подать. Выпили по чарочке. По второй, по третьей. Бабы раскраснелись, захихикали.

— На моей родине – захмелел немец, – есть такая невинная игра – выбирать «королеву стола».

Берёт со стола мочёное яблоко и Толстому протягивает.

— Вот, граф. Пусть это будет призом наипрекраснейшей даме за столом.

Бабы прыснули. На Льва Николаевича вытаращились. Ждут.

— Не по-нашему это, — отвечает Толстой и рукой яблоко отводит. – Российская крестьянка не красотой, а материнством славна.

— Хорошо, — не унимается Шульц, — отдайте самому трудолюбивому работнику и рачительному хозяину.

— Не принято, — хмурится граф. – Народ наш общностью велик, а не индивидуумами.

— Пусть самому физически крепкому достанется, — капризничает немец.

— Софьюшка, — кликнул Толстой супругу, — вели для гостя коней запрягать. Притомился он…

Вечером дворовые принялись рядиться, кто из них самый трудолюбивый, да и передрались до крови. А, Лев Николаевич распорядился впредь иностранцев не принимать. Особенно из германцев.

64

Стенка на стенку

— Опомнись, Лёвушка, — Софья Андреевна комкала в руках мокрый от слёз платочек. – Не для тебя это, уж не обессудь. Годы-то, годы!

— Vaut mieux tard que jamais (лучше поздно, чем никогда), — усмехнулся тот.

Софья Андреевна всхлипнула…

На пологом берегу реки Воронки графа ждали Яснополянские. Разом умолкли и, сняв шапки, поклонились. Лев Николаевич, одетый, как и все в длинную холщовую рубаху и суконные порты, подошёл ближе. Степенно поздоровался.

— Не опоздал? – весело обвёл он глазами мужиков.

— Спужались, поди, Косогорские-то, как про нашего барина прослышали! - задорно выкрикнул кто-то из толпы.

Все засмеялись, опасливо поглядывая на графа. Обступили.

— Хорошее место, — Толстой оглядел поле. – Каков у нас ordre de bataille (боевое построение)? Как пойдём, то есть. Цепью или клином?

— Как энти появятся, так и пойдём, — загудели мужики. – Учить дураков, не жалеть кулаков.

— Вот, как сделаем…, — начал, было, граф, в котором проснулся артиллерийский поручик.

Договорить он не успел. Из рощицы на берег высыпали Косогорские. Надевая на бегу рукавицы, они стремительно приближались.

— Укрепи Господь, — Яснополянские сгрудились и, ускоряя шаг, двинулись навстречу противнику.

— А, ну, наддай, православные – по-мальчишески озорно и совершенно неожиданно для себя закричал Толстой и первым врезался в гущу врагов. Вихрь сражения захватил его. Широко размахнувшись, граф ударил в грудь рыжебородого мужика в лохматой шапке. Тот, нелепо взмахнув руками, попятился и повалился на землю.

— Эх, голуба, — захохотал Лев Николаевич и, тотчас, чуть присев, коротко ударил в печень возникшего перед ним верзилу. Противник согнулся пополам и граф добил его локтем.

- Расшибу! – взревел Толстой, воздевая руки к небу. Кровь бурлила в нём, наполняя каждую клетку тела невиданной силой. Ослеплённый этим давно забытым упоением боя, Лев Николаевич не заметил вынырнувшего из толпы бойцов косогорского мужика и не успел уклониться от удара.

Словно бомба взорвалась в его голове. Солнце вспыхнуло и немедленно погасло…

Сколько он пролежал в беспамятстве, неизвестно, но когда очнулся, сражение было закончено. Рядом на траве сидел незнакомый молодец, неспешно перематывающий онучи.

— Жив, дедушка? – подморгнул он подбитым глазом.

— Merci, — усмехнулся граф, но тут же исправился. – А то!

И блаженно зажмурился.

914

Хождение

Как отмечал Л. Н. Толстой в своих дневниках: «Первые мои попытки хождения в народ закончились обидной неудачей».

Летним днём 1868 года Лев Николаевич распорядился собрать всю дворню мужского пола. Придирчиво оглядев каждого, он остановил свой выбор на водовозе. Отведя того в покои, Толстой велел опешившему мужику раздеться до исподнего. Затем, собрав одежду, кликнул кухарку и приказал как следует отстирать платье.

Наутро, одетый в водовозовские нанковые кафтан и порты, неловко ступая ногами в лаптях, Лев Николаевич сел в телегу и, провожаемый недоумёнными взглядами прислуги, тронул лошадь. Та, вяло помахивая хвостом, понуро затрусила по пыльной дороге. Проехав несколько вёрст, Толстой бросил вожжи, надвинул на глаза шапку и лёг на спину. В небе перекликались жаворонки, пахло гречишным цветом и сухой травой. Лев Николаевич задремал.

Проснулся он от лая собак. Лошадка, видимо повинуясь укоренившейся привычке, стояла у коновязи постоялого двора. Толстой потянулся, грузно слез с телеги и, поднявшись по ступеням крыльца, открыл дверь. Больно ударившись в тёмных сенях о притолоку, он, сделав несколько шагов, оказался в неожиданно большом и светлом зале. Там за длинным, от стены до стены, столом пятеро мужиков ели из чугуна кашу.

— Хлеб да соль, — степенно, чуть нараспев произнёс Лев Николаевич и, стянув шапку, поклонился. К его удивлению, никто на приветствие не ответил, лишь один из едоков пробормотал что-то невнятное. Помявшись, Толстой присел на скамью, и, спросив у мальчишки-полового щей, стал прислушиваться к беседе. Мужики лениво переговаривались о ценах на гвозди, беззлобно браня некого купца.

— Откуда путь держите? – доброжелательно поинтересовался Лев Николаевич у соседа.

— Тебе почто? – недовольно буркнул тот, не поворотив головы.

Толстой собрался было вспылить, но вспомнив о своём инкогнито, вовремя прикусил язык.

— Хлеб да соль, православные, — возник в сенях новый гость.

Вошедший был молод, невысок ростом и глуповат лицом. Однако мужики немедленно прекратили трапезничать.

— Подсаживайся, добрый человек.

— Просим к нам.

— Тот не худ, кто хлеб-соль помнит, — загалдели голоса.

Гость, ухмыльнувшись, сел во главе стола, стребовав себе рыбного пирога и кваса.

— Откуда будете? – поинтересовался он.

— Фроловские мы. С ярмарки едем. Товар продали, а гвоздей так и не добыли, — перебивая друг друга, зачастили мужики.

Гость, лениво ковыряя в пироге, вполуха слушал, изредка сочувственно качая головой. Затем, не доев, он осушил кружку кваса, встал, и, бесцеремонно оборвав беседу, бросил, — Бывайте, мужики.

— Это кто ж такой был? – сгорая от любопытства, шёпотом спросил Лев Николаевич у своего соседа.

— Проезжий, кто ж ещё.

— Знакомец ваш? – не отставал Толстой.

— Да, откуда? – рассердился сосед. – Однако ж, сам видишь, человек не простой.

— Не здешний я, — простонал Лев Николаевич. – Из Бессарабии переселённый. Объясни, мил человек, чем он от нас отличен.

— Дремучий у вас, видать, народ живёт, — вздохнул мужик. Но, сжалившись над Толстым, продолжил. – Рубаху его приметил? Ворот шёлковой нитью расшит, а пуговка перламутровая. Это раз. Порты плисовые. Это два. А обут во что? В сапожки яловые. Это, дед, что означает?

— Что? – беспомощно заморгал Толстой.

— Тьфу, – плюнул сосед. – Крепко на ногах стоит, значит! И умом, стало быть, не обижен. С таким за столом посидеть не зазорно и словом перекинуться почётно. Эх ты, лапоть старый.

Лев Николаевич покраснел и больше вопросов не задавал.

Вернувшись в усадьбу, он немедленно обзавёлся новёхонькими штанами серого сукна, юфтевыми сапогами и голубой ситцевой рубахой с перламутровыми пуговицами.

«Сложен и многотруден был мой путь к душе российского мужика, но пройдя его от начала до конца, заслужив доверие, расположив к себе, я смог припасть к бесценному источнику народной мудрости» — записал Лев Николаевич в дневнике через неделю.

Показать полностью
90

Л. Толстой и Е. Молоховец

Обед долго не начинался. Семья, рассевшись вокруг стола, ждала Льва Николаевича, который всё не шёл. Кухарка, время от времени, испуганно выглядывала из-за двери, словно спрашивая: «Нести?». Софья Андреевна в ответ лишь печально качала головой. Наконец, не здороваясь и ни на кого не глядя, вошёл граф с зажатой под мышкой книгой. Насупившись, сел и обвёл тяжёлым взглядом семью. Тотчас, неся на вытянутых руках фаянсовую супницу, появилась кухарка. Запахло печёной репой, укропом и сельдереем.

— Не пришло ещё время для пищи телесной, — остановил её Лев Николаевич. Та покраснела и попятилась прочь, беспомощно озираясь.

— Начнём с пищи духовной, — продолжал тем временем граф. – На занятную книжицу я наткнулся в беседке.

Он взял в руку книгу, принесённую с собой, и поднял над головой, давая всем рассмотреть название.

— Пропала, — Софья Андреевна покачнулась на стуле, но взяла себя в руки и бесстрастно поглядела в глаза мужа.

— Что это, папенька? – беззаботно поинтересовалась младшая дочь Александра.

– А, вот мы сейчас узнаем, – зловеще пропел Лев Николаевич.

Он открыл книгу и, водя пальцем по строчкам, прочёл, — «Подарок молодым хозяйкам или средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве. Составила и издала Елена Молоховец».

— Весьма известная дама, — непонимающе пожал плечами сын Алексей.

— Ах, известная? – ядовито протянул граф. – Хорошо же, поинтересуемся, что нам поведает эта писательница.

Он наугад раскрыл книгу.

— «Говядина красного цвета указывает, что животное умерло с сохранением в нём крови»…, — он прервал чтение и посмотрел на жену. Затем, продолжая испепелять её взором, перевернул несколько страниц. – Или вот. «Жареные мозги под соусом. Мозги из двух воловьих голов мочить в холодной воде, пока они не очистятся от крови».

Над столом повисло тягостное молчание. Александру замутило, но она, боясь отцовского гнева, замерла, не смея протянуть руку к кувшину с водой.

Лев Николаевич захлопнул книгу, грохнул ею о стол, разметав приборы, и взревел, — Откуда?!! Откуда эта мерзость в моём доме?!!

— Лев, опомнись! — Софья Андреевна, в свою очередь, стукнула кулачком о подлокотник стула. – Да, это моя книга. Но, уверяю, что приобретена она исключительно из-за раздела с «Постной кухней». Обрати внимание на заложенные страницы. Блины, каши, варенья. Ватрушки!

Тяжело дыша, она замолчала, но тотчас расплакалась. Лев Николаевич, вновь взял книгу и, сопя, полез в оглавление.

— Обед сегодня подадут или нет? – наконец оторвался он от чтения.

***

Весь следующий месяц граф провёл в библиотеке, перелистывая «Подарок молодым хозяйкам» и делая пометки на полях, и как-то за ужином, ни к кому не обращаясь, объявил, — Решил совместно с мадам Молоховец издать сборник вегетарианских рецептов православной кухни. Под моей редакцией и с обстоятельным предисловием.

— Это было бы замечательно, — просияла Софья Андреевна. – Уверена, что она согласится.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Лев Николаевич. – Отписала, что завтра будет с визитом.

— К нам приедет Елена Молоховец? – изумилась Софья Андреевна.

— O, mon Dieu, вот тоже событие, — проворчал граф и принялся за остывающую кашу.

***

Елена Ивановна, сухопарая дама с высокой причёской, прибыла в Ясную Поляну в сопровождении литературного агента, полным смешливым господином в просторном костюме.

— Софья, — обратился Лев Николаевич к супруге, — будь любезна, покажи гостю усадьбу. Мы же с m-me, пока побеседуем в кабинете. – И добавил, обращаясь к агенту, — Финансовых разговоров меж нами не будет, так как участвую в сём проекте безвозмездно, исключительно из нравственных побуждений.

Тот расцвёл, раскланялся и поспешил ретироваться на кухню, где расположил всех, толкуя о правильной кладке плиты и печных трубах.

Лев Николаевич с гостьей проговорили до обеда. К столу они вышли крайне довольные друг другом.

— Думаю, что девяти рецептов киселей будет достаточно, — помечала в блокноте Елена Ивановна.

— На ваше усмотрение, сударыня, — соглашался граф.

После трапезы гостья изъявила желание поблагодарить кухарку за грибную кулебяку, а узнав, что та была приготовлена Софьей Андреевной собственноручно, немедленно принялась записывать рецепт. С кулебяки дамы перешли на знаменитые яснополянские пироги с визигой, затем поделились секретами выварки сморчков, тушения капусты, зимнего хранения яблок и, если бы не позднее время, говорили бы ещё и ещё. Литературный же агент Елены Ивановны, тем временем очаровывал дворню. Набросал чертёжик особой рыбной коптильни, поведал о новомодных газовых горелках и потряс всех рассказом о калмыцком способе получения самогона из конского навоза.

- Конские отходы, ребятушки, - обнимал он за плечи оторопевших мужиков, - великие тайны в себе таят.

Провожать гостей вышли всей усадьбой. Лев Николаевич, удовлетворённый знакомством, много шутил и обещал взяться за предисловие в ближайшее время. Софья Андреевна, несмотря на протесты гостей, руководила погрузкой в экипаж корзин с домашним вареньем, мёдом и рыбными пирогами. Дворня, почтительно окружившая агента, просила ещё и ещё раз повторить рецепт удивительного калмыцкого напитка.

Для Елены Владимировны потянулись томительные недели ожидания. Она прекрасно отдавала себе отчёт, что внезапный интерес графа к её трудам вполне мог оказаться обычной блажью взбалмошного старика. Однако, пришедшее из Ясной Поляны письмо, положило конец сомнениям. Толстой писал, что необычайно увлёкся работой и сетовал, что предисловие превращается в монографию. Просил простить и интересовался, не повредит ли его усердие будущему изданию.

Агент Елены Владимировны, прочтя письмо, побагровел, схватился за сердце и, тяжело дыша, упал в кресло.

— Дом, — забормотал он. – Куплю себе дом, женюсь и начну выращивать розы.

— Что это с вами, друг мой? – растерялась Елена Владимировна.

Агент повёл безумными глазами и всхлипнул.

— Знаете, сколько издатели платят графу? Семьсот целковых за страницу! Мы же получим его монографию даром. Так не бывает, понимаете? – по его пухлым щекам покатились слёзы. – Я был уверен, что старец расщедрится на лист, если повезёт, то на два. Одно это принесло бы нам заоблачные дивиденды. Теперь же…, — агент зажмурил глаза и затих, беззвучно шевеля губами.

Елена Владимировна прошлась по гостиной, закурила папиросу. Конечно, чёрт побери, было досадно, что «Подарок молодым хозяйкам», давшийся ей таким неимоверным трудом, превратился в наживку, на которую клюнул этот полусумасшедший граф. В то же время, судьба давала ей, ранее никому не известной мещанке из Архангельска, такой подарок, отказаться от которого было решительно невозможно.

— Не будем загадывать, — наконец решила она. – Наберёмся терпения.

Агент согласно затряс головой и, бесшумно ступая, удалился.

***

Долгожданная почта пришла в самом конце февраля. Толстенная, опечатанная сургучом бандероль тяжело покоилась на утренних газетах. Елена Владимировна подошла к журнальному столику и, стараясь сдерживать сердцебиение, как бы искоса взглянула на обратный адрес. «Ясная Поляна. Leo Tolstoy».

— Вот и свершилось, — подумала она.

Взяла со столика бандероль, подержала, удивляясь её весу, некоторое время в руках, и вновь вернула на место. Надо было успокоиться.

— О чём, интересно, сегодня пишут газеты? – деланно безразличным тоном обратилась сама к себе Елена Владимировна, и, развернув «Русские ведомости», подошла к окну.

— «…посланием верным чадам Православной Грекороссийской Церкви о графе Льве Толстом», — сразу же бросилось ей в глаза. – «…явился новый лжеучитель, граф Лев Толстой, известный в миру писатель», «отвергает Личного Живого Бога», «Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать доколе он не раскается…».

Газета выпала из рук Елены Владимировны. Несколько месяцев терзаний, сладких грёз, сомнений – всё было пущено по ветру самовлюблённым старым безумцем, играющего в свои заоблачные игры.

- «Анафема», «богоотступник», «лжеучитель», - кричали заголовки газет.

— Но, почему сейчас? – выдохнула она. – Мерзавец!

Пылая холодной яростью, Елена Владимировна села к бюро и написала письмо, в котором сухо просила считать совместную работу несостоявшейся, а все дальнейшие отношения прекращёнными. Вручила нераспечатанную бандероль с письмом служанке, затем вышла из дома, села на извозчика и велела везти себя на вокзал. Там купила билет и уехала к мужу в Кострому.

***

Спустя три дня, весь заляпанный дорожной грязью, пожаловал литературный агент. Ввалился в дверь, увидел Елену Владимировну и облегчённо выдохнув, рухнул в кресло.

— Сам Бог, сударыня, — поднял он указательный палец, — дал Вам меня.

— Елена, объясни, что всё это значит? — в гостиной появился муж (г-н Молоховец), в халате и меховых шлёпанцах.

— Я сам объясню, — немедленно встрял агент. – Дело в том, что любезная Елена Владимировна, узнав, что её прославленный соавтор изгнан из лона православной церкви, не придумала ничего лучше, чем бросить всё и скрыться в глуши. Точно так же, как некогда Иосиф бежал с супругой, спасая Младенца. Только, сударыня, учтите, что действовал он так не по своему усмотрению, а по наущению Ангела Господня. Вы же, пустились в бега, даже не известив меня, не испросив совета.

— Мните себя Ангелом? – поджала губы Елена Владимировна.

— Да! – просиял агент. – Мню! Потому, что Иван Дмитриевич Сытин из «Посредника», не читая нашего сборника, уже предложил по тысяче за страницу. А издательство мсье Павленкова готово купить рукопись за любую цену, не торгуясь.

— Но, как это возможно? – заинтересовался г-н Молоховец. – А, как на это посмотрит церковь?

— А что? – развёл руками агент. – Пописываем предисловие «Л. Т.» или «граф Т.» и всё. Овцы целы и волки сыты. Но, кому надо, те-то знают, что скрыто за аббревиатурой. И, поверьте, отныне наша аудитория не только пышнотелые домохозяйки, но и все длинноволосые бездельники. Студенты, атеисты, либералы и прочая шваль. Вот, кто, блестя очками, ринется скупать экземпляры. Последний рубль отдадут, но книгу нашу приобретут. Увидите, ещё молиться на неё станут, да на цитаты растащат.

— Однако похоже на правду.

— А спустя полгода, — закатил глаза агент, — издадимся в Европе. В рассаднике вольнодумства, еретиков и революций. Как считает, купят там книгу мятежного графа, из-за которой его прокляли в дикой России?

— Елена! – возопил г-н Молоховец.

— Завтра же утром едем в Москву, а оттуда, прямиком в Ясную Поляну, — подытожил агент. – Графу сейчас не до нас, так что правдами неправдами, забираем рукопись и, не откладывая, отправляем в печать. Не будут отдавать, честное благородное слово, выкраду!

И он счастливо рассмеялся.

— Господа, — слёзы потекли по лицу Елены Владимировны. – Я должна вам кое в чём признаться. Я получила монографию графа.

- И где она? – взвизгнул агент.

- Я отправила её назад, не читая. Приложив несколько резкое письмо.

***

На крыльце усадьбы их встретил похожий на медведя привратник в черкеске.

— Барыня никого пускать не велела, — прорычал он.

— Вот ведь дурень, — нервно рассмеялся агент. – Доложи, что Елена Владимировна Молоховец с визитом.

— Барыня знает. Велела не пускать, — пробасил тот.

— Вот, примите, любезный, — протянул ассигнацию агент. – Поверьте, граф крайне нам обрадуется.

— Сказано, ступайте, — оттолкнул руку с деньгами привратник.

Елена Владимировна развернулась и пошла к коляске. Следом за ней, понурив голову, двинулся агент.

За воротами их поджидало с полдюжины мужиков. Завидев экипаж, они что-то нестройно закричали и разом подбросили шапки вверх.

— Что это они? – поинтересовался у кучера агент.

— Благодарят, значит, — ответил тот.

— Благодарят? За что? — нахмурилась Елена Владимировна.

— Так, ясно же, — беззаботно рассмеялся кучер. – За самогон, что они теперь из говна варят.

Показать полностью
169

Итальянская сказка

— Не стоит благодарностей, — Софья Андреевна дружески пожала руку гостье ниже локтя. – Оставайтесь у нас столько, сколько Вам будет необходимо.

— Ах, эти невозможные, бесконечные суды, — полная Александра Леонтьевна прижала мокрый от слёз платок к покрасневшему носу. – Иногда, кажется, что они никогда не закончатся.

В коридоре послышались тяжёлые шаги и в гостиную, шумно дыша, вошёл Лев Николаевич. Босой, в пропотевшей рубахе, с бородой, заплетённой на китайский манер в тугую косицу, он весело воззрился на беседующих женщин.

— Два воза дров с Демьяном накололи! – горделиво поведал граф и расплылся в улыбке.

— Лев, — укоризненно попеняла ему Софья Андреевна. – Позволь тебе представить нашу родственницу Александру Леонтьевну Толстую.

— Сударыня, — поклонился граф и с его головы на ковёр посыпались опилки.

— Александра Леонтьевна с сыном поживёт у нас, — продолжала супруга, — пока не уладит кое-какие дела в столице.

— С сыном? – оживился Лев Николаевич. – Сколько лет мальчику?

— Лев, прекрати, — покачала головой Софья Андреевна и пояснила. – Лев Николаевич сейчас пишет для детей, вот и ищет слушателей.

— Алёшенька обожает сказки, — поспешно закивала гостья.

— Все дети их любят. Другое дело, - граф назидательно поднял грязный палец, - какие сказки.

Он ещё раз поклонился и удалился к себе.

Назавтра утром, выйдя в сад, Софья Андреевна застала графа с мальчиком у прялки под яблоней. Лев Николаевич сучил пряжу, а Алексей грыз яблоко. Оба оживлённо болтали, временами заливаясь смехом.

— Софьюшка! — заметил супругу Толстой. – Мы с Алёшей сочиняем сказку. Дело в том, что по дороге, мать читала ему некую путанную итальянскую историю о столяре и мальчике, сделанном из дерева.

Софья Андреевна удивлённо подняла брови.

— Да, да, — подтвердил граф. – Этакий современный Пигмалион, вытесавший себе вместо Галатеи сынишку.

— Очень мило, — улыбнулась супруга, собираясь уходить.

— Беда в том, что автор так утяжелил и запутал сюжетную линию, что Алёше запомнилась лишь фабула.

— Когда тот врал, то у него отрастал нос, — солидно добавил мальчик.

— И мы решили, — Лев Николаевич отложил пряжу, — сочинить сказку заново.

— Очень рада, что вы так подружились, — Софья Андреевна посмотрела на часы. – Через два часа обед, не опаздывайте.

Граф кивнул, и она направилась к дому

— … а по дороге, он встречает Лису и Волка, — донёсся до неё голос мужа.

— Волки страшные, — перебил мальчик. – Пусть лучше будет Кот.

— Который прикидывается слепым, — подхватил граф. – Хитрый и жадный котище.

— Господи, — вздохнула графиня, поднимаясь на крыльцо, — какая каша будет в голове у ребёнка.

71

Сенька (Севастопольские рассказы)

Начал накрапывать дождь, но Сенька даже не подумал укрыться в госпитале. Оттуда из дверей шёл такой тяжёлый запах крови и немытых тел, что он предпочёл промокнуть, но не соваться туда, где страдали и хрипели сотни раненых. Сенька присел на корточки, прислонился спиной к стене, и принялся глазеть на проходивших мимо людей. Шли солдаты, тяжело бухающие пудовыми сапогами с налипшей грязью. Моряки в чёрном, презрительно поглядывали по сторонам. Греки-торговцы, сёстры милосердия, офицеры в белых перчатках, дамы, священники, казаки, рыбаки, крестьяне, словом, все те, кто остался в полуразрушенном Севастополе.

- Ты Пятаков? – фельдфебель, выросший будто из-под земли, сурово глядел сверху вниз, держа в руках лист бумаги.

- Я ваше благородие, - подскочил, вытягиваясь во фрунт Сенька.

- На 4-й бастион, - сверился со списком фельдфебель. Затем, повернувшись, поискал глазами и крикнул, - Тимофеев!

Пожилой солдат, сидящий на разбитой телеге, степенно встал и, не вынимая изо рта трубки, двинулся к ним.

- Будешь его слушаться, - негромко добавил фельдфебель, - глядишь, цел останешься.

- Ко мне в команду? – поинтересовался подошедший Тимофеев.

- К тебе. Парень здоровый. Пооботрётся немного, цены не будет.

- А, уже обтёртых не было? - Тимофеев насмешливо прищурился.

Фельдфебель нахмурился и, заложив руки за спину, зарычал, - Как стоишь?

- Виноват! – вытянулся Тимофеев, пряча в ладони трубку. - Дозвольте идти?

- Ступай, - буркнул тот, и быстрым шагом скрылся в дверях госпиталя.

- Душа-человек, - проводил фельдфебеля глазами Тимофеев и, с сожалением глянул на Сеньку, - Не был, поди, ещё на баксионе?

- Тут дело такое, дяденька, - затосковал Сенька. – Меня-то, вроде, как при госпитале определили. Раненым помогать.

- Вот, братец, - подмигнул Тимофеев, - ты и будешь помогать. Прямиком с баксиона сюда волочь.

С этими словами он достал из кармана шинели пузатую фляжку и протянул Сеньке.

- Хлебни для сугреву, возьмём носилки и пойдём себе с Богом.

По дороге на бастион им встретился юнкер с фуражкой полной тёмно-синих слив.

- Угощайся, Тимофеев, - по-свойски предложил он.

- Премного благодарен, - почтительно ответил солдат и аккуратно вытащил две сливы. – Гляжу, тихо сегодня.

- Молчит француз, - беззаботно откликнулся юнкер. – Вот только, подлец, меня пулькой цапнул.

Он показал окровавленный рукав кителя.

- На всё воля Божья, - сокрушённо вздохнул Тимофеев.

Начался подъём в гору, и они спустились в прорытую траншею. Сразу же запахло гнилью и человеческими испражнениями. Сенька ненароком ступил в какие-то скользкие лохмотья, взмахнул руками и упал бы, не ухвати его Тимофеев за ворот шинели.

- Теперь, гляди, башку не высовывай, - сказал он. – Иди сторожко.

Повернули налево, и вышли к батарее.

- Здравия желаю, господа артиллеристы! – весело крикнул Тимофеев и осёкся.

Все солдаты, как один, стояли у бруствера, вглядываясь в позиции врага. Видимо, там происходило нечто необычное, заставившее воинов бросить свои дела. Сенька, боязливо подошёл к ближайшей амбразуре, робко выглянул оттуда и немедленно отдёрнул голову, ожидая пули. Однако ничего не произошло, и он вновь осторожно высунулся наружу. Выжженная долина, отделяющая бастионы от французского лагеря, была пустынна. Лишь кое-где торчали из земли обугленные остовы деревьев, да валялись раздувшиеся трупы лошадей. Время от времени справа и слева на позициях противника рождались белые дымки, а чуть позже доносился звук выстрела.

- Что там? – подёргал Сенька за рукав стоящего рядом с ним матроса.

- Кажись, он перемирие хочет нарушить, - не отрывая глаз от траншей, ответил сосед.

- Разве сегодня перемирие? – удивился Сенька.

- А, как же? До полудня палить не моги, – усмехнулся тот. И добавил непонятно, – Обеденное время. Солдат пьёт щиколат, а матрос – купорос.

Сенька не посмел расспрашивать дальше и пошёл искать Тимофеева. Старый санитар стоял чуть поодаль, и как все, глядя в сторону неприятеля.

- Что видно-то? – пристроился рядом Сенька.

- Потеха будет, вот что, - зло сказал Тимофеев. – Мусью, кажись, стрелять готовятся.

- Так, на то и война, - не понял Сенька. – Они палят, мы отвечаем.

- Эх, братец, - вздохнул санитар, отходя от бруствера. – Поручик с нашей батареи с французами договорился, что б ему в воскресенье до полудня спать давали и бомбами не тревожили. Из ружей сколь хошь бей, а из пушек не моги.

- А ежели стрельнут? – растерялся Сенька.

- Маркела! – вдруг закричало несколько голосов, и солдаты бросились врассыпную, падая за мешки с песком или прячась за орудия.

Тут же послышался свист и чёрный шар бомбы, влетев на батарею, шлёпнулся на землю и тотчас взорвался с таким грохотом, что у Сеньки помутилось в голове. С дрожащим визгом разлетелись в разные стороны осколки, а позицию заволокло кислым дымом.

- Кто посмел? – услышал Сенька сквозь звон в ушах. Обернулся на голос и обомлел.

На пороге блиндажа стоял всклокоченный со сна офицер в высоких кавалеристских сапогах. Белая кружевная рубаха его была распахнута, обнажая широкую грудь с вытатуированным двуглавым орлом. На безымянном пальце сверкал перстень с бриллиантом.

- К мусью на позиции, - подскочил к офицеру ординарец, - новый енерал прибыл. Они, видать, и приказали.

- Штуцер! – рявкнул офицер и направился к амбразуре.

Там, он принял принесённое ружьё, широко расставил ноги и изготовился к стрельбе.

- На белой кобыле? – спросил, ни к кому не обращаясь.

- Этот. Он самый, - закивали, сгрудившиеся у него за спиной артиллеристы.

Сенька бросился к брустверу и сразу же увидел вдалеке на вражеской батарее всадника в треуголке. Тот, глядя в сторону бастиона, медленно поднимал вверх руку с саблей, видимо, готовясь отдать приказ стрелять. Щёлкнул выстрел и, через мгновение, француз покачнувшись в седле, начал медленно сползать вниз.

- Попал! В яблочко! – загалдели солдаты.

- Зарядить, - приказал поручик, передавая ординарцу штуцер, беря следующее ружьё.

Он вновь выстрелил и на вражеских позициях упал второй солдат.

- Зарядить.

Выстрел и ещё один француз опрокинулся на землю.

- Будут знать, - зло засмеялся кто-то из солдат.

- Батюшки-светы, - только и смог прошептать Сенька. – Вот так поручик.

- Не просто поручик, - шепнул стоящий рядом Тимофеев. – Граф. Лев Николаевич Толстой.

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: