8

ЛЮБОВЬ, ЛЕДОХОД И … ЧЕРЕМУХА

Вам когда-нибудь доводилось наблюдать ледоход? Нет, не в кино или по телевизору, а воочию, в двух шагах от себя? Те, кому посчастливилось испытать ледоход на себе, за самую долгую-предолгую жизнь будут помнить это (чуть было не написал: зрелище). Нет, это не зрелище. Зрелищем это может быть опять-таки в кино или по телевизору, но никак не наяву. Наяву это… Наяву это - потрясение, восторг и тревога во всех твоих пяти органах чувств, включая и шестое, если, конечно, оно у тебя есть. Описать ледоход невозможно, как невозможно словами описать прекрасную музыку. Или любовь, если она настоящая. Да это и не входит в мои планы, хотя главный герой этого сочинения, пожалуй, он и есть, ледоход. Но давайте всё по порядку. Как нас в школе учили.

Та весна на всю жизнь осталась для меня незабываемой по трем причинам: во-первых, я влюбился; во-вторых, заканчивал школу, в-третьих... Впрочем, третье как раз и служит основным содержанием этого сочинения. Хотя, для меня здесь всё главное. И Любовь, и Ледоход, и... Черёмуха...


Любовь у меня в ту весну была не первой и, сознаюсь! не последней, но, как мне тогда казалось, единственной и настоящей. Она свалилась (или обрушилась? ну что ещё?), на меня неожиданно, в лице неказистой девятиклассницы-новичка в нашей деревенской школе. Не буду объяснять сам, что ни один человек на земле никогда ещё не объяснил и никогда не объяснит, за что он любит другого. Вот и я такой же. Для меня была она. Одна. И всё. Единственная. И Настоящая. И. как я тогда думал, На Всю Жизнь.

Сам я тоже был неказистым и, вдобавок, робким пареньком. Ничем особенным не отличался, разве что карикатуры в школьной газете мне доверяли рисовать, да делать стихотворные подписи к ним. И всё.

Влюбившись в самом разгаре зимы, я стал писать ни больше, ни меньше жаркие поэмы, начинённые одним и тем же смыслом. Сами знаете, каким. И любил, и писал я, естественно, тайно, и, тем более естественно, безответно. Но, пожалуй, пока про любовь хватит. Теперь опять про ледоход.


Весна в тот памятный год оказалась поздней, шёл во всю апрель, а река ещё не вскрылась. Лёд набух, посинел, стал сыпучим и опасным для ходьбы, но всё ещё крепко держал в своих объятьях нашу маленькую речушку, которая становилась неуправляемо бешеной всего на несколько дней в году. Во время ледохода.

Ледоход в деревне ждали все. Дети с захватывющим дух восторгом и любопытством, взрослые - с тревогой и заботой о полевых работах. Каждому своё. Так было всегда. Так всегда будет.

Начинается ледоход почему-то всегда ночью. О его начале предвещает какой-то необъяснимый, всеобъемлющий гул. Даже если ты спишь, как говорят в деревне, без задних ног, этот гул поднимает тебя, подбрасывает, словно тугая пружина и толкает туда, где начинает происходить великое таинство природы: пробуждение реки. И стар, и млад, полуодетыми высыпает тогда на берег, и оторвать от этого зрелища и старого, и малого могут лишь совсем уж неотложные пела.


Той памятной весной, этот гул, предвестник ледохода, начался в самое неподходящее время. Только что прозвенел звонок на урок и Римма Петровна, всеми нами единодушно нелюбимая литераторша, нас обрадовала: все шесть уроков сегодня будем писать сочинение. Без перерывов. Пять минут каждому будет отведено только на крайнюю нужду.

Римму Петровну мы не любили по трём причинам: она была чрезмерно строгой, совершенно сухой, в смысле фантазии, и приходилась женой директору. Такому же нелюбимому нами, как и она. По тем же самым причинам.


А тут как раз и начался этот гул. Нет, не наш протестующий гул, с которым мы должны были бы возмутиться из-за шестичасовой литературной каторги, а тот, неповторимый, всеобъемлющий гул, идущий из сердца самой Земли, возвещающий о Великом Пробуждении нашей, ни на одну карту не нанесённой, речушки. Тут бы Римме Петровне и сказать нам:


- Вперёд, ребята! Идём на реку! Наблюдать величайшее чудо природы! Чудо, которое ещё никому не, удалось описать достойно! А вдруг это удастся кому-нибудь из вас!


Но вместо этого она рявкнула:


- А ну-ка сесть!


Мы были очень послушными. Мы сели. Открыли тетради. Взяли в руки ручки. И приготовились записывать тему. «Катерина - луч света в тёмном царстве», вывела на доске своим красивым почерком Римма Петровна. А там, за окном, в светлом царстве пробуждающейся природы, всё нарастал и нарастал, тревожащий душу, гул.


Я не знаю, что испытывали в этот момент мои одноклассники, склонившиеся над своими тетрадками, чтобы описать, хотя бы на тройку, страдания бедной Катерины, утопившейся в конце концов в реке, мою же душу вдруг тисками сдавило ощущение неизбывного горя. Если бы мою ненависть к Римме Петровне помножить в тот момент на тридцать каторжных душ, от неё даже пепла бы не осталось. Но Римма Петровна, привычно подперев свой обширный бюст скрещенными руками, невредимо прохаживалась от парты к парте в поисках шпаргалок,


Как я тогда не заплакал, я не знаю. Впрочем, нет. Знаю. Я не заплакал только потому, что решил выразить свой письменный протест стихами. Я, как и все остальные мои товарищи, хорошо знал дурную привычку Риммы Петровны заглядывать тебе через плечо, когда ты пишешь своё, никому не нужное сочинение на заданную тебе равнодушными людьми тему.

Исполненный какого-то сатанинского вдохновения, я злорадно строчил свой пасквиль и с щекочущим душу тревожным восторгом, ждал, когда надо мной склонится её щека с отвратительно волосатой, рыжей бородавкой. Мне казалось, что лучше всякого боевого клича, которым мы пользовались при своих играх в индейцев, станет для меня привычно-истошный фальцет Риммы Петровны:


- А ну-ка. вон из моего класса!


И я дождался. Рыжая бородавка, едва не касаясь чёрными волосами моего уха склонилась над моей тетрадью. Краем глаза я видел, как медленно бледнеет вокруг бородавки кожа, слышал, каким прерывистым и нервным становится дыхание. А думал я это время знаете о чём? Верно. С освобождённым от оков всякой тревоги восторгом, я думал о Людке. Так её звали, мою Первую, Единственную, Настоящую Любовь. То, на что я решился, думал я, это вам не с крыши сдуру прыгнуть и переломать ноги. Это вам - о-го-го! За это выгоняли не только с урока. За это выгоняли из комсомола, из школы...


Но Римма Петровна перестала бы быть самой собою, если бы дала мне стать героем. Вместо того, чтобы вытурить меня сначала из класса, потом из комсомола и школы - преувеличенно спокойно забрала мою тетрадку, прошла к своему столу, положила её поверх журнала, придавила мощной рукой и сказала:


- Все шесть уроков ты будешь сидеть без дела. И я лишаю тебя даже права на пять минут для отправления нужды. Можешь справлять прямо здесь.


Весь класс оторвал свои мысли от «тёмного царства» и повернул свои головы в мою сторону. Ничего не понимая.


- Писать! - рявкнула Римма Петровна и все мигом уткнули свои любопытные носы в «темное царство».


Вовка, мой сосед по парте и самый закадычный мой друг, придвинул ко мне промокашку. На ней было написано: « Ты чё?». «Стихами писал», — написал я в ответ и передвинул промокашку к нему. Пока он читал и соображал, что к чему, я заглянул в его тетрадь.


Вам когда-нибудь доводилось ни с того ни с сего разразиться неудержимым хохотом над каким-нибудь пустяком? И потом, время от времени хохотать целый день? Конечно же, приходилось. Вот таким же дурацким хохотом, в котором, наверно, сказалось и моё нервное состояние, разразился и я. В володькиной тетрадке под заголовком «Катарина - луч света в тёмном царстве» было написано:


Ни знаю я с чиго начать,

Как сочинение писать,

И голова пуста как бочька,

Ну что ж, пока на этом точка.


В конце произведения стояла точка размером с хорошую картофелину. Она-то и взорвала во мне неудержимый, гомерический, по-настоящему сумасшедший приступ хохота.


А вы замечали, что дурацкий хохот удивительно заразителен? Непонятно почему, но это так. Сначала ко мне присоединился Володька, потом, сам не зная почему, весь класс. Ошарашенная Римма Петровна, ничего не понимая, какое-то время смотрела на нас, потом размахнулась сплеча и шандарахнула по моей тетрадке, лежавшей поверх классного журнала.


- Ма-алчать!


Уж что, что, а крикнуть «Ма-алчать!», Римма Петровна умела. Смех класса как бритвой срезало. Римма Петровна подошла к нашей парте, вырвала из рук Володьки тетрадь, которую он попытался спрятать, заглянула, захлопнула и ледяным тоном вынесла приговор:


- Первый же педсовет - ваш!


Может быть вы теперь не боитесь педсовета, мы же его боялись так же, как огня. Но выбор был сделан. Рубикон перейден. И для нас с Володькой за ним росла трын-трава. Мы переглянулись и нас под парты снова согнул неудержимый, нам самим непонятный хохот. И тут, перекрывая его, раздалось долгожданное:


- А ну-ка, вон из моего класса!


Ах, ледоход, ледоход, ледоход! Что же за восьмое ты чудо света! А может вовсе и не восьмое, а первое? Или хотя бы второе? Мёртвый всю зиму лёд вдруг оживает. Дышит, стонет, гудит, становится на дыбы, толкается, пинается, трусливо выбрасывается на берег, несет на себе остатки нашего катка, кем-то забытые сани, чью-то воющую от ужаса собаку. И всё это замешано на неповторимом, как чудо, запахе рыхлого льда, талой земли, сырой прошлогодней травы, прорастающей зелени, набухающих почек и чего-то ещё и ещё того, что необъ¬яснимо, как сама жизнь.


- Луч света в тёмном царстве! - надрывая глотки, мы с Володькой, безмерно счастливые, напрочь забывшие о грозящем нам педсовете. Педсовет будет завтра, а сегодня:


- Ле-до-ход! Ура-а-а!


Две льдины, неизвестно за что борясь между собой, тяжело дыша, вылезли на берег и на нём застыли в ничьей, образовав шалаш. Покрытые сверху коровьими лепёхами и конскими яблоками, изнутри они были выбраны девственным хрусталём, владеть которым не дано ни одному богачу в мире. Серое утро переливалось в нём цветами семи или семидесяти радуг. Затаив дыхание, позабыв напрочь обо всём на свете, мы с Володькой смотрели на это непередаваемое словами чудо, которому суждено было длиться всего несколько часов. Вот, выглянет Солнце...


И оно выглянуло из-за туч. То, что произошло, если я мог бы когда-нибудь описать, я мог бы смело назвать Всплеском Смысла Всей Нашей Жизни.

Мы с Володькой переглянулись. И, не сговариваясь, прошептали:


- Луч света в тёмном царстве.


Любовь. Ледоход. А теперь ... Черёмуха.


Цветущая Черёмуха, это тот же ледоход, только не воинственный, а нежный, не тревожно-будоражащий, а волшебно-опьяняющий, ледоход с обрат-ным знаком. Впрочем, с таким же положительным.


Мы сидим с Володькой под кустом цветущей черёмухи и зубрим темы будущих сочинений, законы Ньютона, теорию Дарвина. Никакого педсовета над нами не случилось. Для нас так и осталось тайной, почему нас на него не вызвали. Может быть, это весна сыграла свою таинственную роль? Или что-то ещё? Мы получили за свои сочинения по двойке и всё.


- Васьк, а давай своим стихи напишем, - вдруг предложил Володька.


Своим - это значит нашим. Единственным. Неповторимым.


- Давай, - с удовольствием соглашаюсь я, отбрасывая в траву бином Ньютона, который на экзамене сдавать будем всё равно по шпаргалке.


Мы отворачиваемся друг от друга и пишем каждый своё. Тоже Единственное и Неповторимое. Пытаясь вдохнуть в Него смысл Любви, Ледохода и Черёмухи...


Я уже поставил было окончательную точку в конце этой маленькой повести. Но когда я её перечитал, мне вдруг самому захотелось узнать историю моей Единственной, Неповторимой Любви. Может быть, этого захочется и кому-то из вас. Вот она. Совсем короткая. И очень грустная,


...Давно отгремел будоражащий душу ледоход, отцвела дурманящая ноздри черёмуха, отволновали, некрепкую ещё на знания, память выпускные экзамены. Мы стали вольными, парящими высоко в небесах птицами, под сильными крыльями которых простирался такой бескрайний и такой доступный мир. И впереди предстояла целая жизнь. К тому же освященная Единственной, Неповторимой Любовью.


Мы с Володькой более-менее успешно преодолели разящую ручку Риммы Петровны притворными сочинениями, уже, убей, не помню, на какие темы. Вольные свои сочинения, своим любимым, мы, задолго до экзаменов, не любопытствуя друг в дружкино, закупорили в бутылку, крепко залили пробку воском и поклялись вместе вскрыть не раньше, чем через десять лет. Тогда это нам казалось вечностью. Зарыли мы бутылку под приметным нам с детства кустом черёмухи.


- Я на своей обязательно женюсь, - сказал Володька, когда мы хорошенько заприметили место.

- Мы с ней уже целовались. А вы?


Я неопределённо пожал плечами. Для него это должно было означать: как хочешь, так и думай. Это вам мне не стыдно признаться, что о поцелуе я не рисковал мечтать даже в мыслях. Ему, лучшему другу, с которым мы посвящали друг дружку в самые страшные тайны с незапамятных времён детства, я признаться не смог. Какой поцелуй?! Стоило ей только попасться мне навстречу на пустынной улице, как я, делая вид, будто как раз в этом переулке и ждут меня самые неотложные дела, нырял в первую попавшуюся подворотню.


Незадолго до выпускного бала случился в клубе молодёжный вечер. В вихре всевозможных танцев, и классических, и стильных, порхали, словно принаряженные весной бабочки, девчата. И ярче всех, конечно, была для меня Она. Естественно, я ни разу не решился её пригласить и лишь под конец вечера решился. Вот на что.


- Вовк, - попросил я Володьку. - Передай ей вот это.


Как сейчас помню, каким непередаваемым жаром обдало меня, когда я, прячась за плечи парней, увидел, как Володька ничуть не стесняясь, передает ей в руки мою тетрадку. Окутанный каким-то разовым, плотным туманом, не дававшем мне дышать, я видел, как Она отошла с ней от стайки подруг в сторонку и стала читать.


В этой тетрадке было величайшее произведение всех веков и народов: Моё Признание в Любви. Я писал Его много дней и ночей. Подыскивая подходящие рифмы, я часами смотрел на набухающие почки, на загорающиеся в небе звёзды, на разгорающуюся в небе зарю. Все чувства, на которые была способна моя душа, всё мастерство, полученное пока мной от жизни, я вложил в Него.


И всё рухнуло в один миг. В своих необузданных и ничем не скованных фантазиях я представлял себе, как она, потрясённая и притихшая, незаметно покинет шумную вечеринку, чтобы, уединившись, со слезами на глазах, всю ночь напролёт перечитывать и перечитывать моё Признание, потом сядет писать мне Своё.


Вместо этого она встала и прошла прямо к подружкам. Пораженный в самое сердце всеми громами и молниями, захлестнутый от макушки до пяток лавиной несмываемого позора, я смотрел, как весёлая стайка склонилась над моим откровением и стала время от времени, строчка от строчки, разряжаться взрывами безудерженого хохота.


Ничком я пролежал на сеновале всю ночь. Чтобы не выпустить из груди рвущееся в глаза горе, я грыз и грыз зубами душистые стебельки засохшей травы, видевшей когда-то восходящее Солнце...


...Десять лет спустя мы встретились-таки с Володькой. Был он уже, правда, не Володька, а Владимир Фёдорович. Преподавал в нашей деревенской школе физкультуру и рисование. Несмотря на то, что мы распили бутылочку, нам почему-то вдруг не о чём стало разговаривать. Я долго стеснялся, потом набрался духу и предложил:


- Давай завтра к черёмухе пойдём, а?


Володька опрокинул стопку и, хрумкая солёным огурцом, равнодушно ответил:


- А нет никакой черёмухи. Там давно уже коровник построили. Хлев там, где была наша черёмуха.


Меня это поразило не хуже, чем в тот памятный вечер в деревенском клубе.


- Но... Но наша бутылка... Ты же всё время здесь... Ты забрал нашу бутылку?


Владимир Фёдорович пожал плечами:


- Я как раз в отпуске был, когда фундамент копали. Потом у мужиков спрашивал. Никто, говорят, не видел.


Ни с того, ни с сего у меня перед глазами, как живая, встала Римма Петровна. С огромной рыжей бородавкой на щеке, заросшей длинными чёрными волосами.


Наутро я уехал из деревни, в которой у меня теперь уже ничего не оставалось. Та деревня, памятная мне ледоходом, любовью и цветущей черёмухой, вместе с юностью канула в прошлое. И только память хранит в себе её светлым, тёплым огоньком, по сию пору согревающим мою душу...



******************************

Мой папа умер в 2012 году. Сколько его помню, он всегда писал. Денег он этим не зарабатывал, но в наследство оставил несколько книг, включая сборник детстких рассказов, стихов, несколько приключенческих произведений и многое другое. Хотелось бы выставлять здесь некоторые короткие рассказы, так сказать для конструктивной критики и понять что нам делать со всем этим наследством. Скопировано без правок, как есть из его черновиков.

Дубликаты не найдены

+2
Хорошая история, живая.
+1

Душевно.Вспомнился свой ледоход и своя черёмуха и этот безудержный смех в классе и страдания)) первых влюблённостей....Чудесный рассказ!!

-1

Графоманство.

Похожие посты
Похожие посты не найдены. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: