25

Мансур (из рассказов о плотогоне Прохоре Картузове)

Прохор перебрался с плота на дощатый настил пристани и на мгновение замер, с удовольствием ощущая его надёжную устойчивость. Щурясь от полуденного солнца, глянул вверх на золотые купола нижегородских соборов, перекрестился и зашагал ко входу в бесконечный лабиринт складов.

— Слышь-ка, Картузов! – окликнули его.

Прохор повернул голову и увидел трёх бурлаков. Опухшие, с давно нечёсаными бородами они больше походили на бродяг, чем на работных людей. Босоногие портовые грузчики в развевающихся лохмотьях и те выглядели пристойнее. Всё в них отталкивало: необъяснимая злоба, таящаяся за глуповато-покорным видом; запах; сквернословие и безнадёжно унылые песни.

— Стой, чего скажем!

Прохор остановился, насмешливо поглядывая на приближающихся бурлаков. Эти выглядели не просто оборванцами, а, смахивали скорее на погорельцев. Даже гарью от них попахивало.

— Ты Мансура знаешь?

— Знаю.

— Отведи к нему.

Прохор вздохнул, будто сожалея, что вступил в беседу с умалишёнными, и тронулся дальше. Бурлаки изругались по-чёрному, но следом идти не решились.

— Поди, Мансур, — решил Прохор, — опять загулял и, под горячую руку, вздул кого-нибудь. Вот, ведь, неугомонный мужик…

Миновав ворота плотогонских рядов, он привычно поклонился старому китайцу, торговавшему бамбуковыми шестами.

— Ни хао, дедушка Фанг.

— Ни хао, ни хао — закивал китаец в ответ и поманил пальцем.

— Что стряслось, дедушка Фанг? – удивился Прохор. – Опять с Ермолаем рассорился?

— Нисего, нисего, — затряс головой старик.

Оглядевшись, не следит ли кто, отодвинул полог палатки и впустил гостя внутрь. Там на полу, устланном циновками, скрестив ноги, сидел Мансур и прихлёбывал чай из пиалы.

— Прошенька, — обрадовался тот, вскакивая. – Заждался я тебя, родной.

— Здоров, дядька Мансур! Ты чего здесь?

— Да, тут такая история приключилась, — татарин замялся. – Решил погостить у вас в деревне. Папашу твоего повидать, деда. Соскучился, мочи нет!

— Так и ехал бы. За чем дело-то стало?

— Тебя ждал! Боюсь, один дороги не найду, — отвёл глаза Мансур. – Совсем старый стал.

— Темнишь! Ох, темнишь, дядька, — рассмеялся Прохор. – Ну, да ладно. Завтра днём обоз с пенькой в наши края идёт. С ним и тронемся.

— Не надо обоза, родной! Лошадки нас на окраине ждут-дожидаются. Нынче ночью и поедем. Всю дорогу гулять-веселиться будем. Денег, Прошенька, — извлёк из-за пазухи пачку ассигнаций Мансур, — на год хватит.

— Вижу, разбогател ты.

— Аллах милостив. Мулла говорит, живите праведно и будут вам райские сады.

— Верно говорит мулла, — усмехнулся Прохор. – Только, уж не обижайся, дядька Мансур, не совсем про тебя слова. Поведай-ка лучше, что за бурлаки по пристани рыщут? Не от них ли у дедушки Фага прячешься и почему спешишь тайком отсюда убраться?

— Ах, родной! – всплеснул руками татарин. – Ничто от тебя не скроется, всё видишь, всё понимаешь. Но, поверь, ни в чём не виноват старый Мансур, всё само, по воле Аллаха произошло.

И он поведал, что несколько дней назад отправился вверх по реке навестить родственника.

— Запряг конька в телегу и качу себе не спеша.

— Погоди, — перебил его Прохор. – С каких пор ты верхом перестал ездить? Ни разу тебя на телеге не видел.

— Так, телегу я в подарок вёз, — быстро нашёлся тот. — По случаю купил.

Ближе к вечеру Мансур притомился, и решил остановиться перекусить. Развёл на берегу огонь, согрел чай, достал лепёшку и приступил к трапезе.

— Сижу, пью чай, рекой любуюсь и тут, откуда ни возьмись, бурлаки баржу с табаком тянут. Идут мимо и рожи у всех злые-презлые. А, главное, смотрят на меня, как на собаку! Веришь, Прошенька? Показалось даже, что камнем бросить могут. Будто их место занял, или чай здесь пить нельзя. Некоторые же, вообще носы воротят, словно я шайтан какой. И, нет бы я им слово какое обидное сказал, или насмехаться стал. Нет! Сижу себе смирно, лепёшку ем.

— Выходит, обидели тебя бурлаки.

— Конечно! – Мансур засопел. – Нет, думаю, такое прощать никак нельзя. Дождался пока они подальше с баржей уйдут, выпряг коня и тихонечко леском их обошёл. Потом выехал на берег и погнал скакуна навстречу. Обида меня жжёт, такая обида, хоть плачь. Вмиг долетел, выхватил кинжал и со всей силой по бечеве рубанул! Бурлаки всей артелью - кувырком в песок, а баржу назад течением понесло. Пока они лаялись и мне грозились, налетела их баржа на отмель, да там и застряла.

— Ах, дядька Мансур, — рассмеялся Прохор, — вижу, долго ещё не будет на тебя укорота.

— Ты, Прошенька, слушай дальше.

Что бы снять баржу с мели, бурлаки принялись таскать табак на берег, а Мансур вернулся к своей стоянке. Допил чай, полежал на песочке. А, с наступлением сумерек, запряг коня в телегу и двинулся в путь.

— Еду себе и, вдруг, опять вижу этих бурлаков. Баржу они на глубокую воду вывели, но, вместо того, что бы её загрузить и дальше идти, на тюках с табаком спать устраиваются. Тут меня снова зло разобрало. Получается, что невесть сколько придётся следом тащиться. Никой возможности нет их обойти. Подвёл я телегу поближе к бурлацкому лагерю, спрятал в ивняке, а сам разделся и тихохонько до баржи по воде добрался. Запалил костерок на корме, тряпьём его завалил и на берег вернулся. Как только огонь полыхнул, проснулись бурлачки. Кто в чём был, бросились баржу тушить. Я же, что бы домой порожняком не ехать, кинул в свою телегу несколько тюков с табаком, да и был таков.

— Несколько, говоришь?

— Клянусь, — сделал честные глаза Мансур. – Пока я в бурлацком тряпье рылся, и артельные деньги искал, много времени потерял.

— Так ты и деньги у них забрал?

— Прошенька, да, зачем они бурлакам?

Прохор ухмыльнулся.

— Давай, дядька Мансур, попробую эту историю по-иному пересказать. Прознал ты, что из Нижнего баржа с табаком пойдёт. Раздобыл телегу, выбрал на реке такое место с отмелью, что бы бурлаки там к вечеру оказались. Перерезал бечеву и баржу на мель посадил. Ночью, когда весь товар на берегу оказался, ты баржу подпалил. И пока пожар тушили, не только табак унёс, но и бурлацкие деньги прибрал. Табак же, как я понимаю, уже Фридриху продал.

— Тебя послушать, старый дядька Мансур шайтан, а не человек.

— Отец так и говорит, — подмигнул Прохор. – Ладно. Отдыхай перед дорогой, а как стемнеет, в путь тронемся.

— Эх, дедушка Фанг, — вздохнул Мансур, когда плотогон ушёл. – Если бы не друзья, совсем бы хорошим людям житья от бурлаков не было.

Дубликаты не найдены

Похожие посты
105

Святой Пётр и Волк (балканская легенда)

В те далёкие времена, когда святой Пётр странствовал по земле, довелось ему заночевать в лесу. Только начал засыпать, как слышит странный шум. Глядит, а мимо него, вглубь чащи, бежит лесное зверьё. Мчатся, не разбирая дороги, лоси, медведи, лисы, зайцы, еноты.

— Пожар, пожар! — кричат на тысячу голосов.

Остановился возле святого Петра Волк.

— Вставай скорее, человек! Лес горит.

Хотя и мог святой Пётр огонь остановить, однако, смолчал. Говорит серому, — Не могу. Ноги не слушаются. Спасайся сам.

Вздохнул Волк, но Петра на спину посадил, и понёс прочь от пожара. Добежали до реки, упал зверь на песок. Еле дышит.

— Спасибо, — говорит святой. – Вижу, душа у тебя чистая и сердце доброе. Проси чего хочешь, всё исполню, ибо, не простой я странник, а святой Пётр.

Задумался Волк.

— А можно, — спрашивает, — сделать так, что бы у меня, по желанию, овечья шкура взамен волчьей появлялась?

— Чудно, — дивится Пётр. – Зачем это тебе?

— Как зачем? Подкрадусь я к отаре, обернусь овцой, шмыг в самую середину и зарежу пару барашков. Прославлюсь среди своих, как самый удачливый, да ловкий. Матёрые старики зауважают, волчата в рот смотреть начнут, волчицы любить станут.

— Забавно, — задумался святой. — Недавно я одному дровосеку также предложил желание на выбор. Знаешь, чего он захотел? Самый острый и лёгкий топор в мире! С ним он нарубит столько деревьев, что сможет разбогатеть, семью обеспечить и остаток жизни провести в праздности.

— Правильно попросил, — соглашается Волк.

— Но я же мог его сразу богачом сделать, — недоумевает Пётр. – И тебе могу стадо в тысячу овец подарить, что бы от собак и пастухов не бегать.

— А ты представь, — скалится Волк, — лекаря. Он полжизни посвятил искусству врачевать болезни. Голодал, по ночам корпел над учебниками, натёр мозоли пилой и ланцетом. Подумай, обрадуется он, если все болезни на Земле враз исчезнут? Нет, брат! Попросит сделать его лучшим из лучших и примется лечить в своё удовольствие, окружённый почётом и уважением.

— С врачом пример не самый удачный, — ответил святой Пётр. – Но, смысл понятен. Будет тебе овечья шкура.

И подарил.

205

Вальпургиева ночь

Святая Вальпурга (она же Вальтпурде, Вальпургис) — реальная историческая фигура.

Своё имя («wal» — «гора убитых», и «purag» — «замок») получила от матери, сестры св. Бонифация, апостола Германии. Отец Вальпурги, Ричард Саксонский, отправляясь на Святую Землю, отдал девочку в Уинборнский монастырь, где она провела 26 лет, изучая экзорцизм и, губительные для нечисти, свойства серебра.

Узнав, что в Германии начинает создаваться система монастырей (748-й год), Вальпурга отправилась туда в числе других миссионерок. Однако, первые же встречи монахинь с местным населением, привели сестёр в трепет. Крестьяне оказались настолько запуганы обитающей в здешних лесах нечистью, что были готовы отказаться от веры. Заняв разрушенный монастырь в Хайденхайме, городке в Баварии неподалеку от Айштадта, монахини приступили к его восстановлению. Вальпурга же, в одиночку начала обход местных деревень, проповедуя и призывая не подчиняться исчадиям ада. Она выявляла ведьм, предавала огню гнёзда вампиров, организовывала облавы на оборотней.

За неполный год Вальпурга своими подвигами и неукротимостью снискала такую славу в Германии, что в монастырь начали стекаться толпы молящих о помощи. И бесстрашная дева продолжила свой великий поход, очищая земли от скверны. Облачённая в простое монашеское одеяние и вооружённая лишь серебряным кинжалом, Вальпурга несла надежду на спасение тысячам христианских душ.

Вот лишь краткий список её подвигов:

— «Двухнедельное бдение в лесу Оберпфальцер», в результате которого из Баварии исчезли все оборотни;

— «Истязание Вестфальского водяного», очистившее Рейн от русалок:

— «Распиливание Падернборнской ведьмы», положившее конец похищению детей в Руре;

— «Праздник Серебряной косы» под Реденбургом, вернувший замок барону Румшеттлю…

Увы, в ночь с 30 апреля на 1 мая 777 года отважная монахиня попала в ловушку, коварно подстроенную ей на вершине горы Брокен. Отправившиеся на её поиски жители, нашли смертельно раненую Вальпургу, лежащую рядом с трупом Брауншвейгского Упыря — властителя этих мест.

Перевезённая в монастырь, она прожила до 25 февраля, страдая от ужасных увечий, полученных в битве.

Поклявшиеся отомстить за смерть сестры, монахини Хайденхайме, покинули стены монастыря и разошлись по лесам и пустошам Германии, неся погибель нечистой силе. Передвигаясь по ночам небольшими группами, они, не зная устали, пронзали осиновыми кольями, жгли, окропляли каждого, кто отказывался целовать распятие. Дошло до того, что сердобольные крестьяне прятали в погребах беженцев-упырьков или тайно подкармливали пожилых беззубых ведьм.

Спокойно теперь в благословенной Германии. Не загремит никто цепями на ночном кладбище, не засмеётся колокольчиком русалка в камышах, не промелькнёт в ночном небе стремительная тень. А в ночь на первое мая, ряженые в чёрные плащи и островерхие шляпы, румяные жители жгут костры и поднимают кувшины с пивом во славу св. Вальпурги. И лишь изредка, в глубине чащи, сверкнут чьи-то жёлтые глаза наполненные слезами. Вспыхнут на мгновение и исчезнут.

705

За чечевичную похлёбку

Природа любит поставить человека в тупик. У ювелира рождается гориллоподобный сын с пальцами-сардельками, а у кузнеца – субтильная дочь, смахивающая на мотылька. Так и у библейского патриарха Исаака первенцем оказался заросший шерстью неукротимый Исав, а благочестивый и сообразительный Иаков, выбрался из материнской утробы уже после него.

Едва научившись ходить, старший брат, презрев родные шатры жил в лесах, питаясь мясом убитых им животных. Младший же, блестя умными глазёнками, постигал отцовскую мудрость и добродетель.

— Будь ты, Иаков, чуть пошустрее, — гладил его по льняным волосам Исаак, — родился бы первым. И «служили бы тебе народы и поклонялись бы племена».

Изредка, когда Исав появлялся дома, брат пытался узнать, готов ли тот, после смерти отца, взвалить на себя бремя власти и Божьего благословения. Однако, старший, пахнущий кровью и псиной, только устало отмахивался и заваливался спать, чтобы с первыми лучами солнца вновь исчезнуть.

И вот, как-то раз, сваривший себе чечевичной похлёбки с грудинкой, Иаков нос к носу столкнулся с Исавом. Видимо, в последние дни тот голодал и выглядел удручающе.

— Суп? – жадно потянул носом старший.

— Садись и отведай, — покорно протянул ему миску Иаков. Он с детства побаивался диковатого братца.

Исав с жадностью набросился на похлёбку и в минуту, урча и хлюпая, опустошил миску. Собрал остатки куском лепёшки и сыто рыгнул.

— А знаешь, — Исав наелся, и глаза его посоловели, — иногда дома не так уж и плохо. Вот, что. Первого же кролика, которого подстрелю, принесу тебе. Идёт?

— Отдай мне лучше первородство, — Иаков и сам не верил, что произнёс эти слова.

— Забирай, — благодушно разрешил Исав и, зевнув, спросил. – А на кой чёрт оно тебе?

— Видишь ли, — понимая, что всё происходит как-то неправильно и, наверняка, богопротивно, — первородный будет нести Божье Благословение, полученное нашим отцом от его отца.

— Неси, раз хочешь, — сонно кивнул Исав.

— Подожди, — занервничал Иаков. – Ещё мне будет дадена власть над родом и двойная часть отцовских владений. Понимаешь о чём я? Власть и земли!

— Забирай, я же сказал, — Исав, откинул полог шатра и повалился на кровать.

— Клянёшься? – дрожащим голосом спросил Иаков.

— Клянусь, — донеслось из шатра. – Отстань.

Иаков, глядя на вылизанную братом миску, так и простоял всю ночь, пытаясь осознать случившееся.

— Продешевил я с этим первородством, — думал, засыпая Исав. – Надо было ещё вина попросить. Кувшина два…

32

Аркадская идиллия. Появление фразеологизма.


В конце XVII века, живущий затворником в своём поместье, маркиз Де Нелль опубликовал философский труд «Забавная и поучительная книга о благоденствии на острове Аркадия». В брошюрке, на сотню страниц, рассказывалось о счастливом острове-государстве Аркадия (от французского ARC – лук), расположенном где-то далеко в океане. Население острова ведёт размеренную и благочестивую жизнь, состоящую из необременительного труда и философских бесед. Социальная структура необычайно проста и состоит из двух групп – Лучников и Пейзан. Пейзане пасут тучные стада, ткут, прядут, косят, жнут, а лучники упражняются в стрельбе из луков, музицируют, дискутируют и просвещают пейзан. Лучниками руководит Триумвират из трёх человек, выбираемых ежегодно – самого меткого стрелка, лучшего музыканта и мудрейшего философа. Эта же троица избирает Главного Пейзанина. Вот, собственно, и весь сюжет. Далее следуют довольно откровенные компиляции трудов Кампанеллы, Мора и Андреэ. Тем не менее, при дворе Людовика XIV брошюра прижилась. Версальские бездельники, хохоча, читали фрейлинам выдержки из «Семейного кодекса Аркадии», где сообщалось, что:

— связь между мужчинами Лучниками и Пейзанками приветствуется, для улучшения породы последних;

— бесплодные жёны Пейзан становятся общими жёнами;

— особо сварливые жёны Лучников, по распоряжению Триумвирата, могут быть переведены в категорию Пейзанок;

— привлекательным юным Пейзанкам разрешено ходить с неприкрытой грудью;

— и т. д. и т. п.

Сей, наполненный сомнительной философией труд, так бы и канул в небытие, если бы однажды, совершающий вечерний моцион в Версальском парке, Король-Солнце не наткнулся на резвящуюся группку своих придворных. Недвусмысленные позы и беспорядок в одежде не оставляли сомнения, чем те занимались.

— Аркадская идиллия, — благосклонно улыбнулся Людовик.

Фраза немедленно была подхвачена свитой и стала «крылатой».

265

Поэты

Ночная улица была пуста. Владислав Фелицианович бежал поминутно оглядываясь. Спасало его то, что преследователи были изрядно пьяны и время от времени оскальзывались и падали в снег.

— Стой, барин, чего скажем!

Дом был далеко. Единственным спасением могла стать встреча с патрулём. В нагрудном кармане лежал спасительный мандат на имя В. Ф. Ходасевича, сотрудника пролетарского издательства «Всемирная литература».

— Сотрудник комитета по подготовке всемирной революции, — как-то представился он, предъявив документ во время комендантского часа. Мальчишки-патрульные с серьёзным видом пожали ему руку и отпустили восвояси. Помнится, когда он поведал эту историю, все смеялись, а Макс Волошин даже что-то скаламбурил по поводу «победы над мировой литературой».

— Стой! Стрелять буду!

Ходасевич побежал быстрее. До Лубянской площади оставалось метров триста, когда сзади щёлкнул выстрел.

— Надо петлять, — мелькнуло в голове и он, увязая в снегу, устремился на другую сторону улицы. Дом слева показался смутно знакомым. Кажется, сюда они с Горьким заезжали неделю назад. Алексей Максимович хотел забрать стихи у какого-то молодого поэта, а того не оказалось дома. Четверть часа Горький стучал в дверь и ругался, проклиная необязательного хозяина.

Ходасевич бросился к спасительному входу, моля бога, чтобы парадное не оказалось закрытым. Рванул ручку на себя и проскользнул в ледяной мрак подъезда. Взбежал на второй этаж и остановился у квартиры.

— Откройте, бога ради, откройте! — забарабанил кулаками Владислав Фелицианович.

— Заходи, — послышалось изнутри.

Ходасевич буквально ворвался внутрь тёмной прихожей и привалился спиной к двери.

— Оська, ты? – опять заговорил хозяин. – Сейчас будем пшёнку есть.

Владислав Фелицианович прижался ухом к замочной скважине. Снаружи пока было тихо, и он осторожно пошёл на голос.

Полы комнаты были завалены рваной обёрточной бумагой. В углу, около единственного окна, приткнулась «буржуйка». Тут же стоял тяжёлый дубовый стол, на зелёном сукне которого разместились сразу три зажженные керосиновые лампы. Добрую половину стены занимал огромный лист бумаги с нарисованными на нём человеческими фигурами. Художник, написавший их, видимо, являлся приверженцем примитивизма и пользовался только двумя цветами: чёрным и красным.

— Выступал сегодня на красильной фабрике, — в дверях появился хозяин, вытирающий руки несвежим полотенцем. – Вот, два фунта пшена дали.

Ходасевич натянуто улыбнулся и приподнял шапку.

— Я думал Оська, — обескуражено закончил тот. – Ужинать будете?

Внешность хозяина никак не выдавала в нём поэта. Круглые карие глаза смотрели недовольно и брезгливо из-под надвинутых бровей. Несуразно большой рот, казалось, был предназначен для криков, а не для разговоров. Всё это вкупе с громадным ростом делали его похожим на драчливого рабочего.

— Вышвырнет меня сейчас, — мелькнуло в голове у Владислава Фелициановича, и он поспешно заговорил. – Прошу меня великодушно простить, но намедни мы с Горьким хотели навестить вас. Так уж вышло, что встретиться не удалось. Сегодня же, совершенно случайно оказавшись у вашего дома, я вспомнил слова Алексея Максимовича…

Тут на лестничной площадке послышался грохот и разъярённые мужские голоса. Покатилось по ступеням ведро, зазвенело разбитое стекло.

— Заприте дверь! – почти взвизгнул Ходасевич и тотчас устыдился своего крика.

Хозяин, не выпуская из рук полотенца, неспешно проследовал к двери и, хлопнув ею, вышел в подъезд. Там вновь загремели голоса, но быстро утихли. Меньше чем через минуту поэт вернулся. Прошёл к буржуйке, с тяжёлым стуком положил на подоконник револьвер и выглянул в окно.

— Пришлось экспроприировать, — усмехнулся он, всматриваясь в сумрак улицы. – И по роже разок дать.

Владислав Фелицианович молчал, прижавшись к стене.

— Давайте знакомиться, — наконец повернулся к нему хозяин. – Владимир Маяковский.

Показать полностью
212

Метать бисер перед свиньями

Дождливым августовским утром 1399 года Витовт, великий князь Литвы, ждал в своём шатре хана Золотой Орды Темир-Кутлуга. Послышались лёгкие шаги и из-за ковра, занавесившего вход, появился молодой князь Острожский.

— Язычники прибыли, — доложил он. – Выйдешь к ним?

— Велика честь будет, — Витовт не спеша сел в плетёное походное кресло, вытянул длинные ноги. – Зови.

Острожский исчез, но немедленно вернулся.

— Говорят, что не смеют, — фыркнул князь. – По их обычаям, ты должен сам выйти, принять дары, — он досадливо скривил губы.

Пробормотав проклятие, Витовт шагнул за порог под дождь.

Татары, завидев его, зашептались и принялись кланяться. Их халаты и островерхие шапки промокли насквозь, с меховых воротников капала вода.

— О, Солнцеликий! — высоким голосом принялся выпевать толмач. — Хан, самый преданный из твоих друзей; любящий тебя, как брата; почитающий, как отца…

— Кто из них Темир-Кутлуг? – краем рта, прошептал Витовт.

— Самый молодой. В жёлтом халате, — так же, не поворачиваясь, ответил Острожский.

— … и просит принять в дар лучшего жеребца Орды, — закончил толмач.

Хан закивал головой и расплылся в улыбке.

Конь, действительно, оказался хорош. Витовт похлопал его по спине, заглянул в фиолетовые, диковатые глаза и сдержанно поблагодарил татар. Те разом заговорили, замахали руками.

— Просят, что бы ты сел в седло, — Острожский пожал плечами.

Вслед за жеребцом князю поднесли саблю, резной ларец с каменьями, парчовый мешочек пряностей. Хан довольно кивал и улыбался. Витовт, сдерживая накопившееся раздражение, молчал.

— Хан проголодался и просит позволения удалиться, — толмач невозмутимо смотрел щёлочками глаз на князя.

Что было делать? Витовт выбранился сквозь зубы и ушёл в шатёр.

Переговоры начались только на третий день, потому что у хана заболела одна из жён, и он уезжал проведать её.

— Ты видел моё войско, — Витовт говорил короткими фразами, что бы толмач успевал переводить. – Пушки. Закованные в сталь рыцари.

Хан почтительно склонил голову.

— Если начнётся битва, мы неминуемо победим.

Хан согласно развёл руками.

— Но я милостив, — Витовт сделал паузу. – Отныне Орда войдёт в Великое княжество Литовское. Ты поклянёшься в вечной дружбе и начнёшь чеканить ордынскую монету с моим изображением.

Хан удивлённо поднял брови и быстро что-то сказал.

— Он не понял, для чего твоё лицо на деньгах, — смутился толмач.

— Скажи, что теперь мы друзья. А по нашей традиции, на монете должно быть изображение старшего друга.

Острожский, стоящий за спиной князя, подавил смех, но смолчал.

— Хан просит время до вечера. Он должен подумать, — переводчик выглядел растерянным.

— Вечером я жду ответа, — Витовт нетерпеливо кивнул и ушёл вглубь шатра.

Когда в лагере зажглись первые костры, хан вернулся. На этот раз, помимо толмача, его сопровождал богатырского телосложения татарин в боевых доспехах.

— Это мурза Едигей, — представил нового гостя переводчик. – Хан ждал его. Хан говорит, что Едигей его самый близкий друг. Значит, теперь и твой друг. Едигей старше хана. Едигей старше князя. Хан говорит, пусть на деньгах будет Едигей.

— Что? – взревел Витовт.

— Ещё хан говорит, — не останавливался толмач, — что видел твоё войско. Рыцарей, пушки. Он их не боится. Хочешь войны – будет война.

— Проклятие, — зарычал князь. – Какого дьявола я третий день мечу бисер перед свиньями! Вон! Прочь отсюда!

Татары бесстрастно смотрели на беснующегося Витовта. Хан больше не улыбался. Глаза его были холодны.

Спустя час они с Едигеем подъезжали к своему лагерю.

— Сколько ты привёл воинов? – спросил хан.

— Всех, — рассмеялся Едигей. – Теперь литовцам с нами не совладать.

— Я не совсем понял, что князь сказал о бисере и свиньях, — внезапно вспомнил Темир-Кутлуг.

— Цитата из Евангелие. Кажется от Матфея. Если хочешь, я могу…

— Забудь, — хан махнул рукой.

Наутро, растянув в коротких стычках войско Витовта, татары скрытно обошли его и ударили с тыла. Литовцы дрогнули и побежали. Много вёрст конница Темир-Кутлуга гнала их, нещадно рубя и топча конями. Великий Князь Литвы чудом избежал смерти.

Показать полностью
88

Франц и Антонина

Франц Петерссон второй год работал фельдъегерем при посольстве Его Величества Карла XII в Архангельске. Слава Богу, ему не приходилось мёрзнуть в санях или трястись в седле по бездорожью. Королевские курьеры привозили опечатанный сундук в Архангельск, Франц расписывался в получении и садился на ближайший корабль, следующий в Швецию. Прибыв в порт, под расписку же, передавал почту, забирал новую и возвращался. Жил он в просторной посольской избе, на судах ему оказывали почёт и уважение, деньги платили хорошие. Ещё год и можно будет оставить королевскую службу и вернуться домой, где Франц собирался купить мельницу, а затем жениться.

Однако любовь фельдъегерь встретил в Архангельске. Франц увидел её на улице, когда шёл обедать в трактир. Высокая, выше него на две головы, полная, румяная дева шла навстречу, легко неся в руках огромные корзины с рыбой. Она казалась доброй великаншей из сказок, которые мать рассказывала маленькому Францу в детстве.

—Min Gud, — зачарованно произнёс он, замерев на мгновение, а затем поспешил в трактир. Трактирщик, конечно же, был в курсе всего и Франц узнал, что девушку звали Антонина и, хвала небесам, она была не замужем!

Через три дня фельдъегерь нанёс визит семье прекрасной великанши. Подарил папаше фунт отличного трубочного табаку, матери костяной гребень с медной рукоятью, а предмету своей любви – ларчик засахаренного миндаля. Вручая подарок, Франц дотронулся до руки Антонины. Рука была мягкая и тёплая.

– Тониа, — прошептал он.

— Благодарствую, — зарделась великанша.

Узнав, что жениха приданное не интересует, отец вынес икону и немедленно благословил молодых. Антонина заплакала, а Франц опять благоговейно потрогал её руку. Договорились, что жених уезжает на родину, увольняется со службы и готовит дом для будущей жены. Через полгода он возвращается в Архангельск за невестой.

Вернувшись в Швецию, Франц погрузился в хлопоты. Нанял плотников, что бы поднять крышу, заказал новую мебель – широченную кровать, стулья в два раза больше обычных и огромный стол. Привёз из Стокгольма двух здоровенных щенков.

— Не иначе, ты Франц хочешь привезти из Руссии медведицу, — добродушно посмеивались соседи, — а эти собачки будут её сторожить. Что бы не сбежала в лес.

— Тониа, — мечтательно отвечал Франц.

Когда всё было готово к приезду новобрачной, началась война с Россией. Франц закрыл дом, поручил щенков соседям, завербовался во флот и уплыл простым матросом в Архангельск. Больше он не возвращался. Может быть, нашёл свою Антонину и остался с нею. Может быть сложил голову на снежных равнинах, никто не знает.

А щенки выросли и превратились в крупных собак красавцев. Соседи назвали их Франц и Тониа.

550

А всё-таки она вертится!

Великий Галилео Галилей женился поздно, на седьмом десятке. Неизвестно, что его подтолкнуло к этому шагу. Может быть «бес в ребро», может быть, финансовые соображения. Биографы сходятся в одном, к молодой жене он относился хорошо – обучал арифметике и основам физики, пытался привить любовь к астрономии. Увы, юная супруга не проявляла никакого интереса к точным дисциплинам, предпочитая брать уроки пения у местного тенора Урбино. Увлечённый созданием знаменитых «Диалогов о двух важнейших системах мира», Галилей оставил жену в покое. Тем временем, занятия пением, занимавшие прежде несколько часов в неделю, постепенно становились всё более продолжительными, затем превратились в ежедневные. А, вскоре моложавый тенор просто поселился на вилле у учёного. Галилео начал недоумевать.

— Солнышко, — спрашивал он у жены, — что за мужчина завтракает, обедает и ужинает вместе с нами?

— Фи, — морщила носик супруга. — Я уже сто раз объясняла. Это мой учитель пения, сеньор Урбино.

Затем, Галилей стал замечать насмешливые взгляды прохожих и какие-то невнятные перешёптывания учеников. Несколько раз обнаруживал анонимные записки в своём рабочем кабинете. В конце концов, один из коллег прямо поинтересовался, мол, не пора ли приструнить порочную супругу. Надо было что-то делать. Вызвать похотливого Урбино на дуэль? Отправить супругу в монастырь? Испросить у церкви разрешения на развод?

Галилей решил дать ветреной жене последний шанс.

- Золотце, - как можно ласковее начал он. – Мне кажется, что уроки вокала пора прекратить. Увы, но эта чрезмерная любовь к пению стала выходить за рамки приличия. Не вернуться ли нам к более точным наукам?

- Что за гадкие намёки? – побагровела супруга. – Подите вы к чёрту, старый ревнивец!

И швырнула в мужа веером.

Галилей, в бессильной ярости, сломал о колено телескоп и решил действовать.

Написал и издал несколько монографий, посвящённых еретической теории Коперника. Во всеуслышание разглагольствовал о движении небесных тел, открыто критиковал Папу. Делал всё, что бы им начала интересоваться святая инквизиция. Не прошло и нескольких месяцев, как вольнодумца вызвали в Рим.

— Дорогой вы наш человек, — дружески начали беседу инквизиторы. – Мы прекрасно понимаем, что в преклонном возрасте смерть уже не страшна. Да и нас отнюдь не украсит казнь столь заслуженного мужа. Детей вам бог не дал, близкие родственники умерли, деньги уже не так привлекают. Остаётся единственный способ воздействия – ваша юная супруга.

— Только не её, — возопил учёный. – Не трогайте жену, и я от всего отрекусь.

— Договорились, — покивали головами инквизиторы. – Каетесь и живёте себе ещё сто лет. Но, запомните, один неверный шаг и судьба вашей жены решена.

22 июня 1633 года Галилео Галилей публично покаялся в монастыре св. Минервы и подписал отречение. Нетвёрдой старческой походкой спустился со ступеней храма к зевакам, заполнившим площадь, обвёл их взглядом и выкрикнул, — А всё-таки она вертится!

И показал кукиш небесам.

Через неделю жену Галилея обвинили в колдовстве и сожгли на базарной площади.

33

К морю. Часть 9-я (Прохор Картузов)

11. Торф

Березняк на пологом берегу внезапно поредел, перешёл в подлесок, а вскоре и совсем исчез, сменившись иссушенными пучками травы.

- Торфяники, - с видом знатока отметил Ермолай. – Я как торфяники вижу, сразу историю о купце Лобове вспоминаю. Не слыхал о таком? Поведал мне её один лезгин, что в плотогонских рядах сыромятными ремешками торговал. Загляденье у него выходило, а не ремни. Сто лет служили и не рвались. Помню на лезгинском поясе приказчик от несчастной любви повесился. Весу в нём было, не соврать, пудов десять. И ничего, выдержал ремень, не лопнул.

- Так, что с лезгином-то?

- Дурного о нём ничего не скажу, мастер был отменный. Одна только причуда за ним водилась – всю работу на мужскую и на женскую делил. Дров наколоть всегда готов, а за водой, хоть режь, не пойдёт. Мол, не мужское это занятие коромысло таскать. Умрёт, а на колодец ни ногой. Помню, как-то раз уехала его жена родственников навестить. Так пока не вернулась, этот лезгин в грязной рубахе ходил. Потому, как считал, что стирка – дело бабье. Продаёт ремешки, а от самого козлом несёт…

- Дядька Ермолай, - не выдержал Прохор. – Что за историю про купца и торфяники лезгин рассказал?

- А, ты слушай, дойду и до истории. Жил в Нижнем богатый купец по фамилии Лобов. Из детей дал ему Господь лишь одного сына Гаврилу. И когда пришло время отпрыска к семейному делу приставлять, тот возьми, да и взбрыкни. Не готов, говорит, к купеческому труду, а хотел бы за границей обучение разным наукам пройти. Отец с матерью погоревали, но делать нечего, согласились. Отправился Гаврила в европейские университеты и вернулся лишь через пять годков. Прибыл домой, а его, как оглоблей по голове. Помер папаша-купец, а мать, недолго думая, второй раз замуж выскочила. И не за кого-нибудь, а за брата покойного мужа. За Гаврилиного дядю, то есть. Расстроился парень, взял штоф и пошёл на кладбище отцовскую могилку проведать. Сел у оградки, помолился и только собрался помянуть, видит, стоит перед ним папаша. Да только не живой, а в виде призрака. Гаврила, было, струхнул, а тот ему говорит, мол, не бойся. Поговорить с тобой хочу. И рассказывает сыну, что переставился он не от хвори, а был братом родным умерщвлён.

Ермолай прикрыл глаза, вспоминая.

- Обедал он в тот день дома. Щей поел со свининкой, пирогов рыбных, каши на сливочном масле. Выпил киселю и пошёл в садик вздремнуть на холодке. И только уснул, как брат-убивец подкрался к нему и прямо в ухо яд влил.

- Яд?

- Сок белены. Лезгин говорил, что от такой отравы никакого спасения ещё не придумано.

- Ну, а дальше?

- А, дальше призрак сгинул, а Гаврила, вроде как, разумом помутился. Ходит по дому и бубнит под нос: «Как быть? Что делать?». Мать, видя такое, решила сына от горестных мыслей отвлечь. Помчалась к свахе и та на следующий день красавицу невесту подобрала. Поехали на смотрины. Девка и родня её рады-радёшеньки. Такие женихи, сам понимаешь, на дороге не валяются.

- Поздорову ли поживаете? – спрашивают. – Не хотите выпить-закусить?

А, Гаврила глядит под ноги и, знай себе, повторяет: «Как быть?». Так ни с чем и уехали.

Ермолай замолчал и принялся набивать трубку.

- Да не тяни же, - взмолился Прохор. – Чем дело-то кончилось?

- Прирезал парень и мамашу и отчима. Казнил, одним словом. Мало того, брат невесты в этот час заглянул узнать, мол, как там насчёт свадьбы. Решились, али нет? Гаврила сгоряча и его кончил. Потом пошёл в околоток и властям сдался. Вот так. Сынок на каторгу поехал, а мать с дядькой на кладбище.

- А невеста?

- Вроде, как утопилась. Не помню уже.

Помолчали.

- Ты про торфяники говорил, - сказал Прохор. – Что, когда торфяники видишь, сразу историю эту вспоминаешь.

- Вид у них печальный, - вздохнул Ермолай. – Вот и вспоминается.

Показать полностью
32

К морю. Часть 4-я (Прохор Картузов)

6. Цыган

У берега, по колено в воде стоял цыган в лиловой рубахе и поил коня. Заметив плывущий мимо плот, он белозубо улыбнулся и, приветствуя, поднял руку.

— Ишь, скалится, — Ермолай помахал рукой в ответ. – Вот, Прошенька, помяни моё слово, жеребец у него краденый, а сам цыган прикидывает, чего бы ещё стащить.

— Зря ты так, — миролюбиво откликнулся Прохор. – Может быть, это его конь.

— Украл, вот и стал его. Да, даже, если на ярмарке купил, то где, по-твоему, цыган деньги взял?

— Откуда мне знать? Пел, плясал, вот и заработал.

— Чистая ты душа, Прошенька, — покачал головой Ермолай. – Помнишь купца Уткина, что на Печёрке лавку держал? Так, вот, к нему в дом как-то ночью цыган забрался. Купец, от шума проснулся и с арапником навстречу вору выскочил. И пока он цыгана по гостиной гонял и кнутом порол, тот исхитрился прямо с уткинского пальца перстень снять. А? Каково?

— Хорош!

— Все! Все от старой гадалки до новорожденного цыганёнка. И, если не украдут, то обязательно напакостят. Уж я их стерёгся-стерёгся и всё же уберечься не сумел. Вот послушай. Приходит ко мне тем летом цыган. Рубаха шёлковая, серьга в ухе, сапоги хромовые, кудри до плеч, одним словом, хоть сейчас в острог волоки. Я ему, мол, ступай откуда пришёл, здесь тебе поживиться не удастся. Цыган же на колени валится и молит, что бы я ему наколку сделал. И заплатить вдвое обычной цены клянётся, но не сразу, а через месяц.

— Неужели, согласился?

— Чёрта с два! Я своим правилам никогда не изменяю и деньги только вперёд беру. Другое меня проняло. Цыган этот, как оказалось, с Новотроицким драгунским полком торговые дела вёл. То сено поставит, то лошадей, то бочонок домашнего вина. Где он товары брал, военное начальство не ведало, однако, стоило тому схитрить или украсть, как брали цыгана за шиворот и на конюшню пороть вели. Посекут от души и до нового проступка тишь да гладь. Но если сначала стегали его больше для порядка, то в последнее время принялись драть на смерть. Так отхлещут, что ромал потом с неделю ходит-почёсывается. И, что, хитрец, удумал?! Решил во всю спину наколку со Спасителем на кресте сделать. Сам посуди, у кого рука на Христов образ поднимется?

— Умно.

— Вот и я так решил. Дай, прикидываю, сделаю наколку сукиному сыну задаром, а, коли дело выгорит, со всей Волги ко мне таборы потянутся. И уж тут-то денежки стократно вернутся.

— Наколол?

— Не просто наколол, а всю душу вложил. Три дня потел не разгибаясь, но Спаситель у меня, как живой вышел. Хоть кожу со спины сдирай и на раму натягивай. Фридрих, тот, вообще, сказал, что цыгана хорошо бы в сосуд со спиртом запаять и в столичную кунсткамеру отправить.

— Так чем дело кончилось?

— Стал я ждать. Попался мой ромал через месяц. Попытался, чертяка, интенданта надуть, да тот не лыком шит оказался. Сволокли цыгана на конюшню, задрали рубаху и обмерли. Ни один солдатик не готов на мой рисунок покуситься. Вызывают полковника. Тот ус покрутил, в затылке почесал, да и нашёл служивого из калмыков. А, тому, что Христос, что Николай Угодник – никто не ведом. Взял басурманин кнут и всю шкуру ромалу со спины спустил.

Ермолай зло посмотрел на берег, на цыгана и погрозил кулаком. Тот, в ответ, засмеялся и вскочил на коня.

— Всё им трын-трава, — вздохнул кольщик, — а, честным людям сплошные убытки.

27

К морю. Часть 2-я (Прохор Картузов)

4. Крест.

В лодке, стоящей близ берега сидел, свесив голову, монах.

— Как думаешь, — спешно надевая порты, прошептал Ермолай, — спит или молится?

И, не дождавшись от Прохора ответа, гаркнул, — Здоров будь, божий человек!

Монах от неожиданности встрепенулся, вскочил на ноги, и чуть было не свалился за борт.

— Храни вас Господь, добрые люди, — вновь усаживаясь, невесело произнёс он

— Рыбку ловишь? – доброжелательно поинтересовался Ермолай.

— Если бы, — махнул рукой монах. – Крест я утопил.

— С кем не бывает, — ободряюще подмигнул кольщик. – Знавал я в Кимрах одного сбитенщика. Тот, как пойдёт на реку купаться, обязательно крест потеряет. Уж на что только его не вешал: на кожаный шнурок, на бечёвку, на цепочку – ничего не помогало. А, без креста в воду не лез. Утонуть боялся.

— Я, ребятушки, — вновь вздохнул монах, — не свой крест утопил. Монастырский.

И он, поминутно вздыхая, поведал, что каждое лето к берегу приплывает «нечистый». То ли это водяной, то ли чертёнок, точно неизвестно, так как в глаза его никто не видел. Но начинает тварь шкодить так, что хоть волком вой. Хохочет по ночам, крадёт у стирающих баб бельё, кусает за ноги скотину на водопое, прогрызает днища у лодок. Натерпевшись, местные крестьяне всем миром идут в монастырь искать заступничества. Тогда отец настоятель отправляет к ним монаха с крестом из чистого серебра. Привязав крест на верёвку, и опустив в воду, монах несколько раз проплывает на лодке вдоль берега. «Нечистый», убоявшись святыни, на год покидает эти края.

— И, вроде, крепко привязал, — в глазах монаха заблестели слёзы. – А, стал вытягивать верёвку, гляжу, нет его. Как корова языком слизнула. Что мне теперь настоятелю сказать?

— Скажи, что чёрта навсегда отвадил, — посоветовал Прохор. – Раз крест на дне покоится, всей нечисти отныне сюда путь заказан.

— Так-то оно так, да только крестьяне просить о помощи не с пустыми руками приходили. Не обрадуются моей потере в монастыре.

— Тогда, брат, делать нечего, — развёл руками Прохор. – Скидывай рясу и ныряй. Ищи, пока не найдёшь.

— Пустое это дело, — встрял Ермолай. – Помню в Угличе, одна баба навострилась своего младенца нательным крестиком от слёз унимать. Как только начнёт орать, она ему в рот крестик и сунет. Тот пососёт, пососёт, да и уймётся. Вот только как-то раз дитятко возьми и проглоти крестик. Баба в крик и бегом к батюшке. Святой отец её успокоил, мол, невелико горе, всё само естественным путём решится. Давай, говорит, дитю три раза в день ложку подсолнечного масла, крестик сам и выскочит.

— Получилось? – заинтересовался монах.

— Слушай дальше. Целую неделю баба младенца маслом потчевала и всё без толку. Не выходит! Она опять к батюшке. Тот плечами пожал и посоветовал две ложки давать. Дошло до того, что дитя от масла лосниться стало и из рук выскальзывать, а крест не отдаёт. Сгинул где-то в утробе.

— А с младенцем что сталось?

— Ничего. Вырос в здорового мужика. Живёт, не жалуется. Одна только беда, как поест, сей же час в нужник бежит. Словно утка какая, прости Господи.

— Не пойму, — спросил Прохор. – Ты это к чему рассказал?

— К тому, — с готовностью ответил Ермолай, — что, коли крест пропал, то нечего и искать. Значит, так уготовано было.

— Всё же, — расстроенно решил монах, — попробую понырять. Авось, повезёт.

— Как знаешь, — хмыкнул Ермолай, отталкивая плот шестом от берега.

— Жаль мне его, — шёпотом сказал Прохор. – Надо бы пособить.

- Не вздумай, – зашипел кольщик. – Это дело церковное. Вдруг, монастырскому кресту судьбой начертано на дне реки покоиться и местный народ беречь?

Помолчали, слушая, как хлюпает мелкая волна.

- Не повезло монаху, - покачал головой Прохор. – Нагорит ему от настоятеля.

- А, мне, - тотчас откликнулся Ермолай, - за водяного обидно. Ну, пусть, цапнул он кого за пятку. Или исподнее стащил. Так, от скуки же озорует! Каково ему в одиночестве на дне лежать?

- Слышал я про одно средство, - поскрёб в затылке Прохор. – Не знаю, поможет ли.

Он достал из шалаша флягу с водкой, налил чарку и, поставив её на кусок бересты, пустил по течению. Береста, отплыв на десяток саженей, попала в невесть откуда взявшийся водоворот, и, закружившись, внезапно камнем ушла под воду.

- Свят-свят, - испуганно закрестился Ермолай.

- Нашёлся! – тотчас донёсся до них крик от берега. – Крест нашёлся!

Показать полностью
72

Сом (из рассказов о плотогоне Прохоре Картузове)

Так уж повелось, что несколько раз за лето Прохор останавливал плот у деревни Клещеево и покупал четверть самогона для Ермолая. Местные мужики ломили за свой продукт совершенно несуразную цену, но дело того стоило. Клещеевцы выгоняли напиток из медных, ещё прадедовских котлов, настаивая затем на особом сборе трав, семян и почек. Уже многие годы их кристально чистым, чуть уходящим в малахитовую зелень самогоном плотогоны лечились от всевозможных болезней. Огненное зелье изгоняло нутряных паразитов, возвращало старцам память, ускоряло затянувшиеся роды, сводило бородавки и укрепляло дух усомнившихся. Ермолай же, помимо лечебных целей, ещё навострился смешивать на клещеевском продукте краски, добившись невероятной яркости и выпуклости наколок.

В тот день, завидя знакомого торговца, дремлющего рядом с горой пустых бочонков, Прохор направил плот к берегу. Воткнул в илистое дно верный бамбуковый багор, что бы не снесло течением, и залихватски, в три пальца, свистнул.

— Вставай, дядя! Царство небесное проспишь, — гаркнул Прохор.

Мужик вскочил, испуганно озираясь, но узнав плотогона, успокоился и поклонился.

— Тащи сюда четверть, — доставая из-за пазухи деньги, скомандовал Прохор.

Тот, обрадованно, извлёк из зарослей осоки бутыль, и дошёл было до кромки воды, но, внезапно, остановился, как вкопанный.

— Не томи, — засмеялся Прохор. – Или боишься ноги замочить?

— Ты, парень, — замялся мужик. – Сам иди сюда. Не с руки мне в реку лезть.

— Да, не видишь, что я плот держу?

Торговец заметался, даже сделал было шаг в воду, но тут же отскочил назад.

— Боязно мне, — насупился он. – Не пойду.

Прохор недоумённо оглядел полоску воды, отделяющую плот от берега. Ни водяных змей, ни чёрных раков, ни рогатых чилимов.

— Чего боишься-то? Что там?

— Сом.

— Ты здоров ли, дядя? – рассердился Прохор. – Какой, к чёрту, сом?

Однако мужик только досадливо махнул рукой, мол, поступай, как знаешь, и поставил бутыль на песок.

— С перепою, вы тут что ли? – Прохор упёрся в дно багром и налёг на него, подведя плот к самому берегу.

— Беда у нас парень, — мрачно сказал мужик. – Такая беда, что и говорить не хочется.

Он, кряхтя, сел и надолго замолчал. Прохор молча ждал.

— Сом у нас завёлся, — наконец произнёс торговец. – Живёт зверюга, что б его разорвало, в яме у обрыва. Ещё весной всю рыбёшку, что у берега водилась, или пожрал, или распугал, а потом и за скотину принялся. То овечку на дно утащит, то телёнка с водопоя уволочёт. Недавно, трёхлетнего бычка за ногу прихватил и вглубь потянул. Хорошо, пастух бедовый попался, принялся аспида кнутом стегать. Так сом его хвостом с ног сбил и половину рёбер переломал. Бабы теперь боятся на реке бельё стирать, детишки купаться забросили, рыбаки к воде подступить стерегутся. Тварь же, так изголодалась, что намедни наполовину на берег выпрыгнула и собаку, что попить подошла, одним махом заглотила.

— А, вы, что же? Не пытались с ним сладить?

— Да, какое там? Сети рыбацкие он рвёт, а других снастей на такое идолище людьми не придумано. Колья в дно вбивали, да только сом их с голодухи обглодал. Хотели весь самогон с реку с обрыва вылить, но старики запретили. Убоялись, что сом не помрёт, а спьяну до деревни по земле доберётся.

— Беда, — согласно покивал Прохор.

— Горе, — вздохнул мужик. – Наказывает Господь за грехи.

— Однако, — сказал Прохор, — горю вашему помочь можно. Скажем, за ведёрко самогона, изничтожу я зверюгу.

— Два дадим!

— По рукам.

Взял Прохор кусок доброй верёвки: один конец к брёвнам плота привязал, другой на багру закрепил. Скинул рубаху, чтоб не мешала; когтями медными на сапогах пошевелил; волосы красной лентой перехватил. Оттолкнул плот от берега и отплыл на несколько саженей.

— Швыряй, — крикнул мужику, — в реку камни.

Тот, не мешкая, размахнулся и бросил первый камень, за ним второй, третий. Минуты не прошло, как заволновалась вода и под плотом заскользила сомовья тень, спешащая на плеск воды. Прохор, широко расставив ноги, и ухватив двумя руками багор, со всего маху всадил в спину чудовища своё оружие, тотчас выпустив его. Сом, изогнувшись дугой, взревел от боли, и, высунув огромную усатую голову с разверстой пастью, бросился прочь от берега, увлекая за собой плот. В мгновение, домчав до середины реки, он рванулся, было, уйти в глубину, но тщетно. Рыча и стеная, сом забился у поверхности, пытаясь разорвать верёвку. Плот кренило и бросало из стороны в сторону, закручивало яростными водоворотами, заливало бурлящей водой. Стонали и скрипели брёвна, хрипел сом, медведем ревел Прохор, голосил на берегу мужик. Собрав последние силы, рыбина устремилась вниз, наполовину затопив плот, но не сдюжила и, шумно выдохнув, всплыла. Прохор, ожидая этого, прыгнул в реку, сжимая в зубах нож. Поднырнув под тушу, он вонзил лезвие в белое брюхо сома и повёл рукой, рассекая его до самого горла. Вынырнул на поверхность и тяжело поплыл к плоту…

Вдвоём выволочь мёртвое чудовище на берег не удалось и большая часть осталась в воде. Прохор, соскребя ножом рыбью слизь с рук, присел на корточки перед огромной, покрытой шрамами головой сома. Чёрные, в палец толщиной, усы безжизненно обвисли; маленькие круглые глаза подёрнулись плёнкой; из пасти несло болотной гнилью.

— Два ведра, — повернулся он к мужику, — не забудь.

Тот боязливо потрогал босой ногой безжизненную тушу. Оглядел пустой берег. Глаза его хитро сощурились.

- Тому, кто этого дракона прирезал, вся деревня по гроб жизни кланяться будет, - как бы сам себе сказал мужик.

- Такое уважение больше двух вёдер стоит, - заговорщицки подмигнул Прохор.

- Три?

- Неси три.

- Только ты уж рот на замке держи, - заискивающе попросил мужик. – Не сболтни чего.

- Не сомневайся, дядя.

Погрузив добычу, Прохор легко оттолкнулся шестом от берега.

- Не забудь одёжу намочить, - крикнул он, выводя плот на стремнину. – А, то не поверят!

- Храни тебя Господь, - помахал рукой мужик.

Показать полностью
66

Волосы (из рассказов о плотогоне Прохоре Картузове)

Когда до Нижнего оставалось полдня пути, Прохор заметил трёх плывущих к нему мужиков. Точнее сказать, плыли двое здоровенных парней, а третий, седенький старичок, сидел у них на плечах, обнимая изрядных размеров мешок. Взобравшись на плот, старик отдал молодцам поклажу и подошёл поздороваться. Поговорили о затянувшихся дождях; потревожились за урожай; осудили нравы, царящие в Нижнем и утрату духовности народом вообще. Закурили трубочки, набив душистым астраханским табаком.

— Ребятам бы твоим в сухое переодеться, — кивнул Прохор на дрожащих под порывами холодного ветра парней.

— Пустое, — махнул рукой старик. – Так обсохнут. Да и не во что.

— Я-то решил, что у вас в мешке одёжа.

— Другое там, — опасливо поглядел на Прохора старик.

— Другое, так другое. Мне в чужие дела лезть не с руки.

Помолчали.

— Ты из каковских плотогонов будешь? – осторожно поинтересовался гость.

— Из Картузовых.

— Ох, вот свезло-то, — обрадовался старик. – С папашей и с дедом твоим не раз встречался. А, ты, значит, младший?

— Прохором зовут.

— А, не знаком ли ты, Прошенька, с человеком одним? Моней Верёвкиным зовут.

— Знаком.

— Окажешь милость, сведёшь к нему?

— Проще простого. Мешок для Мони везёте?

— Ему, окаянному, — застонал старик. – Ему, душегубу.

— Что-то ты путаешь, дед, — помрачнел Прохор. – Моня торговец честный. Отродясь на него никто обиды не держал.

— Эх, парень, вижу, не всё знаешь. А, скажи на милость, зачем он бабий волос скупает? Какое колдовство с ним творит?

— Бабий волос? – изумился Прохор.

— То-то и оно! – поднял старик палец.

— А, в мешке у вас волосы?

— Они самые. Всех баб в деревне начисто остригли.

— И хорошую цену Моня даёт?

— Столько платит, — зашептал старик, — что, видишь, двух дюжих парней в провожатые дали.

— Чудны дела твои, — почесал в затылке Прохор.

Всю оставшуюся дорогу он прикидывал и так, и этак, за каким чёртом понадобились Моисею волосы, но ничего путного не придумал.

Добравшись до Нижнего, Прохор отвёл старика в плотогонские ряды и, указав на лавку Моисея, отправился к Фридриху за табаком. И пока немец расхваливал новинку - «удивительно бодрящий порошок из Южной Америки», он украдкой наблюдал за своими попутчиками. Впрочем, ничего подглядеть не удалось. Моисей, перебросившись со стариком парой фраз, тотчас увёл того вглубь лавки. Молодцы остались стоять снаружи, скрестив руки на груди и напустив на себя грозный вид. Через некоторое время карлик со стариком вышли и, пожав друг другу руки, расстались.

— Как торговля, Моисей? – Прохор дождался, пока загадочные попутчики скроются в толпе.

— Приветствую, — обрадовался тот. – Так просто заглянул или что понадобилось?

— Я насчёт бабьих волос, — заговорщицки подмигнул Прохор.

— И ты туда же? – карлик возмущённо всплеснул руками. – Уже, поди, по всей Волге надо мной потешаются?

— Остынь, Моисей. Вот те крест, ничего я об этом не знаю. Просто, дед, что сейчас приходил, со мной вместе плыл. Вот и поведал, мол, Верёвкин волосы покупает.

— Поведал он, — раздражённо повторил Моисей. – От дурных гусей и шкварки дурные!

— Да не томи, рассказывай.

— Хорошо, — смягчился карлик. – Расскажу. Тебе расскажу, хоть и стыдно признаться, чем я на старости лет занялся.

Моисей сел на связку пеньки, задумался, вспоминая.

— Приходит как-то, — начал он, — ко мне купец. Так, мол, и так, говорит, не можешь ли сплести особую верёвку.

— Могу, — отвечаю, — любую изготовить. Как-никак, я в Нижнем первейший в этом деле мастер. Из чего плести будем?

— Из волос, — говорит купец. – И не просто верёвку, а плётку.

Что за блажь у человека в голове, думаю, но сам молчу. Умный мастер должен уметь слушать! А, тот, ни слова не говоря, пачку ассигнаций суёт. Хочет, что бы к утру работа исполнена была.

Моисей помолчал, вспоминая.

— Бог мой, когда по двору гуляет жирная курица, то уже на душе хорошо! Так, что я бегом к знакомому цирюльнику. Купил две косы и сел за работу. Бабий волос тонок, это тебе не конский. Намучался, одним словом, но сплёл и купцу отдал. Тот её схватил, да был таков. Мне-то что? Заплатил хорошо, а кого он этой плетью стегает, не нашего ума дело. Не мою же задницу хлестать будут. Месяц прошёл, другой. Я уж и забывать про купчину стал, как, вдруг, второй приходит.

— Плеть нужна? – спрашиваю.

— Она.

Плати, говорю, столько-то, и завтра готова будет. Тот сразу, не торгуясь, деньги на стол. Я в цирюльню и вторую плётку изготовил. Ушёл купец, а за ним следом третий явился. Затем четвёртый, пятый.

— Неужто не полюбопытствовал, — прищурился Прохор, — зачем им это?

— Спросил, — усмехнулся Моисей. – Оказалось, проведала цыганка первому купчине, что если супругу перед долгой отлучкой волосяной плетью как следует отодрать, то она тебе до приезда верна будет. Вот он ко мне и обратился. И, самое занятное — помогло! Супруга его враз позабыла про шашни и, как порядочной жене положено, себя блюсти начала. Будешь смеяться, но и со вторым та же история, и с третьим! Уж не знаю в чём секрет, может быть, лупили они супруг этими плётками насмерть, а, может и, вправду, колдовство какое, но повалило ко мне всё нижегородское купечество. Канаты, тросы, верёвки – всё забросил. А, кто бы иначе поступил? Нанял трёх работников и, знай себе, заказы принимаю. Как говорится, дай мне Господь хлеба, пока я имею зубы! Да только волос бабьих не напасёшься. В цирюльнях я всё начисто вымел. Вот и пришлось по деревням покупать. А, в деревне, какой волос? Везут всякую дрянь: сальные, ломкие, псиной пахнущие. То седые норовят подсунуть, то клоки какие-то. Но, цены, как понимаешь, ломят. Им денег всегда мало, только ума всем хватает! Да ещё слухи обо мне распускают, что, Моня ворожбой занялся и волжских баб извести хочет.

— Но, купцы-то хорошо платят?

— Хорошо, — вздохнул Моисей. – Но, и расходы несу немалые. Ты, кстати, у себя в деревне с бабами поговори, а я уж деньгами не обижу.

— Поговорю.

— Но, меня всё же не упоминай. Скажи, мол, «один приличный человек».

— Таишься?

— Купеческих жён опасаюсь. Их нынче мужья по всему городу порют.


***


По дороге на пристань, Прохора обогнала стайка весело щебечущих девок. Ни у одной из них не было косы.

Показать полностью
40

Евдокия (из рассказов о плотогоне Прохоре Картузове)

Ближе к полуночи плот вынесло на спокойную воду. Прохор было собрался пристать к берегу на ночлег, но передумал. По-хорошему, стоило бы развести костёр, посушить одежду и лечь спать, но сна не было ни в одном глазу. Скинув, промокшие на перекатах, рубаху и порты, Прохор накрепко отжал их и решил плыть дальше. Полная июньская луна заливала светом безмятежную Волгу, освещая плывущие по реке ветки и лохмотья коры, перемолотые водопадами. Изредка, погнавшись за мелкой рыбёшкой, выпрыгивала на поверхность молодая щучка и, перевернувшись в воздухе, рушилась вниз, рассыпая серебряные брызги. Перекликались в прибрежной траве камышовые лягушки; с мягким шорохом сновали над головой летучие мыши; монотонно стонали, словно идя в бесконечную атаку, речные клопы. Где-то на берегу, проснувшись, залаяла собака, ей принялась вторить другая, затем третья. Прохор встал, пытаясь разглядеть скрытую ночной тенью деревню, и тут увидел утопленницу. Та, неспешно плыла на спине, широко раскинув руки и чуть покачиваясь на волнах. Неподвижное молодое лицо, слегка выступавшее из воды, было грустно и безмятежно. Венок из лилий на голове девки и длинная белая рубаха, придавали ей сходство с невестой.

— Видать купаться пошла, — вздохнул Прохор, — тут сом её и прихватил.

Он подошёл к краю плота, и совсем было собрался оттолкнуть покойницу багром, как вдруг заметил у неё шее нитку красных бус.

— Что ж, сердечная, — решил Прохор, — тебе бусы ни к чему, а я ими, глядишь, сестрёнку порадую.

Осторожно действуя багром, развернул утопленницу и подтянул к плоту. Встав на колени, он склонился над телом, и тут девка открыла глаза. От неожиданности Прохор отпрянул назад и повалился на спину. Впрочем, тотчас, оскальзываясь, вскочил.

— Испугался? – девка, ухватившись за бревна плота, озорно смотрела на него.

— Что б тебя, — клацая зубами, пробормотал Прохор. – Ты кто такая?

— Евдокия, — поправила она на голове венок.

— Зачем же, Евдокия, так людей пугаешь?

— И не думала я никого пугать. Легла, с устатку, на воду полежать, вот сон и сморил.

— Ишь, русалка какая, — Прохор начал понемногу успокаиваться. – В реку она спать ложится.

— Да, нет же, — отмахнулась девка. – Плавала я от берега к берегу, вот и притомилась.

— Зачем плавала-то?

— Затем! – огрызнулась та. – Думала встречу кого.

— Кого тут в воде встретишь? – удивился Прохор. – Водяного?

— Жениха, — потупилась девка.

Прохор потрясённо оглядел реку, затем перевёл глаза на собеседницу.

— Да, ты здорова ли Евдокия? Женихи по земле ходят. Или у вас в деревне все мужики повывелись?

— Ну их, — скривилась девка. – Наши мужики или в поле работают, или по избам клопов давят. Потом и навозом от них за версту разит. Плотогоны же чистенькие, водой добела промытые. Сплавятся до Нижнего, и обратно подарки-гостинцы везут, денежкой в карманах позванивают. Жёны у них в платки шёлковые ряжены, в сапожки козловые обуты, колечками-серёжками одарены. Беда в том, что плотогоны к нам в деревню не заглядывают, дальше спешат.

— Вот оно, как, — начал понимать Прохор. – А, что ж ночью-то плаваешь?

— Днём и без меня девок полным-полно барахтается.

— Что-то я вас тут раньше не встречал.

— Вода холодная была, — простодушно пожала плечами Евдокия. – Сам-то женат?

— Уж два года, — поспешно соврал Прохор.

— Не везёт мне, — грустно улыбнулась девка. – Домой, пожалуй, отправлюсь, не то опять усну.

— Счастливо тебе.

Она оттолкнулась от плота и поплыла к берегу.

— Эй, — вдруг остановилась Евдокия. – Чего ты меня багром подцепил?

— Решил, что утопла. Хотел похоронить по-христиански, — нашёлся Прохор.

— Вот оно как. А, я думала, хотел бусы снять.

— Типун тебе на язык!

— Увидимся ещё, — донеслось из сумерек.

Показать полностью
32

Кольщик Ермолай (из рассказов о плотогоне Прохоре Картузове)

Прохор остановился у пристани Нижнего на закате дня, а в плотогонских рядах оказался уже в сумерках. Большинство лавок было закрыто, и он спешил со всех ног, надеясь застать Фридриха.

— Задержись, родной, — молил Прохор, ускоряя шаг. – Табак дома совсем на исходе.

Точно услышав его молитвы, у заветного прилавка мелькнула неясная тень, и блеснул огонёк. Добежав до лавки, Прохор с удивлением увидел там не долговязого Фридриха, а склонившегося над спиртовкой Ермолая. Тот, негромко напевая под нос, разогревал в жестяной кружке кашу. Ужин явно подгорал, распространяя запах горелого сала.

— Дядька Ермолай! – удивлённо воскликнул Прохор.

— Кто здесь? – испуганно подскочил кольщик и замахнулся кружкой. – Кто таков?

— Свои, — подходя ближе успокоил его плотогон. – Чего ты здесь жжёшь? Где Фридрих?

— Прошенька, — обрадовался тот. – А я ужин затеял. Взял у немца горелочку и кашеварю помаленьку. Ты, поди, за табачком? Сейчас исполним. Какого желаешь?

— Давай фунт «каспийского», да деду моему полфунта «турецкого».

— Это мы враз, — загремел банками с табаком Ермолай. – Не в первой.

— А, где сам хозяин? Уехал куда?

— Фридрих-то? Домой ушёл, а я у него навроде сторожа пристроился.

— Не колешь больше?

— Отчего же, днём колю. Просто дома-то скучно. Придёшь, ляжешь спать, а наутро опять сюда тащись. Вот я и решил здесь ночевать. И время берегу и копейку лишнюю зарабатываю.

— Заливаешь ты, дядька, — усмехнулся Прохор. – Опять нелады какие?

— Да, всё хорошо, Прошенька, — Ермолай отмерил на весах фунт табака, затем щедро добавил ещё. – Просто не тянет меня сейчас туда.

— Давай-ка угадаю. Не хочется домой, потому, как боишься, в городе или по дороге встретить кого. Вот и прячешься в плотогонских рядах за крепкими воротами.

— Время переждать хочу, — насупился Ермолай.

— Наколол что не так?

— Не тем людям наколол! Вот в чём беда, Прошенька. Не с теми я связался.

— Неужто с бурлаками?

— С ними, окаянными. Да уж шибко они просили. Всей артелью на коленях стояли, и деньги немалые сулили.

— Но, плату вперёд взял?

— С этим народом иначе нельзя!

— И отдавать отказался?

— Да, сам посуди, как же можно деньги вернуть? – Ермолай помолчал, пожевал губами. — Эти анафемы что удумали-то! Решили своему старшему во всю спину наколку сделать, как они артельно бечевой идут. Ты только представь: река, берег, а по берегу девять бурлаков баржу тянут. И захотели, что б у всех рыла на их собственные похожи были. Память, вроде как!

— Ну, а ты?

— А, я всё так и исполнил. Построил их, треклятых, в ряд и на спину к старшому перенёс. Рожи у них жуткие, опухшие, но все, как живые вышли.

— И в чём же промахнулся?

— С баржей ошибка вышла, — застонал Ермолай. – Ну, что такое баржа? Корыто корытом. Дай, думаю, я её подправлю маленько, вид придам. Вот и увлёкся! Палубу наколол, надстроечки, колёса по бортам, трубы дымящие, матросиков.

— Получилось, — засмеялся Прохор, — что, бурлаки идущий пароход тащат?

— Но, красиво же!!!

— Намяли бока-то? Или сбежать успел?

— Успел, — вздохнул Ермолай. – Пока они морды свои сличали и собачились, кто больше похож, я краски-иголочки собрал и ноги в руки.

— Долго же скрываться придётся.

— Ничего, подожду.

— Слушай, дядька Ермолай, — вдруг осенило Прохора. – А, отчего ты из наших краёв в Нижний перебрался?

— Захотелось в городе пожить, мир повидать, — уклончиво ответил тот.

— Ох, — погрозил пальцем Прохор, — я же всё равно узнаю.

— Сразу скажу, вины моей в том деле никакой не было, — начал Ермолай. — Видимо, на роду написано, вдали от родительского дома жить. Отродясь я никому зла не желал и обид не чинил, а оно вон, как вышло.

— Да, ты расскажи толком, что стряслось?

— Что же, слушай, — смахнул слезу Ермолай. – Жил в моей деревне богатый старик по имени Никифор и было у старого чёрта всё, что душа пожелает. Дом о двух этажах, скотины полный двор, сундуки одёжей набитые, посуда оловянная. Ходил он не в лаптях, а сапогах яловых и поверх рубахи надевал пиджак с карманами. Мясо на столе имел каждый день, а в кружку не самогон наливал, а винцо сладкое. Одним словом, катался себе, как сыр в масле. По такому случаю, вся Никифоровская родня подле него отиралась и расположения искала. Выйдет он, бывало, на улицу, а родственнички уже тут, как тут. Один здоровья желает, другой пирожок подносит, третий под руку взять норовит. Надеются, что старик их в завещании по-особому отметит и богатствами своими оделит.

Ермолай раскурил трубку.

— Время идёт, — продолжал он, — Никифор дряхлеет. Уже ходит с палкой, спина горбится, глаза слезятся. Родня, само собой, всё бойчее вокруг него вьётся. Со всей округи к нам слетаются, что б рядом со стариком побыть и почаще на глаза ему попадаться. Дрова ему колют, сапоги чистят, воду таскают, даже в нужник водят.

— Не пойму, ты-то здесь при чём? – спросил Прохор.

— Слушай дальше. Приходит Никифор как-то раз ко мне в избу.

— Беда, — говорит, — у меня, Ермолай. И, верю, что ты мне помочь сумеешь.

— Чем смогу помогу, — отвечаю.

— Родни у меня в последнее время развелось видимо-невидимо. Целым табором у ворот стоят. Племянники, двоюродные братья, невестки, внуки, правнуки. Всех не перечесть.

— И что же? – спрашиваю.

— Да все они мне на одно лицо! Стар я стал, и глаза уже не те. Не различаю, то ли внук, то ли племянник стоит. Вот я и задумал их всех пометить. Наколи-ка, Ермолай, каждому на лбу кем тот мне приходится.

— Брось, — говорю, — дед Никифор. Кто ж на такое согласится?

— А, тот согласится, — посмеивается старик, — кто наследство от меня получить хочет. А, не желает, пусть и дальше босяком живёт. Так, берёшься им на лбах наколки сделать?

— По рукам, — отвечаю. – От работы никогда не отказывался.

Ермолай, вспоминая, прикрыл глаза.

— Выходит назавтра Никифор во двор и держит такую речь, что, мол, по совету Ермолая, хочет он всех наследников пометить. Так, старый козёл и говорит «по совету Ермолая»! Те пошумели, поплевались, да и прямиком ко мне. «Коли», говорят, и лбы подставляют. Бабы, мужики, девки, даже дети малые.

— Ну, а ты?

— Я всем и наколол, кто чего хотел. «Внук Иван», «деверь Фрол», «невестка Арина». А через три дня старик Никифор помер и в завещании все свои богатства монастырю отписал.

— Ай, молодец, — захохотал Прохор. – Пошутил, выходит, старик?

— Только мне эта шутка боком вышла, — вздохнул Ермолай. – Родня-то решила на мне зло выместить. Вроде, как я Никифора на это дело надоумил. Избу сожгли, одежду изорвали и уж, было, кончать меня собирались, да я утечь успел.

— Одно странно, — покачал головой Прохор. – Неужто, ни один от клейма на лбу не отказался?

— Отчего же? Один как раз нашёлся, — усмехнулся Ермолай. – Никифор-то мне тоже родственником приходился.

— Так ты догадался, что он всех проведёт?

— Не то, что бы догадался. Спасло меня, Прошенька, что я всегда за работу деньги беру. А, как с самого себя плату возьмёшь?

Показать полностью
25

Ермолай (из рассказов о плотогоне Прохоре Картузове)

Стоял тот самый тёплый сентябрьский день, когда вдруг понимаешь, что лето закончилось. Солнечно, тепло, но уже в воздухе плывёт аромат созревших яблок; устало покачиваются в палисадниках астры; опасливо поглядывают на хозяек отъевшиеся свиньи. Ещё немного, и зарядят моросящие дожди. Затем закружатся первые несмелые снежинки и Волгу понемногу начнёт затягивать тонким ледком. Закурится печной дымок над плотогонскими деревнями, запахнет пирогами и брагой. Гуляй плотогон до самого зелёного апреля!

Прохор, жмурясь под ласковым последним солнцем, стоял у бревенчатого забора, за которым гудели на десятки ладов плотогонские ряды. Хотелось вернуться на реку, оттолкнуться от берега и неспешно плыть на юг вслед за медленно исчезающим летом. Он вздохнул, закинул на плечо верный бамбуковый багор, и постучал в ворота.

— Ступай откуда пришёл, — раздался знакомый старческий голос. – Нечего тут.

— Вот я тебе щас пойду, — привычно ответил Прохор и шагнул в открывшийся створ. — Как тут сегодня? – спросил он, протягивая сторожу алтын.

— У Ермолая опять шумят.

— Не дерутся?

— Может быть, и подерутся.

Действительно у навеса, под которым работал крёстный, собралась изрядная толпа.

— Смотрите, православные, — голый по пояс рябой мужик крутился, показывая всем своё плечо со свеженаколотым женским профилем. – Смотрите, что этот вурдалак плешивый наделал!

— Чего сразу, вурдалак? – бурчал Ермолай, презрительно глядя на рябого.

— Я ему, подлецу, — продолжал выкрикивать мужик, — женину карточку фотографическую дал! Перенеси, говорю, образ любимой супруги мне на руку. А, теперь посмотрите, люди добрые, что вышло.

Он приложил фотографию к плечу и вскочил на лавку, что бы все смогли увидеть и сравнить творение Ермолая с оригиналом.

— И что? – возвысил голос мастер. – Чем плохо-то?

— Не похожа! — завизжал мужик. – Не моя это баба, сукин ты кот!

— Дай сюда, — вырвал карточку Ермолай. – Смотрите все. Платок у неё на голове с лебедями?

— С лебедями, — откликнулось сразу несколько голосов.

— И здесь такой же, — мастер указал на руку рябого. – Глаза у бабы круглые?

— Круглые.

— И здесь круглые. Нос, рот – всё в наличии. Чего ж тебе ещё?

— Не похожа! – взвился мужик. – У моей нос «уточкой», а у этой «картошкой».

— А, я почем мог знать? – загремел Ермолай. – На карточке баба всей рожей повёрнута, а ты хотел, что бы на плече она боком была.

— Вот ему «боком» и вышло, — засмеялся кто-то.

— И деньги я взад не верну, — мрачно закончил Ермолай, скрещивая руки на груди.

— Братцы, — чуть не плача взмолился рябой. – Что же делать-то? Как я супружнице теперь с чужой наколотой бабой покажусь?

Повисла тишина. Прохор, на всякий случай, протиснулся к Ермолаю и встал рядом.

— Может, поправишь как? – спросил он шёпотом. – Жаль мужика.

— Вот, что, — Ермолай посмотрел на рябого, почесал грудь. – Давай я тебе на другом плече новую наколю. С «уточкой».

— А с этой что делать?

— Я бы мог дать совет, — раздался знакомый голос и Прохор увидел Фридриха. – Наложите на плечо компресс с увлажнённым порошком перманганата калия. Впоследствии вы будете иметь химический ожог, который полностью уничтожит рисунок.

— Немец, — зашелестело в толпе. – Немец-гад предлагает мужику руку сжечь.

— Не хотелось бы жечь-то, — вконец расстроился рябой.

— Вот человек, — ухмыльнулся Ермолай. – Всё ему не так! Может быть, ты, Проша, чего скажешь?

Прохор подошёл к мужику. Прищурившись, посмотрел на наколку, затем на фотографическую карточку.

— Как твою супругу величают? – наконец спросил он.

— Ольгой.

— Вот пусть Ермолай под портретом и наколет «Ольга».

Вокруг одобрительно зашумели, заволновались.

— Дело говоришь, — согласился Ермолай, и, обращаясь к рябому, — Садись, подставляй руку, горе ты моё.

Он выложил несколько игл, открыл пузырёк с тушью.

— Отойдите все, — потребовал Ермолай. – Мне свет нужен.

Плотогоны покорно отступили, многие потянулись по своим делам. Рядом с кольщиком остались стоять только Прохор и Фридрих. Ермолай, взяв видавшую виды мокрую тряпицу, протёр рябому руку. На мгновение замер, водя иглой в воздухе, точно рисуя.

— Неинтересное у твоей жены имя, — взболтал он веточкой тушь в пузырьке. – Барахло. Нет в букве «О» никакой красоты. Круг себе и круг. Вот, звали бы её Евдокией, так я бы с такой «Е» писать начал, потом бы глаз не оторвать.

Мужик сердито засопел.

— Отвернись, — развернул его голову кольщик. – В другую сторону дыши.

Взгляд Ермолая остановился на Фридрихе.

— Взять, к примеру, твою жену Эльзу. Имя, честно сказать, дрянь. Басурманское. Но, буква «Э» она же сама на наколку просится. Такой выводится бочоночек, а кончики закручиваются, как усы у гороха. И сердце и глаз радуются. А чёрточка, что в серединке, чуточку назад отбрасывается. Точно цветок лазоревый распустился, а ветерок его колышет.

— Ну, не чудо ли дивное? – он откинулся назад, любуясь только что выколотой буквой «Э».

— Супругу этого господина, — склонился к его уху Фридрих, — зовут Ольга. С буквы «О».

Ермолай, выронив из пальцев иглу, замер. Потом, обернувшись, глазами полными неподдельного горя, посмотрел на Прохора.

— Так даже вернее будет, дядя Ермолай, — мгновенно нашёлся тот. – «Это Оля». Чтобы уж наверняка.

— Я абсолютно согласен с Моисеем, — шепнул Фридрих. – У вас, молодой человек, крайне бойкий ум.

Показать полностью
55

Невесты (из рассказов о плотогоне Прохоре Картузове)

Деревня в которой родился Прохор, славилась крепкими лесорубами и бесстрашными плотогонами. Первые, невзирая на лютую волжскую стужу, всю зиму рубили звенящие от мороза стволы сосен. Вторые, стоя по колено в ледяной воде, правили через водопады плоты в купеческий город Нижний. Но, главным богатством этих краёв издревле считались знаменитые невесты из плотогонских семей. Невысокие, крепко сбитые, уверенно стоящие на сильных ногах, они пользовались столь большим спросом, что уже к десяти-одиннадцати годам все девки поголовно бывали сосватаны. А, так как брали их в зажиточные купеческие семьи, то о приданом родители могли не беспокоиться. Девицы же, зная, что в будущем их ждёт городская жизнь, где не придётся ходить за скотиной или копаться в огороде, росли в своё удовольствие. Целыми днями плескались в реке или, оседлав бревно, с визгом проносились через волжские пороги. Только одно интересовало сватов, что бы невеста была здорова.

***

Традиция брать невесту из прохоровской деревни родилась в давние времена, когда нижегородский купец-лесоторговец Пров Утятин взял в жёны красавицу плотогонку Антонину. Жили они, как все. Супруга стряпала и детей рожала, а муж с утра до вечера в лавке торговые дела вёл. Случалось, Пров и задавал супруге плетей, но не со злобой, а с милостью. Что бы у той мыслей дурных в голове не заводилось. Вразумит, и вновь живут в согласии, как предками нашими завещано было.

Вот только как-то раз ночью забрались к ним в дом лихие люди. Да не просто воры, а отпетые разбойники, что души христианские без зазрения совести губят. Заперли всю семью на чердаке, и давай добро нажитое грабить. Грузят сундуки на телегу и разговоры промеж себя ведут, мол, свезём богатство со двора и запалим дом, что бы следов не осталось. Помертвел Пров Утятин от таких слов, дети заплакали. Антонина же, нашарила за печной трубой свой мешок, что из деревни привезла и мигом в плотогонское переоделась. Влезла в порты из «чёртовой кожи», натянула сапоги с медными когтями, робу дерюжную широким ремнём подпоясала, острый багор из чехла вынула. Детей приласкала, мужа обняла, затем вылезла крышу и по стене бесшумно во двор спустилась. Прокралась к воротам и накрепко их заперла, что бы никто из гостей незваных убежать не сумел. Перехватила багор покрепче и в дом, где душегубы хозяйничали, вошла. Те за ножи, да куда там! Бросилась на воров Антонина: одного багром колет, другого когтями медными рвёт, третьего крепкой рукой душит. Атаман разбойничий оглянуться не успел, как вся его ватага полегла. Бросился он из дома прочь, но не тут-то было – заперты ворота. Там его Антонина и кончила. Утёрла пот рукавом, сволокла покойников во двор и пошла на чердак — мужа с детьми из заточения вызволять.

Поклонился Пров Утятин жене в ноги, в губы поцеловал, а на следующий день нанял слуг, что б супругу отныне от всяких домашних дел освободить. Что бы жила она барыней и отныне других забот не знала, кроме как детей растить и дом охранять.

Купцы, про такое дело прознав, старых жён со двора погнали и за новыми в прохоровскую деревню поспешили. С тех пор и повелось в Нижнем держать в доме бабу-плотогонку: жену, невестку, тёщу, кого угодно.

***

Деревенские же мужики стали за невестами вниз по Волге спускаться. И не потому, что там бабы особенные, а, просто, нравилось им свататься. Украсят осенью плоты лентами-бубенцами, бочки с вином откроют, пирогов накупят, гармоники развернут и плывут по матушке реке. Кто замуж хочет – выходи на берег знакомиться!

Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: