91

Лесные сказки

- Хочу еще историю! – капризно произносит Лисичка.


- М-может, хватит? – спрашивает Зайчик.


Лисичка упрямится:


- Еще!


- Ладно, - бурчит Ежик. – Я расскажу.


Ежик – примерный зверек, и поэтому немножко занудный. Он хорошо учится и помогает старшим. Взрослые звери всегда указывают на него своим детям и называют образцовым ребенком. Зверушки злятся на поучения родителей и порой хотят побить за них Ежика, но для этого он слишком колючий.


- Пошел один ежик за яблоками, а мама ему говорит: «Только черные не собирай!» Пришел ежик под яблоню, а яблоки под ней валяются сплошь черные. Падалица, давно лежат. Ну, он их набрал и домой принес. А вечером прилетел ворон, сел над ежиком на сук и говорит: «Ежик-ежик, выброси черные яблоки! Черное бревно катится к тебе из соседнего леса!» А ежик не выбрасывает. Ворон снова: «Ежик-ежик, выброси черные яблоки! Черное бревно катится уже по твоему лесу!» А ежик все равно не выбрасывает. Ворон ему: «Ежик-ежик, выброси черные яблоки! Черное бревно катится по твоей тропке!» Испугался ежик, кинулся яблоки выбрасывать. Тут его Черное бревно и раздавило.


- Ой, - пищит Зайчик.


- И вовсе не страшно, - храбрится Лисичка.


- Ух, ты, я тоже вспомнил! – взвывает Волчок. – Жил в лесу кабан, и было у него два сердца – одно живое, а другое мертвое. И вот отправились на него волки стаей охотиться. Загнали, завалили. Стали кабана есть. Живое сердце одному волку досталось, а второй мертвое проглотил. Через день у того волка, что мертвое сердце съел, принялась кабанья шерсть расти, клыки кривые вылезли. Стал волк бешеный, всю стаю посек, никто не спасся. И сам с обрыва бросился в реку. Так ему мертвое сердце отомстило.


- Мама, - всхлипывает Зайчик. – Я больше не буду слушать. Я домой пойду.


- Да разве ж это страшно? – лукаво спрашивает Лисичка. – Скажи, Белочка, ты испугалась? А ты, Медвежонок?


У Медвежонка самая большая из всех зверушек голова, и из-за этого он тугодум – понятное дело, пока мысль в такой башке освоится, время пройдет. Медвежонок молчит. Молчит и Белочка – ей страшно, но она не хочет ссориться ни с Зайчиком, ни с Лисичкой.


- Ты лучше сам расскажи, - предлагает Лисичка Зайчику.


- Я?.. Я не знаю. Л-лучше я побегу.


- Один? Там же темно! – торжествует Лисичка.


Зайчик оглядывается. Вечер давно уже наступил. Здесь, под кустом, в овражке на краю поляны, где устроились зверята, в компании друзей ночь кажется не слишком мрачной, но дальше, где начинается чаща… Зайчик не двигается с места.


- Тогда я расскажу, - заявляет Лисичка. – Одному зайчику мать перед смертью сказала: «Придет зима, надень белую шубку!» Пришла зима, зайчик думает: «Что мне в белой шубке ходить? Белые все зайцы носят». Надел он черную. Настала ночь. Лежит зайчик в снежной норе. И слышит он голос: «Зайчик, зачем надел ты черную шубку?» Тянется к нему черная лапа – это его мать мертвая явилась! Накинулась на зайчика и задушила.


- Т-так н-н-не б-бывает! – стучит зубами Зайчик. – З-зайц-цы ч-черные ш-шубки н-н-не н-нос-сят!


- Бывает, - откликается Лисичка. – Стала бы я иначе рассказывать!


Зайчик всхлипывает.


- Давайте, я расскажу! – предлагает Белочка. Ей жутко, но она хочет отвлечь от Зайчика лисичкино внимание.


- Ну, начинай.


- Однажды ночью в дупле, где жила беличья семья, загорелись жуткие глаза. Наутро смотрят – пропал самый маленький бельчонок. На другую ночь глаза снова загорелись, а поутру белочка пропала. На третью ночь глаза зажглись, утром мамы-белки нет. Испугался папа, позвал знакомых зверей. Те пришли, стенку в дупле расковыряли. Там сидел Черный филин и валялись беличьи косточки. Черный филин по ночам всех ел.


- А дальше что было?


- Не знаю. Улетел филин, наверное. Или всех остальных убил.


- Я бы его! – восклицает Волчок. Ежик хрюкает.


- Я еще вот что знаю, - говорит Лисичка. – Про Мертвого дятла. Слыхала, Белочка?


Белочка качает головой.


- Так вот. Жил-был дятел. Долбил деревья, мошек искал. Однажды сидит он, стучит-стучит, стучит-стучит. Сорока и говорит ему: «Когда ж ты умолкнешь, чтоб ты пропал!» Дятел и упал тут же – мертвый. Только с тех пор он по ночам летает. Одни косточки от него остались, сидит, дерево долбит: тук-тук, тук-тук!.. Никак наесться не может: проглотит жучка, а тот сквозь ребра наружу выбирается. И кто стук того дятла ночью услышит, тот непременно с ума сойдет!


Белочка замирает.


- Ты сама ночью хорошенько послушай, Белочка! – предлагает Лисичка, прищурившись.


- А вот я, а вот я! – вызывается Волчок. – Я еще вспомнил. Суслику мама сказала: «Когда копаешь норку, не делай выход на северную сторону». А он сделал. Приходят к нему однажды в гости, а суслик мертвый сидит и на северный выход смотрит. Мама суслика заплакала, а папа сказал: «Я узнаю, в чем дело!» Остался в норе на ночь, а утром его мертвым нашли – тоже мордочкой к выходу. Суслики больше там жить не стали, а поселились ежики. А через ночь все ежики умерли, и все они смотрели на север!


Ежик фыркает.


- Медвежонок, - окликает Лисичка. – Мед-ве-жо-нок!


- А? – Медвежонок, клюющий носом, поднимает большую голову.


- Рассказывай, твоя очередь! – пихает его в бок Лисичка.


Медвежонок долго сопит. Когда терпение у Лисички едва не лопается, он, наконец, заговаривает:


- Одному медвежонку мама сказала: «Не ешь черных ягод с куста у берлоги».


Медвежонок делает длинную паузу, потом продолжает:


- А тот поел.


Медвежонок смолкает.


- И что дальше? – не выдерживает Лисичка.


- А? – поднимает на нее глаза Медвежонок.


- Что-Было-Дальше? – Лисичка едва не кричит.


- Помер, - коротко отзывается Медвежонок.


- Отчего?


- Отравился. Ягоды волчьими были.


- Дурак, - дуется Лисичка на Медвежонка.


- Угу, - соглашается Медвежонок. – Дурак. Мама же сказала ему – не ешь.


- Тогда я еще про зайчика расскажу, - заводит неугомонная Лисичка. – Попал у зайчика папа в капкан. Через неделю возвращается – ночью. Зайчик спрашивает у него: «Есть хочешь?» «Хочу», - говорит папа и на зайчика смотрит. Зайчик дал ему морковку, а папа ее на землю бросил. Стал зайчик морковку поднимать и видит – у папы вместо задних лап копыта!..


- А! – не выдерживает Зайчик и прыгает в сторону. Кусты перед ним трещат, раздвигаются, что-то огромное и черное напролом прет из них навстречу.


- Аааааааа! – голосит Зайчик.


Белочка взмывает на ствол. Ежик сворачивается клубком. Волчок клацает зубами, поджав хвост, а Лисичка оседает и дрожит, дрожит, дрожит.


- Привет, мама, - говорит Медвежонок.


- Вот вы где! – басит Медведица. – Я пол-леса обегала, обыскалась! А ну, живо спать!


Медвежонок неуклюже поднимается.


- И вам пора! – рявкает Медведица зверушкам.


- Ик! – соглашается Лисичка. – Ик! Ик!


Друзья разбредаются.


Белочка долго лежит в дупле без сна. Издали доносится внезапный слабый звук – не то скрип дерева, не то постукивание.


«А вдруг это Мертвый дятел?» - пугается Белочка. Она прислушивается. «Если это он, то я должна сойти с ума. Сошла уже или нет?»


Белочка размышляет, как это можно проверить.


«Нужно досчитать до ста и обратно! Если смогу, значит, нормальная». Белочка принимается считать. Когда она добирается до сотни, глаза у нее слипаются. Счет обратно дается сложнее. Числа путаются, меняются местами, после семидесяти четырех идет Лисичка, потом какая-то неразборчивая цифра, потом снова Лисичка, Медвежонок, Волчок и Зайчик. Ежик аккуратно завершает счет.


«Все здесь, всё в порядке. Нормальная!» - облегченно вздыхает Белочка и засыпает.


Снаружи слышится треск – это Мертвый дятел, не дождавшись белочкиного безумия, убирается восвояси. Затем все стихает – до самого утра.

Дубликаты не найдены

+9

Ебать тут крипоты вагон и маленькая тележка

раскрыть ветку 2
+5

Да вроде нет. Я наоборот увидела здесь больше стёб над крипотой. Или это был сарказм с Вашей стороны?

раскрыть ветку 1
+2

Ой, прошу прощения за мат у вас в гостях. Ляпнул не подумав.

Ну да, можно воспринять как стёб над крипотой. Зависит от терминологии - что принимать за крипоту - текст, который вызывает страх? Таких для меня не существует. Истории, вызывающие чувство неправильности, педалирующие табуированные темы типа смерти, монстров, злого рока? Формально подходит

+4
@alya130666, не крипота, но забавная пародия)
раскрыть ветку 33
+2
Очень мило)) спасибо!)
@Lipotika @WolfWhite ужастики лесных зверей
раскрыть ветку 32
+4
@LEO4NFS, @EragonRussia, @bohemien, @wildbelko, @patishta ужастики лесных зверей
+3
@Nod32 @jugry @Hou3 @amitdima @BAHEKKK ужастики лесных зверей
раскрыть ветку 16
+2
@ivandolgs @KPAMYIJJKA @Tavill @HatDrakov @Darckman111 ужастики лесных зверей
+1

@Baabochka @MOZGOEB @Pikotrubos @bookinava ужастики лесных зверей

раскрыть ветку 12
+4
Аж вспомнил лагеря и ночные посиделки...
+3
Прикольно) спасибо
раскрыть ветку 2
+2

Всегда пожалуйста ;)

раскрыть ветку 1
+3
Ну, стоит отметить, Мишка - мастер слова:)
Одно его " Помер" чего стоит)
+1

Годнота-то какая, годнота!

0

Супер

Похожие посты
1089

Дочка

— Можешь остаться у меня сегодня? — спрашивает Марина.


Она стоит у кухонного стола. Плечи опущены, длинные темные волосы растрепались по спине, потертый нож в руке нарезает колечками большую луковицу. Заметно, что Марина боится смотреть на меня: голова наклонена слишком низко, движения ножа неестественно медлительные и размеренные. Еще заметно, что ответ для нее важен, потому что поза чересчур напряженная. Не Марина, а каменная скульптура из древнегреческого сада.


Пытаюсь отшутиться:


— Тебе с такими просьбами к любовникам обращаться надо, а не к брату.


Она все-таки поднимает голову, чтобы бросить на меня колкий короткий взгляд, и я тут же прикусываю язык. Сейчас не до шуток: Марину выпустили из психушки пару недель назад, и к юмору она пока относится прохладно.


— А что случилось? — спрашиваю.


— Ничего не случилось, — звучит резковато, и она тут же меняет тон на более мягкий: — Просто… Не хочу оставаться одна. Здесь большая кровать, нам не будет тесно.


Она сняла эту квартиру-студию на окраине города, чтобы быть подальше от своего прежнего дома. Теперь совсем не вылезает на улицу и работает через ноутбук, выполняя какие-то заказы в интернете. Не знаю, много ли она зарабатывает, но мама говорит, Марина еще ни разу не просила денег после возвращения.


— Могу остаться, — тяну неуверенно. — Если ты правда хочешь.


— Правда хочу.


Марина старше всего на год, но мы никогда не были близки. Не играли вместе в детстве и не стояли друг за друга стеной. Честно говоря, я вообще сильно сомневаюсь, что испытываю к сестре любовь. Наверное, она ко мне тоже не испытывает. Скорее всего, это из-за противоположности характеров — Марина пропащая оторва, а я любимый соседскими старушками пай-мальчик. По крайней мере, нас научили не говорить об этом вслух: возмущенные восклицания «вы же брат с сестрой!» были слишком уж многочисленны и невыносимы.


Теперь, когда все это случилось, мама заставляет меня навещать Марину хотя бы пару раз в неделю, чтобы помогать и составлять компанию. Говорит, ей вредно надолго оставаться в одиночестве. Я выполняю указания мамы только из чувства долга, и это никому не доставляет удовольствия.


Бросая кольца лука в сковороду с шипящим маслом, Марина предлагает:


— Можем посмотреть фильм.


«Когда все это случилось» — это про Лизочку, мою племянницу. Шесть лет назад, когда Марине было пятнадцать, она залетела на вписке, и до сих пор сама не знает, от кого. Мама запретила делать аборт, мол, это убийство, преступление против невинной жизни и все такое. Сказала «мы преодолеем эту трудность». Когда Марине исполнилось восемнадцать, она взяла Лизочку и съехала в квартиру покойного дедушки, потому что «мне нужно больше кислорода». А еще спустя два года маму разбудил звонок ранним утром, и мы все узнали, что Лизочки больше нет. Пока Марина синячила в каком-то клубе, девочка зашла на балкон, и старая рассохшаяся дверь захлопнулась от сквозняка. Хорошо помню эту дверь — дед с силой толкал ее плечом, когда возвращался с балконного перекура, иначе не откроешь. Пятилетней девочке такое не под силу. А был поздний декабрь с тридцатиградусными морозами по ночам. В общем, Марина явилась домой только под утро, и там ее ждал не самый приятный сюрприз.


Далее был скандал на похоронах Лизочки, потому что даже там Марина умудрилась напиться, жестокие обвинения родственников и попытка самоубийства. Тогда-то Марину и упекли в психлечебницу. Я не навещал ее, но мама рассказывала, что «эта дурная ни с кем не разговаривает целыми днями, такими темпами ее никто не вылечит». Все были уверены, что о моей сестре еще долго ничего не будет слышно. Но прошло чуть меньше года, когда врачи сказали, что «появилась положительная динамика», и вскоре оформили выписку.


Сидя в кресле, я ползаю пальцами по экрану телефона, а сам незаметно поглядываю на Марину. Она помешивает какое-то аппетитно пахнущее варево и совсем не выглядит сумасшедшей. Точнее, не выглядит, как сумасшедшие в моем представлении. Я всегда думал, что в психушках обитают только немытые небритые мужики, воображающие себя наполеонами и отрезающие санитарам головы, как в анекдотах. А тут вот как — обычная худощавая девушка с копной непричесанных волос и потерянным в прострации взглядом.


— Будешь есть? — спрашивает она, откладывая ложку.


Как бы то ни было, сегодня придется делать вид, что мы обычные брат и сестра.


∗ ∗ ∗

Ночью кто-то тормошит меня за плечо, вытряхивая из сновидений. Непонимающе щурюсь на незнакомые шторы с бабочками. Они задернуты неплотно, и в щель просачивается слабый свет уличного фонаря. Проходит несколько секунд, прежде чем до затуманенного разума доходит, где я. У сестры. Она попросила остаться.


— Проснись, — едва различимый осторожный шепот.


Приняв сидячее положение, хлопаю ресницами так часто, будто что-то попало в глаз. Марина закуталась в одеяло как в кокон и сидит, насторожившись. Лицо у нее такое бледное, что выглядит в потемках почти светящимся.


— Ты что? — спрашиваю.


Целую минуту она молчит, бросая беглые взгляды по сторонам, а потом спрашивает:


— Слышишь?


Тяжело сглотнув, прислушиваюсь. Ровно гудит старенький холодильник, капает кран в ванной, тихо подвывает ветер снаружи. Звуки повседневные и едва различимые. Это явно не то, из-за чего можно не спать ночью.


— Что «слышишь»? — шепчу.


Перестав осматривать углы, Марина упирается в мое лицо виноватым взглядом:


— Она плачет.


— Кто?


— Лизочка.


Тяжело накатывает вязкий потусторонний холод, но почти сразу же сменяется вполне реальным испугом: я один на один в комнате с человеком, целый год лечившимся в психушке. И теперь он, этот человек, слышит плач мертвой дочери.


— Марина, — говорю медленно, тщательно подбирая каждое слово. — Лизочка не плачет. Она больше никогда не будет плакать, потому что теперь она в лучшем месте. Там никто не плачет.


Марина качает головой:


— Я на самом деле слышу. Уже который день. Я пыталась игнорировать, честно, потому что голоса уходят, если на них не обращать внимания. Но не Лизочкин. Она меня не оставит.


— Я ничего не слышу. Тут никто не плачет.


— Ты должен услышать! Это же раздается отовсюду, это под кроватью, в ванной, в стенах. Надо, чтобы ты услышал, так будет понятно, что я не ненормальная.


Она глядит выжидающе, а я гляжу в ответ, мысленно моля, чтобы все просто прекратилось. Хочется домой, в свою кровать, чтобы уткнуться в свою подушку и не просыпаться, когда кому-то почудится что-то непонятное.


Марина выпутывается из одеяла, бормоча:


— Я так надеялась, что ты тоже услышишь. Это значило бы, что со мной все в порядке. Я так устала. Так устала, ты себе не представляешь. Каждую ночь, иногда даже днем, Лизочка… Она… Только не говори маме, что я слышу, хорошо?


— Хорошо, — отвечаю заторможенно.


Марина мрачно усмехается:


— Лизочка никогда меня не простит. А я ведь правда любила ее. Вы не верили, знаю, но я правда любила. Я забрала ее с собой, потому что хотела показать, что раз из меня не получилась хорошая дочь, то получится хорошая мать. Я не хотела, чтобы все так кончилось. Мне больнее, чем всем вам.


— Никто не спорит.


— Ты не понимаешь, — она мотает головой. — Забудь просто, ладно? Спи. Извини, что разбудила.


Смерив ее подозрительным взглядом, я укладываюсь. Кажется, будто теперь никогда в жизни не получится заснуть, но сон возвращается, едва голова касается подушки.


Не знаю, сколько проходит, когда я снова просыпаюсь, на этот раз от неясных шорохов. В комнате все блекло-серое, бесцветное — это за окном светает. Лежа с приоткрытыми глазами, я наблюдаю, как Марина ползает на четвереньках по полу, заглядывая под кровать, под стол, под холодильник. Спутанные волосы подметают линолеум, дыхание частое и хриплое, движения нервные и ломаные. Не замечая, что я проснулся, она выпрямляется в полный рост, чтобы заглянуть в посудный шкафчик, а потом крадется в ванную, и оттуда раздается звук передвигаемых тюбиков с шампунями.


Это нельзя так оставлять. Я бы рассказал маме, но не хочу снова ввязывать ее в нервотрепку. Одному Богу известно, сколько таблеток и флакончиков успокоительного она выпила, пока Марина была на лечении. Нет, тут надо действовать как-то иначе.


Марина выходит из ванной на цыпочках и медленно поворачивает ключ в дверном замке. Внутрь проливается свет из подъезда, когда она выскальзывает наружу. Сквозь щель видно только маячащую тень на выложенном грязным кафелем полу и босую ступню. Устало качая головой, я поднимаюсь с кровати.


Ползая по лестничной площадке, Марина внимательно щурится и вертит головой как потерявшая след ищейка.


— Ты чего? — спрашиваю.


Она вздрагивает и поднимается, глядя на меня с испугом:


— Ты уже проснулся?


Тут я замечаю, что соседняя дверь приоткрыта, и в проем кто-то наблюдает.


— Иди домой, — говорю Марине, ступая на площадку.


Когда она скрывается, я робко улыбаюсь в приоткрытую дверь:


— Здравствуйте.


Она открывается шире, чтобы показать взъерошенного старичка в полосатой пижаме. Он глядит с сочувствием:


— Я услышал, как она скребется под порогом. Что-то с головой, да? — голос хриплый и скрипучий, как треск помех со сломанного радио.


— Немного, — вздыхаю. — Постараюсь, чтобы такого больше не повторилось. Вы никому не скажете?


Старичок с сомнением тянет:


— Не скажу. Но если это продолжится, мне придется обратиться куда следует. Это ведь серьезно, мальчик, тут нужна помощь профессионалов.


— У нас все под контролем.


Марина виновато сутулится, глядя исподлобья, когда возвращаюсь. Плотно прикрываю дверь и выдаю свистящим шепотом:


— Можешь сходить с ума так, чтобы соседи не видели? Если мама узнает, я не представляю, что с тобой сделаю! Она так расцвела в последнее время, а ты опять за старое!


Она отводит взгляд, скривив губы, и злость во мне тут же тает. Как брат, я должен помогать Марине, а не заставлять прятать болезнь. Как бы мне этого ни хотелось.


— Поночую у тебя несколько дней, — говорю. — Если не станет лучше, будем обращаться к врачам. Это в крайнем случае.


— Не надо мне...


— Надо!


Она вздыхает:


— Уже жалею, что попросила тебя остаться.


∗ ∗ ∗

До конца недели Марина ведет себя тихо. Иногда я просыпаюсь ночью, а она лежит, глядя в потолок неподвижными глазами, но дальше этого, к счастью, не заходит. Мы почти не разговариваем: у нас никогда не было общих тем и интересов. Все ограничивается дежурными «привет», «приятного аппетита» и так далее. Еще можем перекинуться парой слов, чтобы поделиться впечатлениями от просмотренного вечером фильма, но даже это вызывает смутное ощущение неловкости. Еле дотянув до воскресенья, я обещаю себе — если сегодня ничего не произойдет, оставлю сестру в покое.


Будто насмехаясь, ночью меня будит холод. Сквозь сон чувствую, как лицо обдает ледяной ветерок, как забирается под одеяло студеное дуновение. Приподнявшись на локтях, непонимающе смотрю на колышущиеся от сквозняка шторы. До сонного сознания не сразу доходит, что дверь балкона распахнута настежь, а Марина стоит снаружи, совсем не двигаясь. Пряди волос шевелятся на ветру, хлопает складками длинная ночнушка. Чертыхаясь, я выбираюсь из-под одеяла.


— Ты что творишь? Январь месяц!


Балкон здесь не застеклен, и этот самый январь чувствуется во всем своем немилосердном великолепии. Дыхание мгновенно перехватывает, кожа сплошь покрывается мурашками. Я хватаю Марину за руку, чтобы увести внутрь, но она вырывается.


— Оставь тут, — говорит. — Хочу как она.


Изо рта у нее вместе с клубами пара вырывается перегарный запах, а взгляд блуждающий и потерянный.


— Ты когда налакаться успела? — спрашиваю. — Знаешь же, что врач запретил!


Не обращая внимания на сопротивление, я утаскиваю ее в квартиру. Когда закрываю дверь, Марина глядит в окно тоскливо, но больше не возражает. Мы стоим на холодном линолеуме, дрожа почти в унисон.


— Где твое бухло? Я все вылью, — говорю. — Как ты его достать умудрилась, совсем же не выходишь?


— Старые запасы, — отвечает. — Я уже все выпила.


Она сползает по стене на пол и обнимает себя за плечи. Под скудным светом уличного фонаря Марина выглядит почти неживой: щеки запали, губы пересохли и потрескались, вокруг глаз черные круги. Пальцы с обгрызенными ногтями царапают рукава ночнушки, а взгляд устремлен в пустоту.


— Что творится? — выдыхаю. — Были же улучшения, что опять стряслось?


— Не было никаких улучшений, — качает головой Марина. — Она плачет и плачет. Плачет и плачет. Каждую ночь. Просто я не говорила, потому что хотела, чтобы ты свалил уже. Чтобы отстал от меня. Все равно не поможешь. У меня больше нет сил.


Она закрывает лицо руками, плечи трясутся от рыданий. Совсем не зная, что делать, я сажусь рядом, чтобы ободряюще приобнять.


— Мы обратимся за помощью, — говорю. — Тебе выпишут какие-нибудь таблетки, и все пройдет.


— Нет, — глухо слышится сквозь ладони. — Это не пройдет. Лизочка меня никогда не простит. Я виновата, она знает.


— Глупости, никто не виноват. Это же случайность. Просто так вышло, вот и все.


Марина отнимает руки от лица и смотрит на меня воспаленными зареванными глазами.


— Я виновата, я и только я, — шепчет. — Я вам всем наврала.


— Как это?


— Не была я ни в каком клубе. В ту ночь.


Хмурюсь:


— В смысле?


— Просто ко мне пришли друзья, и мы… Ну, шумели на кухне, нас много было. Лизочка не могла заснуть и все время плакала, просила всех уйти. Мешала нам, понимаешь? Я была такая пьяная, все как в тумане. Помню, что разозлилась и закрыла ее на балконе, чтобы наказать. Хотела выпустить минут через пять, но… Но… Я была такая пьяная… Совсем забыла, только утром вспомнила. Вспомнила про мою Лизочку. Она же там кричала, наверное, а мы ничего не слышали, потому что музыка и смех… Я же могла просто вспомнить и вытащить… Так просто… Так просто было спасти, а я…


Марина с отчаянной силой кусает себя за руку и захлебывается плачем, а я сижу молча, оглушенный и ошарашенный. Сумрак в квартире кажется гуще и безнадежней, а сползшее с кровати одеяло, задвинутое в угол кресло и приоткрытый ноутбук на столе выглядят до обидного равнодушными. Все застыло вокруг нас, будто кто-то нажал кнопку «пауза».


— И теперь она не уходит, потому что хочет, чтобы я страдала, — выдавливает Марина сквозь рыдания. — Хочет, чтобы мучилась, как она. Не дает мне покоя.


Открываю рот, чтобы сказать что-нибудь успокаивающее, но не нахожу ни одного слова.


— Плачет и плачет, — продолжает Марина. — Плачет, плачет и плачет. Неужели ты не слышишь? Это как будто прямо в стенах.


Она хватает меня мокрыми от слез руками за подбородок и прижимает ухом к стене.


— Неужели не слышишь? — повторяет.


И тут я слышу. Приглушенный, едва различимый детский плач. Где-то далеко-далеко, но одновременно совсем рядом. Ребенок воет как пойманный в силки зверек, потом на секунду затихает, чтобы набрать в легкие воздух, и воет снова. Это кажется настолько ненастоящим и сюрреалистичным, что на мгновение все сознание заполоняет одна парализующая мысль: безумие заразно, и теперь я буду как сестра. Но это мгновение уходит, и мозг начинает панически складывать детали конструктора.


— Как давно это началось? — спрашиваю у Марины.


Она широко распахивает глаза:


— Услышал?


— Это было, когда ты лежала в больнице, или началось, когда приехала сюда?


— Началось здесь. Почему ты…


— Тихо!


Из-за стены слышится раздраженный окрик взрослого — противный голос, хриплый и старческий. Я уже слышал его. Потом глухой шлепок, похожий на пощечину. Ребенок тут же притихает.


— Это не Лизочка, — говорю, поднимаясь на ноги.


— А кто?


— Сиди тут и вызывай полицию.


— Зачем?


Нашарив в прихожей тапочки, я выбираюсь на лестничную площадку. Колочу кулаком по соседней двери целую минуту, прежде чем изнутри раздается:


— Что вам надо?


Стараюсь, чтобы в голосе не проскакивали истеричные нотки:


— Это я, ваш сосед. Нам нужна помощь. Помните, вы говорили, что обратитесь куда следует? Моей сестре совсем плохо.


После заминки, волнующей и издевательски долгой, слышится скрежет ключа в замке. Дверь приоткрывается, в щели маячит седая голова старичка в полосатой пижаме:


— Что вы имеете в...


Прикусив губу, с силой толкаю дверь ногой. Отброшенный к стенке, старик оседает на пол со слабым стоном, а я ныряю в сумрачные недра квартиры. Тут пахнет гнилью и мочой, под ногами шуршат старые газеты и путаются разбросанные вещи. Ни на секунду не позволяя себе засомневаться, я с тяжело ворочающимся в груди сердцем обхожу туалет, ванную, кухню и гостиную. Везде одинаково неуютно: видно, что жилье стараются держать в чистоте, но крайне лениво и неряшливо.


Добираюсь до спальни. Здесь старая решетчатая кровать, аккуратные шторы с тюльпанами, древний ковер на стене, что-то еще, чего я уже не замечаю, потому что вижу главное — в углу сжалась в комок маленькая девочка с длинными рыжими волосами, дрожащая и совсем голая. Увидев меня, она скулит и пытается отползти в сторону, но мешает бельевая веревка, тянущаяся от запястья к батарее. Различаю натертые кровавые браслеты на детской ручке, когда из-за спины слышатся шаги.


Оборачиваюсь ровно в тот момент, когда старик замахивается какой-то железякой. В левом виске остро вспыхивает боль, а потом все становится темнотой.


∗ ∗ ∗

— Очнулся? — спрашивает Марина.


Веки с трудом поднимаются, картинка перед глазами расплывается и покачивается. Лицо сестры нависает надо мной на фоне белого потолка — значит, уже рассвет. Порываюсь подняться, но она мягким толчком ладонью укладывает обратно.


— Врач сказал, тебе надо полежать, — говорит. — Ничего не бойся, ты у меня дома.


— Какой врач? — спрашиваю.


Воспоминания бьются в голове мелкими осколками: открытая балконная дверь, запах перегара, седые лохмы соседа, испуганная девочка. Снова порываюсь подняться, но Марина снова не дает.


— Врач, который приехал на скорой, — поясняет. — Я вызвала полицию, а они вызвали скорую, когда приехали. Этот дед ударил тебя ручкой от мясорубки, знаешь? Тебя оттащили сюда, и врач сказал не разрешать тебе подняться, пока не осмотрит.


Поворачиваю голову, чтобы посмотреть на входную дверь. Снаружи слышны чьи-то шаги и негромкие переговоры.


— Что случилось?


Марина наклоняется ближе, пьяно улыбаясь:


— Я не сумасшедшая. Плач на самом деле был. Менты сказали, что ты молодец.


— Что случилось? — повторяю.


— Я вызвала полицию, а потом взяла пустую бутылку и пошла за тобой. Он ударил тебя прямо у меня на глазах, потом хотел ударить еще раз, но я ударила его. Ну, бутылкой. Он упал и не поднялся, а потом приехали менты. Они до сих пор там, а девочку уже увезли. Я подслушивала. Они сказали, этот дед… делал с ней разные вещи, а еще приводил кого-то, чтобы они тоже... Ну... Понимаешь? Ему еще платили за это. Такой урод, надо было взять что-нибудь потяжелее, а то эта бутылка... Девочка считалась без вести пропавшей больше двух месяцев, представляешь? Ей всего семь лет.


— С ней все в порядке?


— Нет, конечно, ты меня слушал вообще? Но она живая. Сейчас это главное.


∗ ∗ ∗

Проходит неделя, когда я захожу к Марине в гости, и она тащит меня к ноутбуку, чтобы ткнуть пальцем в экран:


— Смотри!


Там статья на местном новостном портале. Улыбающиеся мужчина и женщина обнимают рыжую девочку на больничной койке. Худая и изможденная, она, тем не менее, тоже слабо улыбается.


— Помнишь их? — спрашивает Марина. — Мы виделись с ними мельком, когда были на допросе. Это ее родители. Они теперь все вместе. Классно же, да? Они мне звонили сегодня утром, хотят встретиться с нами, представляешь? Чтобы поблагодарить. Я сказала, что спрошу у тебя и перезвоню. Ты когда можешь?


Не дожидаясь ответа, Марина продолжает щебетать:


— Наверное, это карма или что-то такое. Я не смогла спасти свою дочь, зато спасла чужую. Мне теперь спокойнее. Все еще тяжело, но... Спокойнее.


Она выглядит непривычно свежей и отдохнувшей. Уже и не помню, когда видел ее такой последний раз.


Отвечаю:


— Теперь нам всем будет спокойнее.


Автор: Игорь Шанин

Показать полностью
72

Ипподром для призраков (продолжение)

- Да, Ларри, здесь нашли своё пристанище Великие, - торжественно сказал его провожатый. Каждый из них оставил свой след, который не сможет стереть даже время. Они живы! Живы в сердцах своих почитателей, живы в легендах, газетных статьях, фотографиях. Вы скоро всё поймёте сами, а теперь, продолжим свой путь.


- А кто же тогда найдёт здесь своё последнее пристанище? – спросил рабочий, указывая на глубокую яму, зияющую чёрным провалом.

- Я думал, вы догадались. Это Фараон. Это его мы везли в фургоне сюда. Ничего не поделаешь, весьма нелепая случайность, но, Лари, и он оставил свой след, поверьте, далеко не последний.

Весь оставшийся путь они ехали молча. Каждый думал о своём, только в голове у Лари, в отличии от мистера Харди, роилась целая куча вопросов. Голова у него не болела, спать, на удивление не хотелось, есть, кстати, тоже. Правда, чувствовал он себя странно, будто тело было совсем не его, да вокруг всё представлялось в каком-то тёмном цвете. Деревья, трава, небо утратили свои краски и казались унылыми и бесцветными. Лучи солнца совсем не грели, не было ощущения приятного тепла и истомы, какой обычно приносит свет утренних лучей.

Это была не ферма, как надеялся Лари. Целый комплекс крепких строений терялся в низине, простирающейся вдали. Рабочий успел заметить аккуратное поле в виде правильного эллипса, разделённое на несколько дорожек. Лари никогда не слышал об этом месте. Многие из сотрудников с его прежней работы говорили о разных местах, где происходили тренировки, обучение, состязания, но никто даже словом не обмолвился о таком впечатляющем комплексе, не уступавшем по размеру ипподрому, на котором прежде работал Лари.


Везде был идеальный порядок, правда, пустые манежи не носили и следа присутствия лошадей, а в стойлах размещались всего пять великолепных красавцев, но свежий воздух, тишина и спокойствие подействовали на Лари так умиротворяюще, что он забыл и о страшном происшествии, и о странном кладбище, и вообще всё, что с ним было, казалось теперь далёким и ничего не значащим.


***

По приезду, мистер Харди отвёл его в помещение конюшни, а сам исчез, сославшись на неотложные дела. Если там, в другой жизни, конюшни обслуживали десятки рабочих, а на самом ипподроме жизнь кипела и била ключом, то здесь было довольно пустынно. В определённые часы появлялся здоровенный малый, кормил лошадей и чистил стойла. Мало того, за всё время пребывания здесь Лари, тот не обмолвился с ним ни словом, хотя иногда рабочий ловил на себе любопытный взгляд. Теперь он был уже не рабочим. Человек, отвечающий за порядок в конюшне, ясно дал понять, что в помощи не нуждается. Угрюмо помотав головой и предостерегающе подняв руку, он просто отказался от услуг Лари, который очень желал заняться хоть чем-нибудь.


Прошла неделя, но кроме рабочего, так больше никто и не появлялся. В служебном помещении Лари всегда ждал незатейливый обед и ужин, казавшийся ему таким же безвкусным, как и его жизнь здесь. Чувство голода он особо не испытывал. Кто готовил, кто поддерживал порядок на всей территории он так и не узнал. В контору его не приглашали, да и где она находится, он тоже не знал. Казалось, жизнь остановилась на одном дне, который никогда не кончится. Он уже стал подумывать, а не дать ли дёру отсюда, пока он совсем не сошёл с ума от одиночества и бездействия. Может, он поступил неосмотрительно, бросив прежнюю работу и приехав со странным незнакомцем сюда?

- А, что, молодой человек, не хотите ли попробовать себя в качестве наездника? – раздался знакомый голос.

Большая голова Лари, сидящего на низенькой скамеечке у конюшни, повернулась, и в грустных глазах появился блеск.

- Ну, вы совсем упали духом. Простите, я был занят, а сейчас весь к вашим услугам. Ганс уже оседлал для вас лошадь, так покажите, то вы умеете.

В дверях конюшни появился тот самый малый, ведущий под уздцы рыжую, молодую и великолепно сложенную кобылу с коротко остриженной гривой.

- Прям здесь? – заикаясь от смущения, спросил Лари.

Мистер Харди молча указал на манеж, находящийся недалеко от конюшни.


Лошадь казалась смирной и покорной, но когда Лари поставил ногу в стремя, она повернула голову и тревожно захрапела. Молодой человек сфокусировал своё внимание на холке и с лёгкостью вскочил в седло. Он распрямил плечи и свободно вздохнул. Его тело стало покачиваться взад и вперёд, соответственно движениям лошади. Глупый страх отступил, он, казалось, слился с седлом. Используя навыки верховой езды, полученные с детства, Лари продемонстрировал движение рысью, ловко управляясь поводьями, сделав круг по плацу.

Ганс и Харди внимательно наблюдали за всадником. Когда лошадь перешла в галоп, Лари овладел азарт, ему захотелось, чтобы исчезли прочь эти заграждения, и можно было просто нестись, всё равно, куда и зачем.

Раздался громкий свист, и лошадь остановилась, как вкопанная. По всем законам, всадник должен был просто перелететь через голову лошади и плюхнуться где-то впереди, и падение это не сулило ничего хорошего.

Этого не случилось. Лари действительно потянуло по инерции вперёд, но, повинуясь какому-то шестому чувству, он выпустил поводья и обвил шею лошади руками, при этом крепко обхватив ногами её бока. « Не падать!» - закричал он то ли самому себе, то ли лошади и закрыл глаза. Он не упал. Опомнившись, он посмотрел на двух людей, стоявших у заграждения. У Ганса округлились глаза, нижняя губа отвисла, придавая лицу выражение непомерного удивления и восхищения, а мистер Харди довольно улыбался и загадочно кивал головой.

- Великолепно, сказал он, когда всадник спрыгнул с лошади, поравнявшись со стоящими. – Юноша, да у вас талант. Как вам удалось удержаться в седле?

- А зачем вы сделали то? Я же мог покалечиться при падении.

- Не думаю, - сдержано ответил тот, - Ну что, Лари, вы действительно способны на многое, сами того не зная. Через неделю скачки. Я думаю, вы готовы, чтобы участвовать в них.

Лицо всадника вытянулось.

- Какие скачки? Жокеев тренируют годами, лошадей готовят долго и кропотливо. Я – конюх, а не жокей. У меня нет опыта, нет лошади, нет громкого имени, да и внешности, признаться нет!

Лари разгорячился. Тонкие руки дрожали от волнения, белёсые волосы стояли торчком. Он был намного ниже мистера Харди, так что ему пришлось выкрикивать каждое слово, высоко задрав голову.

- Здесь свои законы и свои правила! Никому нет дела до вашей внешности, никому нет дела до громкого имени! Опыт тоже особо не поможет, даже я не знаю, кто вас выберет. Ставки здесь делаются на неизвестность, а вы, Лари, и есть неизвестность.

Мистер Харди, повернулся и пошёл прочь.

- У тебя неделя. Ганс поможет тебе. И ещё, уйти ты отсюда не сможешь, потому что попал сюда по своей воле. Не нужно никакой конторы, чтобы принять тебя на работу. Ты уже принят, а наш договор скреплён рукопожатием.

При этих словах, от кончиков пальцев рук Лари до самой макушки прошёл леденящий холод, опять наполняя его тело отвратительным чувством онемения и покалывания. В голове запульсировала боль, а в ушах появился шум, похожий на стук копыт сотни лошадей. Лёгкая изморозь покрыла белёсые волосы. Лари осознавал, что превращается в кусок льда. Стукни по нему, и он рассыплется на сотни маленьких ледяных кусочков. Холод уступил место приятному теплу только тогда, когда спина мистера Харди в том же неизменном костюме замаячила где-то впереди, спеша скрыться за углом конюшни.


***

Теперь в жизни Лари появился смысл. Каждое утро Ганс седлал ему новую лошадь, и тщедушный человек с белёсыми волосами начинал свой одиночный забег. В его распоряжении была вся территория ипподрома, начиная от манежей и заканчивая беговыми дорожками. Скоро Лари знал практически каждый поворот и каждый бугорок или выступ. С небывалой лёгкостью он находил общий язык с любым четвероногим красавцем, невзирая на спесивый нрав или особенности характера. Наездник он был превосходный. Вся его нескладная фигура преображалась, когда он скакал верхом, поднимая клубы пыли. А Ганс молчал. Ни одобрения, ни замечания, ни совета. Безучастный взгляд сквозь тщедушную фигурку, без тени любопытства, да ехидная усмешка – вот и всё, что видел от него Лари. Неделя подходила к концу, но никакими приготовлениями к предстоящим состязаниям даже и не пахло. Ни букмекеров, ни фургонов, ни обслуживающего персонала, ни тележек со сластями, ни флажков, ни любопытных зевак, ни… лошадей.

Сегодня новоявленный жокей чувствовал себя неважно. Даже свет серого солнца слепил и раздражал его. Как тогда, мир казался блёклым и мрачным. Весь день он не выходил из своей комнаты, нервно шагая из угла в угол.

Снаружи не доносилось ни звука.

Когда над ипподромом повисла густая тьма, на пороге комнаты появился мистер Харди и протянул жокею длинный чёрный плащ.

- Обязательный атрибут скачки, всё остальное неважно. Главное, доверять своей лошади и не бояться. Ведь, вы, не боитесь, Лари?

Ответом было молчание, но по всему было видно, что боялся тот ещё как!


***

У паддока стояло шесть фигур, закутанных в такие же длинные чёрные плащи. По периметру размещалось множество факелов, освещавших беговые дорожки. Едкий дым разносился в воздухе, стелясь по земле ядовитым туманом. Свет факелов не падал на трибуны, на которых царила тишина.

«Да они пусты!»- подумал Лари, всматриваясь в темноту трибун. Ни электронного табло, ни судейской вышки он так и не заметил. Зато заметил и молодого паренька, который показался ему очень знакомым. «Это же… Не может быть! Ему лошадь голову размозжила! Или я ошибаюсь?» - лихорадочно проносились мысли в голове у Лари.

На другом конце тёмного коридора, выходящего к паддокам, раздался громкий стук копыт, потом из темноты вынырнула тёмная масса, рассмотреть которую было практически невозможно. Она остановилась в десяти шагах от замерших в ожидании людей, а потом эта масса разделилась на несколько силуэтов, и к каждому из ожидавших приблизилась лошадь, которой никто не правил. Пустое седло ожидало своего седока, а то, с какой смелостью каждая подошла и остановилась около своего верхового, говорило, что выбор сделан. По трибунам, которые до этого момента казались пустыми, пробежал лёгкий ропот восхищения. Они и правда, были достойны восхищения. Перед Лари стоял великолепный исполин с длинной чёрной гривой и блестящими глазами. Он казался выкованным из железа, под атласной шкурой перекатывались крупные бугры мышц, а изящные ноги говорили о выносливости и силе их обладателя.

Над ипподромом прогремел громовой голос, объявивший кличку каждой лошади и имя её всадника. В общем-то, всё это было уже давно знакомо Лари, но услышать своё имя, это же так необычно и волнительно. «Значит тебя, зовут Келсо!» - прошептал он, ласково запуская пятерню в густую гриву лошади.

От волнения он плохо соображал, как оказался в седле, как, после гулкого раската невидимого гонга, начал свой забег. Коня и пришпоривать не пришлось, он сам прекрасно знал, что от него требуется. Кто впереди, а кто позади, всадник совершенно не понимал, потому что скоро началось такое, от которого белёсые волосы Лари встали дыбом и приобрели ещё более светлый оттенок.

Само собой разумеется, он понимал, что на любых состязаниях есть победители и есть побеждённые, а его задача, как жокея – привести свою лошадь к финишу, если не первой, то уж и не последней. Но… ни о соперниках, ни о владельцах с их фаворитами, ни о правилах, ни об оплате, мистер Харди ему ничего не сказал. Сплошная загадка.


Сначала, всё шло, как и должно быть, не считая плохой видимости и полной неизвестности. Но когда его дорожка пошла влево, внезапно на пути появилась огненная преграда, обдавшая Лари каскадом искр и нестерпимым жаром. Она выросла из земли в нескольких метрах от всадника, хотя сам Лари готов был поклясться, что ничего подобного на этом месте не было. Повинуясь седоку, лошадь взмыла над огненной стеной. Плащ, развевавшийся за спиной, мгновенно охватило пламенем, роскошная грива животного на глазах стала превращаться в огненный смерч, дыхнувший в лицо испепеляющей волной. Уцепившись за поводья, Лари закричал так, как только мог, но крик утонул в треске пламени. Мгновение – и огонь остался позади.

А вот другому всаднику повезло меньше. Он шёл практически бок о бок с Лари, но когда его лошадь оказалась над огненной преградой, то ли он не удержался, толи сам решил спрыгнуть, испугавшись происходящего, но его лошадь, приземлившись, продолжила бешеную скачку одна. Всадника и его крики поглотило пламя, простиравшее свои красные языки высоко вверх.


Теперь Лари видел впереди две фигуры, охваченные пламенем. Он и сам был похож на пылающий костёр, но, повинуясь неведомой силе, продолжал свою неистовую скачку. Он не чувствовал жара, не чувствовал боли, не чувствовал страха.

Он сразу заметил острые клинки, несколькими рядами, торчавшими из земли. Их лезвия тускло блестели при свете пылающего тела молодого, уже знакомого Лари жокея. Это тело, пронзённое в нескольких местах, распластало руки и одевалось всё глубже и глубже, пропуская сквозь себя остро отточенные лезвия.

Прыжок! Звонкий стук, ударившейся о металл подковы, подсказал, что эта страшная преграда осталась позади.

«Какого чёрта! Что за скачки с препятствиями!» - думал молодой мужчина, крепко уцепившись за дымящиеся поводья.

Препятствиями! Вот уже несколько минут бег Келсо продолжался сквозь пелену синего тумана, стелящегося по земле. Лошадь замедлила свой ход и стала испуганно храпеть, озираясь по сторонам. Потом Лари почувствовал, как ноги, обхватывающие крутые бока, стали проваливаться внутрь, а седло заскользило по скользкому крупу, лишая его опоры. Шкура Келсо на глазах жокея, стала сползать вниз, обнажая жёлтый костистый остов, грива заметно стала редеть, теряя пучками волос. Мышцы отваливались от костей безобразными скользкими кусками, обдавая Лари запахом тлена и плесени. Теперь огонь вырывался только из провалов глазниц, дополняя зловещую картину смерти и разрушения.

Первым порывом Лари, было желание спрыгнуть с этого разлагающегося куска и бежать прочь, но со всех сторон из пелены тумана к нему тянулись когтистые руки, готовые схватить, разорвать и утащить в синюю бездну всадника, оказавшегося на земле, а не в седле. Сам наездник сжался в комочек, чувствуя, что вот-вот свалится с груды смердящих костей. Но сдаваться ой как не хотелось! Потом, где-то в районе желудка появился комок уже знакомого ему холода, который стал захватывать тело, превращая его в ледяную глыбу. Фигура Лари утратила свои очертания, становясь расплывчатой и прозрачной. Обрывки плаща и истлевшая одежда повисли клочьями, открывая на обозрение кости и внутренности. Лошадь, или, вернее призрак лошади шёл медленно, но не сворачивал со своей дистанции, вынося измученного и испуганного всадника из пелены синего тумана. Всё ближе и настойчивей тянутся морщинистые руки, покрытые струпьями и рваными зияющими ранами. Вот уже длинные пальцы коснулись ледяной ноги Лари, чьё тело наклонилось набок, готовое провалиться в смертоносные объятия.

Финишная прямая появилась так же внезапно, как кончился синий туман. Тело всадника уже не могло сопротивляться пережитому ужасу и грохнулось тут же, под ноги Келсо, принявшего свой прежний облик. Морда лошади наклонилась вниз и коснулась мягкими губами холодного лица жокея. Над ипподромом пронёсся радостный шум, в котором были слышны и нотки разочарования и злости. Это Лари слышал смутно, проваливаясь в тёплое спасительное забытьё.


***

Очнулся он в своей комнате, в окно заглядывал тот же полумрак, а рядом на стуле примостился мистер Харди.

- Ну, ну Лари! Как вы себя чувствуете? Это было потрясающе! Не каждому удаётся дойти до финиша на лошади-призраке. А вы смогли! Я не ошибся, чему очень и очень рад!

На удивление, чувствовал Лари себя неплохо. Исчез холод, голова была ясной, а тело больше не казалось прозрачным.

- Вы рады? А как же тот парень, который нашёл смерть в огне? А бедняга, пронзённый этими вашими мечами или пиками? Как же они? Не омрачают вашей радости?

- Нет! Да что им будет, мёртвый не может умереть дважды.

- Мёртвый? Лошади-призраки? Скачки с препятствиями? Я не знаю, что здесь происходит, но работать я здесь не хочу!

Глаза мистера Харди начали наливаться красным огнём. Черты лица исказила злобная усмешка.

- Неужели, Лари Кеннинг так ничего и не понял?- железным голосом спросил мистер Харди. – Лошадью-призраком может управлять только призрак. Ты умер, Лари! Там, у ворот упал с проломленным черепом. Игра судьбы. Вспомни, и свяжи события в единую цепочку. Тебя никто не замечал, на вопросы никто не отвечал, твои любимцы встретили тебя испуганным ржанием. Конечно, ты уже не конюшный, ты призрак! А разве не изменилось твоё восприятие? В каких красках ты всё видишь? Отсутствие голода, постоянное ощущение холода разве не говорит само за себя? Разве живой человек мог участвовать в таких скачках? Хорошо, ты мог не понять, зачем была экскурсия на кладбище Великих, но видеть истинное обличие призрачной лошади, которая выбрала именно тебя, разве это не привилегия призрака?

Эти слова, брошенные в лицо Ларри, сверлили его мозг безжалостной правдой и логичными доводами.

- Я, я! Так что это за место, зачем я здесь?

- У призраков тоже есть свои развлечения, зачем тебе сейчас знать об индустрии призрачных скачек, когда у тебя в запасе есть целая вечность? – хохотнул мистер Харди. – На этом ипподроме ставки делаются не на лошадей, они и так давно стали лучшими из лучших. Ставки делаются на всадника, я лично поставил на тебя, и не проиграл! Первый раз пройти дистанцию всегда трудно, тем более, когда остаёшься в неведении. У тебя хватило духа не испугаться, не спрыгнуть, мы говорим «не бросить поводья». Я – ловец душ , я всегда знаю, что, когда и где произойдёт. Ты, Лари, чистая случайность, которую открыл я. Без опыта, без имени, без славы, зато в тебе скрыта необыкновенная сила, что даёт тебе право быть рядом с Великим. Тебя ожидают гонки на настоящих колесницах, мутные воды и пыльные бури, в общем, всё, что пожелают зрители. Ты же хотел почувствовать себя птицей, так и будь ей!

Мистер Харди отвернулся и направился к выходу. Нет, он просто поплыл к двери мрачной чёрной тенью с горящими красными глазами, оставляя жокея наедине со своими мыслями.

- Постойте! –закричал ему вслед тот. В чём де смысл выигрыша? Разве оно нужно призракам?

- Конечно. Выигрыш измеряется во времени, ведь не все души хотят покинуть этот мир и отправиться по месту назначения. Ты – выиграл, выиграли те, кто сделал ставку на тебя, значит и у тебя и у них есть время, а как им распорядиться дело каждого.

Лари так и остался стоять, приходя в себя от услышанного. Что ж, наверно, это ещё не самый плохой конец жизненного пути, ведь его мечты только стали исполняться. А уж о запасе времени он обязательно позаботится.

Показать полностью
80

Ипподром для призраков

Сотни зрителей соскочили со своих мест, когда фаворит сегодняшних скачек, грациозный и чёрный, как смоль Фараон, оторвавшийся на значительное расстояние от своих соперников уже на втором круге, внезапно рухнул, подмяв под себя молоденького жокея. Минутная тишина сменилась гулом от испуганных возгласов, пронёсшихся над ипподромом.


Никто не понял, как это произошло. Лошадь неловко споткнулась, и тяжело перевернулась, издав громкое ржание, наполненное нестерпимой болью. Она силилась встать, молотя передними ногами по воздуху, в то время, как паренёк в ярко-синей форме, вылетевший из седла во время падения, неподвижно распластался на соседней беговой дорожке. Его голова была неестественно повёрнута вбок, а раскинутые в разные стороны ноги, приняли такое странное положение, что, казалось, их выгнули в коленных суставах самым грубым и изощрённым способом. Все попытки Фараона встать, не увенчались успехом, задние ноги не слушались его, превратившись в два бесполезных покалеченных придатка. Лошадь, идущая второй, повинуясь своему седоку, который старался обойти это живое препятствие, взяла влево, но то ли испуганное ржание Фараона, то ли нарастающий шум со стороны трибун, а может быть, и сама ошибка молодого седока стали роковыми. Лошадь встала на дыбы, потом, переместив центр тяжести на передние ноги, резко вскинула круп вверх. Молодой человек вылетел из седла,  и перелетев через голову лошади, отчаянно мотая руками, упал на траву лицом вверх. В ту же минуту, тяжёлое копыто превратило это лицо в кровавое месиво. Оторванная раздробленная нижняя челюсть с белыми осколками зубов, практически вырванный до основания и растоптанный язык представляли жуткую картину, явно, не для слабонервных зрителей. Где-то раздался истошный визг, многие из присутствующих кинулись прочь, создавая давку и сея панику. В довершение всего, испуганная лошадь, которая только что сбросила своего седока и превратила его голову в кусок истерзанной плоти, повернула назад и врезалась в массу несущихся в бешеной скачке испуганных лошадей. Неистовое ржание, вопли жокеев, визг женщин и плач детей повисли над ипподромом густой пеленой, пропитанной страхом, болью и смертью.


Среди этого хаоса только один человек оставался спокойным и невозмутимым. Не обращая внимания на царившие кругом панику и беспорядок, он внимательно следил за происходящим, пряча ухмылку в уголках тонких бесцветных губ. Одетый в элегантный, с иголочки, костюм и белоснежную рубашку, воротничок которой нещадно стягивал модный галстук, тем не менее, он вызывал любопытные взгляды зевак, потому что как-то не вписывался эту разноцветную толпу посетителей ипподрома. Весь его вид говорил, что его не интересуют сами скачки, ставки, лошади и их владельцы, а здесь он со своей целью, известной только ему одному. Он был довольно высоким и нескладным, широкие скулы и глубоко запавшие глаза на бледном лице производили не очень приятное впечатление на окружающих, потому что во всём этом облике было что-то зловещее и отталкивающее.


***

«Обычный день. Обычные скачки», - повторял про себя Лари, тщательно вычищая один из многочисленных загонов огромной конюшни.

День был не совсем обычный, а скачки уж тем более. Многочисленный персонал ипподрома готовился к ним несколько месяцев: проводился мелкий ремонт хозяйственных построек для приёма «гостей», завозились корма, подготавливалось необходимое оборудование, проводились интенсивные тренировки скакунов, в кассах велась активная продажа билетов, а что творилось в букмекерских конторах! Ставки, фавориты, владелец, жокей! Это слова можно было услышать практически в любом уголке ипподрома. Казалось, воздух пропитался духом азарта. Шёл второй день состязаний. Трибуны для зрителей, расположенные вдоль финишной прямой, ломились от наплыва поклонников и ценителей конного спорта. Тысячи глаз азартных игроков неотрывно следили за табло, стараясь не пропустить ни одной детали.

Лари Кенинга не интересовали ни почтенная публика, ни владельцы породистых скакунов, ни ставки. Какое ему дело до пройдох-букмекеров, до выигравших и проигравших, если рядом с ним есть то, что всегда вызывало у него детский восторг. Лошадей Лари обожал. Всякий раз, когда он прикасался к бархатным губам или шелковистой гриве, по его пальцами будто пробегал электрический ток, заставляющий его дрожать от наслаждения. Он прекрасно понимал настроение любого животного, знал характер, привычки и особенности всех обитателей огромных конюшен. Конечно, каждая вновь прибывшая на скачки лошадь, имела свой норов, но Лари мог с первого взгляда определить преимущества и недостатки нового гостя. Только никому не было дела до таких способностей молодого человека. Его удел – самая грязная работа, и работу эту он выполнял добросовестно, что, впрочем, от него и требовалось.

Лари Кенинг – молодой человек, довольно странной наружности. Несмотря на то, что этой зимой ему исполнилось двадцать три года, на вид ему не дали бы и восемнадцати. Он был довольно маленького роста, чрезвычайно худ. Длинные тонкие руки и ноги придавали ему сходство с приматом, а косолапая походка вызывала смех у многочисленных сослуживцев. Тонкая шея, казалось, вот-вот надломится под тяжестью непомерно огромной головы с выцвевшими белёсыми волосами. Несмотря на это, Ларри отличался выносливостью и недюжей силой, откуда только взявшейся в этих тонких руках. Часто его звали в большое помещение кузницы, где он с удовольствием помогал здоровенному кузнецу осматривать копыта и подковывать очередного питомца. Между ним и лошадями всегда устанавливалась тонкая связь, которая была понятна только ему и его четвероногим любимцам. В его непропорционально сложенном теле, несмотря на возраст, жил разум десятилетнего ребёнка. Все стены его каморки были увешены картинками, вырезанными из разных журналов. Но на каждой картинке неизменно было одно – присутствие лошади. А лошадей Лари любил. Нравились ему эти мягкие бархатные губы, умные выразительные глаза, нравилась их неповторимая грация и сила, наполняющая каждый мускул этих прекрасных созданий.

Но здесь он был просто Лари, удел которого – чистка конюшен и работа при кузнице. Вот и сейчас, катя перед собой тележку с конским навозом, он увидел, что на площадке у ворот, выходящих к паддоку, началось странное оживление. Многие служащие, бросив работу, неслись к этим воротам, размахивая руками и что-то озабоченно выкрикивая на ходу. Мимо пробежали главный смотритель конюшен и ветеринар, осматривавший лошадей перед скачками. Оба были возбуждены и напуганы, лицо ветеринара покрылось красными пятнами, а на лбу выступили крупные капли пота.

Со стороны трибун доносились крики, где-то вдалеке воздух сотрясал вой многочисленных сирен.

- Что случилось? – прокричал Лари вслед запыхавшемуся рабочему с большим мотком верёвки на плече.

Вопрос остался без ответа. Тот только отмахнулся, как от назойливой мухи и смешался с толпой бегущих людей.

Повинуясь стадному инстинкту, Лари бросился туда, куда бежали все – к главным воротам, отделяющих длинный коридор от паддока, куда выводили и седлали лошадей. Несмотря на приличное расстояние, он заметил, что судейская вышка была пуста, а на трибунах царила давка и паника. Лошади, участвующие в забеге, разбрелись практически по всей территории беговых дорожек. Многие из них были без седоков. Внезапно, внимание Лари привлекли две лошади, которые неслись к паддоку, то есть к тому месту, где и начался забег. Бедные животные были перепуганы настолько, что сметали всё на своём пути. Прорвавшись за стойки, они поскакали по узкому коридору, надеясь найти безопасное место в знакомых и родных конюшнях. Все бросились врассыпную. Перспектива оказаться на пути перепуганной лошади никого не радовала, поэтому место перед воротами быстро опустело. Большая металлическая конструкция, состоящая из толстых перекладин, не была открыта настежь, поэтому Лари подбежал к ней и попытался открыть, давая возможность лошадям избежать столкновения. У него почти получилось! Ворота были довольно тяжёлые, он едва успел прижаться к металлической стойке, чтобы не быть снесённым обезумевшими животными. Молодой рабочий не понял, что произошло, его руки, уцепившиеся за перекладину, соскользнули с гладкой поверхности, и он упал, больно ударившись головой об одну из злополучных стоек. Последнее, что он запомнил, это испуганные возгласы сослуживцев и громкий стук копыт, пронёсшихся мимо лошадей.


***

Очнулся Лари в своей каморке. Многие рабочие, обслуживающие конюшни и другие хозяйственные постройки, жили здесь. Лари не был исключением. Податься ему всё равно было некуда: ни семьи, ни родственников, ни дома.

В маленькое оконце просачивался скудный свет заходящего солнца. Превозмогая слабость, Лари сел на кровати, припоминая события сегодняшнего дня. Во рту стоял солоноватый привкус, голова раскалывалась, перед глазами плыли жёлтые круги. Тело было каким-то деревянным и чужим. «Что же случилось? Как же всё болит! Видно здорово я приложился головой», - думал он, морщась и потирая ушибленное место. Посидев так и немного придя в себя, Лари решил выйти на улицу, чтобы посмотреть, что сейчас там творится после происшествия, испортившего столь значимые скачки. Лари совсем не удивил тот факт, что его просто принесли и бросили здесь совсем одного, оставив без помощи. Вниманием простых работяг, таких как он, никогда не баловали, скорее всего, исчезни он, никто бы и не заметил, разве что лошади.


Толкотня на улице продолжалась, только сейчас она приобрела целенаправленность. Служащие этой части ипподрома сновали взад и вперёд, выполняя свою работу с предельной скоростью и важностью. От бокового выхода отъезжали фургоны, увозя именитых гостей, недавно приехавших сюда за победой. В конюшнях слышалось ржание и топот, где-то раздавался стук молотка, группа рабочих возилась у главных ворот, выходящих к паддоку. Особое оживление происходило у большого здания ветеринарного карантина. Лари заметил, как несколько человек в добротных костюмах исчезли за его дверями, а сам распорядитель скачек, багровый от напряжения, несколько раз выходил на крыльцо и вытирал мокрый лоб. Недалеко стояли хорошо знакомый ему кузнец и несколько рабочих, что-то горячо обсуждавших. К ним то и направился Лари, пошатываясь от слабости и прихрамывая.

«Во денёк выдался», - робко произнёс он, подходя поближе. В его сторону даже никто не оглянулся. В душу Лари закралась обида: «Могли бы поинтересоваться, как я себя чувствую». Он положил руку на плечо здоровенного кузнеца: « Я говорю, что день сегодня выдался ни к чёрту!»

Питер Стен, высокий и загорелый малый, работавший здесь кузнецом, оглянулся и вперил свой взгляд куда-то мимо ошарашенного рабочего.

- Да им что, страховка всё покроет, а вот людей жалко, - сказал он, обращаясь к стоявшему рядом рабочему, перемазанному землёй.

- Фараон ноги сломал, слыхали? – ухмыльнулся тот.

- Три жокея погибло! Их там… всмятку, а ты Фараон! А давка какая! Знаешь, сколько народу покалечилось! А ты всё про лошадей, пропади они пропадом!

- Естественно, эти будут сейчас убытки считать, а мы за всё отвечать будем!

В это время из дверей большого здания ветеринарного карантина показалась целая процессия. Впереди шёл очень высокий худой человек в странной шляпе, а за ним заискивающе семенил распорядитель скачек.

Рабочие притихли и почтительно опустили головы, когда этот господин проходил мимо них. Он кинул мимолётный взгляд на эту пёструю толпу и сбавил шаг. Взгляд его остановился на Лари. В бесцветных, глубоко посаженных глазах незнакомца сначала появилось недоумение, сменившееся любопытством. Он прошёлся взглядом по нескладной фигуре Лари и улыбнулся. Улыбка эта была недобрая, скорее она напоминала оскал хищника, загнавшего добычу в угол, чем улыбку человека. Рабочие недоумённо переглянулись, но никто так и не понял, на кого смотрел этот странный господин, кому и почему улыбался.

Лари брёл в конюшню - единственное место, где он чувствовал себя в своей тарелке. Пустые стойла были вычищены до блеска, таблички с именами тоже были уже сняты, конская упряжь была аккуратно развешена на своих местах. «Надо же, кто-то выполнил мою работу. Наверно, решили, что сегодня я не справлюсь», - озадаченно подумал Лари, оглядывая просторное помещение. В дальнем конце находились стойла для лошадей, которые не участвовали в сегодняшних состязаниях. Медленным усталым шагом конюх подошёл к первому стойлу и протянул руку, чтобы погладить атласный бок вороного красавца. Лошадь тревожно фыркнула, переступая с ноги на ногу, и настороженно посмотрела на старого знакомого большими умными глазами. Ей явно не понравилось его появление. Скоро по конюшне пронеслось испуганное ржание десятка лошадей. «Ну чего же вы испугались?» - ласково повторял Лари, пытаясь понять причину такого поведения своих любимцев.

- Мне кажется, они вас не узнали, - раздался хриплый голос.

Ларри повернулся и увидел высокого незнакомца, который недавно окинул его странным взглядом. На его губах играла та же самая хитрая улыбка.

- Позвольте представиться, - сказал он, приподнимая шляпу. - Меня зовут мистер Харди. А вы – Лари. Я уже успел заметить, что вы любите и свою работу, и этих прекрасных лошадей. Верно?

С Лари ещё никто не говорил так: просто, с нотками уважения и с улыбкой на губах. Он даже опешил от неожиданности, а потом, заикаясь и краснея при каждом слове, пробормотал:

- Да, я работаю здесь, мне нравится, я люблю лошадей, это правда.

- А как давно вы здесь работаете?

- Ну, не знаю, года два. Но, позвольте, вам сюда нельзя.

Улыбка слетела с лица незнакомца, и он ответил серьёзным и уверенным тоном:

- Как раз сюда мне и можно. Я сам выбираю, куда мне приходить и с кем вести беседу. А здесь я потому, что у меня к вам, Лари, есть одно предложение, от которого вы не сможете отказаться.

В конюшне повисла напряжённая тишина. Даже обитатели, которые беспокоились в своих стойлах, замерли, будто понимая, что сейчас происходит нечто важное.

- Предложение? Мне?

Лари оглянулся по сторонам, хотя прекрасно знал, что кроме него, лошадей и высокого человека рядом никого не было.

- Скажите, вы умеете ездить верхом?

- Да, конечно, я раньше работал в…

- Меня не интересует, где вы работали. Вы хорошо держитесь в седле? Вы когда-нибудь участвовали в соревнованиях?

- Я, я, нет, что вы! Я просто убираю конюшни. Я умею ездить верхом, кажется даже неплохо, но скачки!

- А что вы испытываете, когда вам предоставляется возможность верховой езды?

- Признаться, такой возможности здесь у меня не было.

- А раньше?

- Мне нравилось, я чувствовал себя птицей что ли.

-Если бы вам сейчас предложили проскакать хотя бы один круг, вы бы согласились?

Лари оглянулся ещё раз. Незнакомец сыпал вопросами, не давая ему, как следует подумать.

-Если бы вам сейчас предложили проскакать хотя бы один круг, вы бы согласились? – ещё раз настойчиво спросил мистер Харди.

- Да, конечно, конечно согласился. Только этого никогда не будет!

- А вы мне, несомненно, нравитесь, Лари. Хотите почувствовать себя птицей ещё много раз? Я предлагаю вам работу, молодой человек. Вам не нужно будет больше чистить конюшни.

- Работу? Не нужно будет больше чистить конюшни? Так я больше ничего не умею.

- Умеете, Лари, умеете. Вы и сами не подозреваете, на что вы способны. А я никогда не ошибаюсь.

У рабочего закололо в висках, голова ещё болела, но слабость отступила. Такого поворота событий он не ожидал, поэтому стоял в замешательстве от нахлынувших чувств.

- Едем прямо сейчас. Путь неблизкий. Вы согласны? По рукам?

Да, деловой хватки мистеру Харди было не занимать.

- Но нужно уладить формальности, сходить в контору, ещё…

- Не утруждайте себя. Всё уже улажено. Ведь вас здесь ничего не держит, верно? Вы согласны работать у меня? Тогда по рукам!

Мистер Харди протянул свою руку с тонкими длинными пальцами. Ларри сглотнул подступивший к горлу комок и вложил свою ладонь в протянутую руку. Пронзительный холод пробежал по кончикам пальцев и проник в самое нутро, болезненно покалывая невидимыми иголочками. Дрожь охватила тело Ларри, ему показалось, что он превращается в кусок льда, его веки опустились, как будто кто-то насильно закрыл ему глаза.

- Пойдёмте, что же вы?

Когда Ларри открыл глаза, мистер Харди уже шагал прочь мимо пустых стойл, громко насвистывая мотив какой-то модной песенки.

На рабочего никто по-прежнему не обратил внимания. Собрав в каморке свои пожитки, состоящие из пары штанов, рабочей куртки, да снятых со стен вырезанных рисунков и фотографий, он вышел во двор и уселся рядом с мистером Харди в большом фургоне. Обведя последним взглядом помещения конюшни, пустые манежи и знакомых, занятых своим делом, Ларри вздохнул. Да, ничего его здесь не держит, это точно.


***

Машина ехала по грунтовой дороге, освещая фарами многочисленные выбоины и скудный пейзаж, выхваченный у темноты этой ночи. Ехали они уже довольно долго, фургон постоянно подкидывало, так что Ларри озабоченно стал оглядываться – как там бедное животное?

« Не переживайте, дискомфорт ему не навредит», - усмехнулся попутчик, - Ноги он уже точно не сломает».

Уже почти рассвело, когда машина повернула влево и выехала на шоссе, окружённое вековыми деревьями. Полумрак, царивший здесь, давил на плечи и врезался в мозг зловещим предчувствием чего-то недоброго, странного и непонятного.

- А не хотите ли посмотреть на одну из главных достопримечательностей этих мест, - обратился к притихшему рабочему мистер Харди. – Возможно, вы будете удивлены, но, обещаю, получите массу незабываемых впечатлений.

Фургон остановился на обочине под сенью огромного полусухого дерева, разметавшего свои ветки над низкой зелёной порослью. Им пришлось довольно долго продираться сквозь эту поросль, пока их взору не открылась большая поляна, затерявшаяся среди деревьев. Даже восходящее солнце не смогло прогнать пелену сизого тумана и мрачные краски этого места. То тут, то там над поляной возвышались странные надгробия, нагоняющие чувство необъяснимого страха и печали. Многие из них покрылись мхом или увязли в куче опавших прелых листьев, так что, невозможно было увидеть, кто же был обитателем этого заброшенного места.


Лари остановился около первого надгробия и попытался рукавом куртки стереть грязь и убрать кусочки высохшего мха. К его удивлению, на плите проступила только одна надпись: «Ландорф. 1854-1862» И больше ничего.

« О, Ландорф, великий скакун, в своё время наделавший много шума, гордость поместья Прейскоров. Кстати, был отравлен лучшим другом владельца, естественно, по причине зависти, и, вот, нашёл своё пристанище здесь», - вкрадчиво сказал мистер Харди.

Молодой мужчина удивлённо обвёл взглядом близлежащие памятники.

- А вот здесь знаменитый Секретариат, - продолжал мистер Харди,- Победил в шестнадцати из двадцати одной скачки, стал обладателем Тройной Короны, дал начало целой ветки уникальных победителей. А уж какую прибыль он принёс своему хозяину! Жалко, пришлось усыпить, болезнь копыт! Ничего не поделаешь, таков закон бытия.

Высокий человек снял свою шляпу и любовно погладил холодный камень, служивший памятником тому, о ком шёл рассказ. В его глазах промелькнула печаль, как будто он сам был свидетелем триумфальной карьеры Секретариата. Переходя от одного камня к другому, не обращая внимания на грязь, портившую модный костюм, мистер Харди продолжал свой рассказ.


-Эклипс Непобедимый. Отмеченный тёмными силами, потому что родился во время солнечного затмения. Никто не верил в него, а он за двадцать три года на скачках так и не был ни кем побеждён. Невысокий, но поразительно выносливый. А я помню то время, когда он взял титул «Лошадь века».

Ностальгия полностью завладела мистером Харди. Было такое ощущение, что он лично знал каждого обитателя этого угрюмого места. Не глядя на Лари, он продолжал обход, иногда подолгу останавливаясь около того или другого камня.

- Гиперион, Сан Чериот, грациозная Годива, непокорный Арвайхээр, - шептал он, склоняясь и касаясь кончиками пальцев земли у подножья выступающих монументов. – Таэха, любимица Томирис.

Некоторые имена Лари уже где-то слышал или видел на картинках, которыми когда-то были увешены стены его каморки. Недоумение и настороженность сменило любопытство. Он уже довольно прилично отдалился от мистера Харди, рассматривая каменные изваяния и читая надписи. Особенно, его поразила одно надгробие, на котором было высечено изображение величественного коня, вставшего на дыбы. Надгробие было очень старым, камень, потемневший от времени и покрытый сетью трещин, сохранил былое величие, но изображение было настолько чётким! Лари показалось, что через мгновение лошадь вырвется со своего пьедестала и продолжит бешеную скачку во всём великолепии.


- Буцефал! Легендарный товарищ великого полководца, - раздался голос мистера Харди. – Он впитал дух великих сражений и побед! Когда-то боявшийся тени, сам стал смертоносной тенью для врагов своего господина. В его честь сложены легенды и даже назван город. Воистину он великолепен, даже после смерти на поле сражения.

Лари был настолько взволнован и потрясён увиденным, что не сразу сообразил, зачем мистер Харди показывает и рассказывает ему всё это. Каким образом удалось сохранить втайне это место, о котором Лари никогда не слышал. Какое отношение это будет иметь к его новой работе, и, наконец, что это за свежевыкопанная яма на самом краю под куполом раскидистого дерева?

- Да, Лари, здесь нашли своё пристанище Великие, - торжественно сказал его провожатый. Каждый из них оставил свой след, который не сможет стереть даже время. Они живы! Живы в сердцах своих почитателей, живы в легендах, газетных статьях, фотографиях. Вы скоро всё поймёте сами, а теперь, продолжим свой путь.


Продолжение завтра

-

Показать полностью
145

Смерть Мракопедии

Привет народ. Хотел бы выговорится. Я не буду кидать этот пост в какие либо сообщества, ибо по тематике он не подходит ни к одному сообществу, поэтому я бы хотел попросить вас репостнуть этот пост друзьям, что бы об этой проблеме узнало больше человек.


Скорее всего большинство из вас знает такой сайт, как мракопедия, кто не знает поясню. Не надо искать этот сайт сейчас, даже если вы его найдете открыть не сможете, только через Tor. Мракопедия была очень хорошим крипи-рессурсом (сайтом со страшными историями), с огромным количеством крипоты. Я туда зашел первый раз, наверное в 2015 году, но периодически стал туда заходить в сентябре прошло года. На этом сайте была полная свобода слова и можно было ничего не боясь сказать малолетнему графоману, что его "рассказ" не лучшее произведение во всем мире, а срань.


-Что же произошло? - спросите вы меня. Дело в том, что 2 августа 2019 года этот ресурс был внесен РКН в черный список сайтов и соответственно заблокирован на территории РФ. Тем, кто читает страшные истории повод может показаться ебнутым, коим его считаю и я. Дело все в пасте под названием "Домик с красной крышей", а именно из-за следующей цитаты, в которой девушка (протагонист) заявляет, что была в коме и нет там никакого света в конце туннеля, она фактически просто закрыла глаза, а открыла на неделю позже в больнице под капельницей. Вот собственно цитата: "Мне доводилось лежать в коме в детстве, и нет там никаких коридоров, ведущих к свету, голосов и прочей ерунды. Просто как крепкий сон, очухиваешься — и будто на минутку прилег, а вокруг больница, все рыдают и говорят, что ты валялся три недели. Тот еще сюр. Не веришь, анон, — иди ударься башкой об стену или п@д автобус прblг*и, может, тебе тоже повезет испытать это ни с чем несравнимое чувство. А можешь просто спать лечь, суть та же." (Зацензурил, что бы этот пост не удалил великий РКН). Именно часть с автобусом показалась работникам РКН, как призыв к совершению этого действа, а соответственно расценена, как пропаганда к суициду.


Я на самом деле и не знаю почему прицепились именно к этой истории, ведь, я уверен, среди крипипаст есть не мало историй, в которых призыв к суициду виден гораздо отчетливее.


Историю с Мракопедии удалили, но сайт так и не был разблокирован.


Я не знаю ребята, повлияет ли этот пост хоть на что то, но мне горестно смотреть, как сайт, которому я всячески помогал на протяжении года блокируется. Хотел бы попросить вас репостнуть этот пост друзьям, возможно таким образом мы привлечем внимание других людей к этой проблеме и что то решим, все таки ни для кого не секрет, что немало историй с сообщества Creppystory публиковались сначала на той самой Мракопедии.


Хоть я никогда и не пользовался хештегами, но возможно они тоже чем то помогут. Предлагаю всех неравнодушных использовать данный хештег - #МП_Живи возможно это на что то повлияет.


Заранее большое спасибо за понимание.

Показать полностью
138

Вечная мерзлота

Железная дорога Тобольск — Новый Уренгой.


Поезд стоял в Тобольске долго, больше двадцати минут, но Зимин всё равно чуть не опоздал на посадку. На подъезде к вокзалу такси закрутило на скользкой дороге, водитель коротко и хрипло вскрикнул, выкручивая руль, — машину юзом повело на фонарный столб. Зимин будто оцепенел и тупо смотрел, как приближается тёмная полоса, готовая вмяться в бок автомобилю, и пассажира вмять, и… Таксист в последний момент чудом вырулил. Тормоза взвизгнули, и машина со скрежетом припечаталась к высокому бордюру.


— Чёрт. Вот чёрт, — Зимин задрал рукав пальто и уставился на часы. Пытался убедить себя, что волнуется, опаздывая на поезд, а не из-за того, что перед глазами у него до сих пор маячил приближающийся столб. — Ехать дальше сможем?


Водитель хлопнул ладонями по рулю и сочно выругался. Потом вытянул из кармана телефон и стал неуклюже тыкать в него. Толстые волосатые пальцы ходили ходуном.


— Понятно. — Зимин вытащил кошелёк, бросил на приборную панель двести рублей и полез наружу. Хорошо хоть багажа нет — сумка с ноутбуком и сменой белья не в счёт. Побежал к вокзалу по пустому утреннему тротуару.


Проводница последнего вагона ещё не успела махнуть флажком, когда он подлетел и, задыхаясь, хватая морозный воздух раскрытым ртом, стал вытаскивать смятый билет.


— Да потом покажете, запрыгивайте!..


Ещё полчаса он шёл до своего вагона почти через весь поезд, то и дело останавливаясь в тамбурах и прикладывая ладонь к груди. Сердце всё никак не унималось, колотилось, рвалось наружу. Успел-успел! Или нет? Спасся-спасся! Выжил-выжил!


— Выжил, — пробормотал Зимин и хрустнул пальцами. Прижался лбом к грязному холодному стеклу. За окном бежала заснеженная тёмная равнина в жёлтых пятнах редких фонарей. Посветлеет часа через три, не раньше… Сердце снова ёкнуло и затрепыхалось. — Ладно-ладно, — успокаивающе пробормотал Зимин. — Сделаю доброе дело. Помогу кому-нибудь. За чай заплачу вдвое. Завалюсь спать до вечера. Буду тих и приличен. Идёт?


Вкупе оказался всего один сосед, уже проснувшийся. Сидел около столика и со звоном мешал бледный чай в стакане. Близоруко щурился, глядя, как новый попутчик устраивает сумку под сиденье и стягивает пальто. Потом потянул ладонь для пожатия:


— Илья.


— Зимин.


— Так официально?


— Привык, — Зимин пожал плечами. — Меня и пациенты все так зовут…


— Вы врач?


— Не совсем. Головопатолог.


Обычно на такое представление реагировали смехом. Или хотя бы вежливой улыбкой.


Илья же нахмурился и серьёзно кивнул. Снова наклонился к чаю, нахохлившийся, как больная ворона.


Вернулся к разговору он ближе к полудню.


— Психиатр, значит? — спросил, будто не было между фразами ста километров пути, позднего рассвета и маленькой станции с гордым названием «Юность Комсомольская».


— Психотерапевт, — поправил Зимин и выглянул из-за края газеты.


— Должно быть, в поездках тишину любите? Достали вас разговорами?


— Ну почему же. Интересная беседа всегда лучше молчания. К тому же, — он поёжился. Из приоткрытой двери тянуло сквозняком. Вагон был старый, и через деревянные потрескавшиеся рамы просачивалась декабрьская стынь, — я люблю слушать. Иначе давно ушёл бы из профессии.


«Ты обещал помочь кому-нибудь», — ёкнуло в груди.


«Да, помню», — досадливо поморщился Зимин.


— С чужими иногда проще разговаривать, чем со своими. Мне вот совсем не с кем поделиться было, — Илья криво улыбнулся. — Но я это потом понял. Дорога немного проясняет голову. Я ведь сначала обрадовался, что еду один…


— Издалека?


— От самой Москвы. А потом расстроился. Думал, что получится поболтать. Ну в Нижнем села парочка — хотя они друг другом были заняты, знаете, глубоко так, на все сто процентов от остального мира — и я не стал их беспокоить. В Екатеринбурге сошли. Потом к проводникам зашёл… но они уже выпивали, да и вообще, что они поймут? А теперь вот вы.


— Теперь я.


— Хотите грустную историю послушать? Под пиво?


— Лучше под обед. Есть тут вагон-ресторан?


Заказанный из ресторана обед был невкусный: гарнир пресный, недосолённый, мясо жёсткое. С другой стороны, горячее лучше сухомятки.


— Итак? — Зимин отложил вилку в сторону, сложил ладони домиком и осторожно опёрся на них подбородком. — Я слушаю.


— Жена мне изменяет. — Илья покачал перед лицом сплетёнными в замок пальцами. Костяшки побелели. Суставы хрустнули в такт стуку колёс. — Я точно знаю. Каждую неделю бегала к нему на свидание. А потом и вовсе сбежала. Теперь возвращать её еду. И думаю — может, зря?


— С этого места подробнее, — Зимин откинулся к стене, устраиваясь поудобнее.


— Вы понимаете, — Илья подался вперёд, расцепил руки, уронил ладони на колени, потом суматошно замахал ими, будто не зная, куда девать. Потянулся к двери и плотно прикрыл её. — Она… Мы давно уже вместе… В общем, началось это с полгода назад.


∗ ∗ ∗


В раковине кисла не мытая три дня посуда. Из полуоткрытого шкафа на пол вывалились книги. Журналы валялись на диване, в углу, на полках разноцветными кляксами, один выглядывал из-под кресла. И на всём — толстый слой пыли, как будто здесь не жилая квартира, а заброшенный чердак.


Она кругами бродила по комнате, механически приподнимая длинную юбку, когда приходилось переступать через упавший стул. Стул упал ещё утром.


— Может, хватит? — Илья не выдержал, выбрался из-за стола, шагнул к ней и схватил за плечи. Она дёрнула головой, будто просыпаясь, посмотрела на него удивлённо. Вытащила изо рта прядь волос, которую жевала всё это время.


— Что?


— Что?! — Илья сорвался на крик. Если порох долго и тщательно сушить, с каждым днём он вспыхивает всё быстрее и легче. Без осечек. Жена была лучшим сушильщиком пороха из всех, кто встречался ему в жизни. — Ничего! Именно что ничего! Я специально провёл эксперимент — не загружал посудомойку, не заправлял за тобой кровать, не убирал книги… Не убирал этот чёртов стул!


Он яростно пнул деревяшку.


— И что? — Она смотрела сквозь длинную рыжую чёлку, склонив голову. Тупо моргая. Не человек, а кукла. Долбаная кукла, не способная даже убрать за собой. Она лишь ходила туда-обратно, пока завод не кончится, а вечером молча валилась на кровать и вяло отталкивала, если он пытался её обнять.


— Что происходит? У тебя депрессия? Или вегето-что-то-там? Надо к врачу? Скажи — пойдём! Хочешь гулять? Давай съездим куда-нибудь!


Она отцепила от себя его пальцы, один за другим, медленно и показательно лениво, больно вцепляясь ногтями в кожу. Потом улыбнулась — одной стороной рта, гаденько, искусственно, будто делая одолжение.


— Знаешь, как в песне? Ничего. Я. Не. Хочу.


∗ ∗ ∗


— Я как-то пропустил момент, когда у неё началась эта дурацкая прострация. Знаете как бывает. Вроде всё нормально, ты приходишь домой в девять вечера с работы, привет-привет, ужинаешь перед компьютером, смотришь фильм или там играешь в игру, а потом уже два часа ночи, а наутро рано вставать. Нет времени на все эти рассусоливания, разговоры об отношениях, «расскажи, о чём ты думаешь»… Она всегда была не очень многословной, и я сначала не заметил. А когда заметил…


— Дайте я угадаю. Потом ваша жена пошла к психологу, он вытащил её из депрессии, а заодно оказался весьма интересным мужчиной, и она…


— Если бы, — Илья хрустнул пальцами. — Нет, она сначала уехала. Теперь я думаю, какого дьявола не поехал с ней…


Зимин рассеянно смотрел в окно. Снежная равнина к полудню не побелена, а стала мертвенно-серой — и складчатой. Будто на землю накинули гигантскую застиранную скатерть и расчертили её узкими овражками и цепочками следов.


«Уеду, — который раз подумал Зимин. — На юг, только на юг. Жить тут зимой становится положительно невозможно».


∗ ∗ ∗


Сентябрьский дождь моросил день за днём, и листья прилипали к асфальту жёлтыми плевками. Проснуться на работу казалось абсолютно немыслимым, выбраться из-под тёплого одеяла — ещё сложнее. В доме ещё не топили; стуча зубами от холода, Илья первым делом шлёпал на кухню и врубал электрический чайник, ругая сквозь зубы панельные хрущовки и ранние сентябрьские заморозки.


— Я уеду. — Обычно жена валялась в постели до полудня, завернувшись в одеяло с головой, поэтому Илья чуть не выронил кружку с кипятком, когда она внезапно оказалась на пороге кухни у него за спиной. — Сегодня.


— Куда это? — Язвительной интонации не вышло. Вопрос получился глупый и чуть растерянный.


— Домой, к родителям.


— Ты…


— Прости, надо было съездить раньше.


Она подошла и прижалась лицом к его спине.


— Может, тогда станет лучше. Помнишь, ты спрашивал, чего мне хочется?


— Конечно! — Он обернулся, крепко обхватил, прижал к себе её острые локти, спутанные волосы, мятую тёплую пижаму. — Конечно…


Сначала он радовался, помогая ей собирать вещи. Собирать — громкое слово, пришлось всего лишь бросить в рюкзак джинсы и свитер, притащить из ванной зубную щётку, распечатать маршрутную квитанцию. Потом, когда она уже садилась в поезд — почему не на самолёт? От Москвы до Уренгоя ехать больше двух суток, но она отнекивалась, мотала головой, утверждала, что боится летать, а стук колёс помогает упорядочивать мысли, — Илья будто споткнулся. Поймал себя на ощущении, что вся эта радость, и показная деловитость, и «милая, не забудь ключи и бумажные платки» из-за того, что он просто рад избавиться от жены. Эдакая радость облегчения. Хотя бы какое-то время никто не будет слоняться по комнатам, лежать лицом к стенке, тихо всхлипывая во сне. Не будет часами стоять у окна, всматриваясь в дождь. И не будет повторять раз за разом это кукольное «не-хо-чу».


Он чуть не бросился следом по перрону. Пожалуй, и бросился бы — но в последний момент жена обернулась, и Илья снова поймал в её глазах выражение безразличия. Блестящую пустоту. Он поглубже сунул руки в карманы и тупо зашагал обратно, к метро, пиная листья.


∗ ∗ ∗


— Я понимаю, если бы она была с юга. Краснодар там или Одесса. Тогда можно было бы хвастаться. Но нет, она каждый раз находила возможность ввернуть при всех — и желательно, чтобы компания побольше, — мол, в Москве зимы отвратные, зато у неё на родине…


— Уфф, — Зимин понимающе закивал. Ухватил со столика кружку с ещё тёплым кофе. Порылся под сиденьем, добыл оттуда пакет арахиса в шоколаде. Кивнул на него — угощайтесь.


— Новый, мать его, Уренгой! Самый что ни на есть север. Морозы под пятьдесят, вечная мерзлота под боком, дома-коробки, здание Газпрома — единственная радость. Зато снегу по пояс, да. С сентября по май. Вот сейчас у нас март на дворе, да? И в окне сугробы выше крыши. Не весна, а хрен знает что!


— Не слишком хороший город… — осторожно согласился Зимин. — И лучше в него летать, чем по железке. Намного лучше.


— И я о том же!


— Что же она там, в гостях, делала? На лыжах каталась?


— Не знаю. Но вернулась она… Не она, в общем.


∗ ∗ ∗


Вернулась она через месяц без предупреждения.


Он приехал с работы и обнаружил жену на кухне: та жарила мясо на воке и насвистывала под нос монотонный мотивчик. В такт свисту раздавался еле слышный звон. Илья сначала не понял, что в ней изменилось, потом увидел пять косичек, выползающих из-под короткого каре. На каждой — крохотный колокольчик: четыре металлических, один — стеклянный.


У неё был насморк и температура, горячие руки, губы и лихорадочно блестящие, живые, совсем не кукольные глаза. Она смеялась, шлёпала его по спине кухонной варежкой, рассказывала, как там поживают «все: и Лиза, и Катька, и Серёжа с Максом…» И ночью впервые за полгода сама подобралась к Илье под бок, осторожно подышала в ухо и скользнула рукой под одеяло.


Она привезла из дома кучу фотоальбомов и видеокассет, забрала у знакомых древний похрипывающий видеомагнитофон и принялась целыми днями смотреть старые плёнки. Когда Илья подсаживался к жене на диван, она передёргивала плечами, начинала пихать его в плечо, смешно злилась и ставила кассету на паузу.


— Жадность, жадность, — шипела она. — Не хочу делиться.


— Чем?


— Кем. Ты же не знаешь их…


Илья и вправду не знал всех этих лиз, кать и максов. Да, впрочем, и не хотел знать. Он пробовал смотреть записи тайком, когда жена была в ванной, и не обнаружил ничего предосудительного.


Общие дни рождения. Самый скучный жанр типичного хоум-видео, когда оператор навеселе, картинка под углом в тридцать градусов, гости ржут, именинник в лучшем случае задувает свечки на торте, а в худшем уже перебрал и лежит где-нибудь в уголке квартиры, заботливо обложенный подарками. Жена на этих видео была совсем другая, не похожая на себя: в рубашках или свитерах под горло, с длинными тусклыми волосами, тихая, серьёзная и настороженная. Будто тогда в ней пряталась свёрнутая пружина, которая только потом развернулась и «расплескалась» в разболтанность движений, визгливые нотки голоса при ссорах, короткую ярко крашенную стрижку и нервный тик.


Илья не знал её другой. Да и не хотел знать. Встреть он её на одном из этих праздников… пожалуй, не подошёл бы знакомиться.


Когда он в шутку попытался поделиться этой мыслью с женой, она страшно надулась и даже порывалась тем вечером спать отдельно, на диване. В обнимку с пультом от видеомагнитофона.


∗ ∗ ∗


— И только неделю назад я выяснил, что вовсе не в гости она тогда ездила. И не к родным. А… по делу.


— Серьёзному? — Зимин улыбнулся.


— Серьёзнее не бывает. Она сняла со своего счёта два миллиона… я и не знал, что у неё такие деньги лежат. Выписку нашёл, когда по ящикам её стола шарил.


— Доказательства искали?


— Искал. И злился. И так… — Илья махнул рукой. — Там её вещи остались. Понимаете?


— И что с теми двумя миллионами?


— Потратила там, в Уренгое! Или отвезла… ему! Купила…


— Ему? Или его? Вы думаете, человека можно купить за два миллиона?


— Миллионеры, что ли? — Дверь отъехала, в купе заглянула краснощёкая проводница с прилизанным каре. Хохотнула. — Сургут через полчаса. Стоянка длинная, туалет закрываю.


Илья кивнул. Проводница мялась на пороге, не уходила.


— Будьте добры, принесите нам ещё кофе. И чаю, — Зимин неискренне улыбнулся и полез в карман за купюрой. — И сдачу можете оставить себе.


∗ ∗ ∗


— Мне нужны деньги.


В конце февраля Илья спросил, почему жена не носит кольцо с бриллиантом, подаренное на годовщину свадьбы. Она замялась на секунду, сцепила ладони, скрытые длинными рукавами свитера, и чуть слышно пробормотала:


— Я продала его. Мне были нужны деньги.


— Что? — На секунду он подумал, что ослышался.


— Мне нужны деньги, — она подняла глаза и посмотрела на него внимательным сухим взглядом.


Он сразу не нашёлся что ответить, просто стоял и думал, как же её испортила зима. Вымыла из неё все краски, превратила в себя из прошлого, в ту самую серую тень с напряжённым лицом. Жена перестала краситься и, когда чуть отросли корни, подстриглась под мальчика — собственные волосы у неё были мышино-серого цвета. Косички остались, но с каждым месяцем с них пропадало по колокольчику, две недели назад исчез последний — стеклянный.


Сначала Илья шутил «о потерях с пугающей периодичностью». Но она в ответ на эти шутки морщилась, отворачивалась и уходила в себя. Поэтому он перестал.


Но — странно — несмотря на эту тусклость, жена ни на секунду не возвращалась в то самое дурацкое безразличное состояние. Упавшие стулья исправно убирались, книги стояли на полках в образцовом прядке, на кухне вечером скворчало под крышкой и упоительно вкусно пахло, а на старом видеомагнитофоне не было ни одной пылинки. И главное, никто в доме не плакал. До сегодняшнего дня Илье даже казалось, что всё в порядке.


— А попросить — не судьба?


— Ты бы поинтересовался, на что.


— Ну так я сейчас спрошу — на что? — Порох исправно вспыхивал. Как и раньше.


— Не твоё дело, — она резко развернулась и выбежала из комнаты. Что-то звякнуло.


∗ ∗ ∗


— И вы стали контролировать её расходы, так?


— Так. — Илья смотрел чуть в сторону, мимо Зимина. За окном, несмотря на мороз градусов под сорок, бродили неизменные бабки, предлагающие купить «курочку, картошечку, ещё совсем горяченькую…» Это донельзя противное, скользкое «контролировал расходы жены». Когда он делал ей предложение, он ни на секунду не сомневался, что их пара никогда не будет похожа на другие… никаких истерик, ссор, непонимания, грызни из-за денег, конфликтов с родственниками… Вот дурак. Господи, каким же дураком он был. Хотя… Хотя бы с родственниками её никогда не общался. И то хлеб. — Это было несложно — контролировать. Последние два года она не работала, больше рисовала свои картинки… Покупали их редко. Брала деньги у меня. И…


— И?


— Она стала продавать украшения, потом одежду. До смешного доходило: как-то я вернулся чуть раньше и застал дома какого-то типа, которому она продала стиральную машину. Зачем ей это, не признавалась. Потом заговорила о том, что нужно разводиться и делить квартиру. Меня это выбесило.


— Неудивительно.


— Мне показалось, что она кого-то содержит. Или её шантажируют. Но скорее первое.


— Давайте начистоту. — Зимин вздохнул и, потерев щёки, на секунду стал удивительно похожим на усталого, потрёпанного жизнью бульдога. — Вы до сих пор не сказали мне, почему так уверены в его существовании.


∗ ∗ ∗


— Я не люблю тебя! — Она не просто уронила тарелку на пол. Швырнула её с размаху так, что осколки и горячая лапша разлетелись по стенам. — Ненавижу!


— Почему мы не можем помириться? Попробовать начать снова? — Порох уже тлел. Но… мужчина на то и мужчина, чтобы держать себя в руках. Илья и держал, сжимая порез на предплечье — один из осколков оказался более метким, чем остальные.


— Потому! Потому что ты — не моя история!


— Да? А кто же твоя история? Есть такие?


— Не поверишь — есть! — Она непроизвольно дёрнула головой — в ту сторону, где на полке громоздились старые кассеты.


— В твоём прошлом? В твоём замечательном, охренительном, обалденном прошлом, среди всех этих тупых друзей, ни один из которых почему-то и открытки на день рождения тебе не присылает, есть кто-то, кто лучше меня? Есть такой человек?


— Есть. — Она как будто погасла. Отступила на шаг, опустив плечи. Почти прошептала: — Есть. И я… я не могу без него.


Дальше было совсем некрасиво. Она собирала вещи, Илья хватал её за руки, оставляя синяки. Она рвалась уйти прямо ночью, в никуда… «в гостиницу, к подруге», он загораживал дверь и орал, не думая о соседях, что никуда не отпустит. Она сползла по стенке, села на пол в коридоре и беззвучно плакала, раскачиваясь взад-вперёд. Потом уползла спать на диван, пообещав остаться.


И ушла наутро, дождавшись, когда Илья напился и уснул.


∗ ∗ ∗


— Сначала она поселилась у подруги. В Митино. И каждый деть, чёрт побери, каждый… день бегала к нему. Я пытался следить за ней. Но она как будто чувствовала. Всё время оглядывалась. Путала следы. И у меня не получилось.


— Илья, — Зимин высыпал в кружку с кофе три ложки сахара и стал его размешивать, противно звякая ложечкой. — Это, конечно, не моё дело и не вполне относится к сюжету, но…


— Спрашивайте, конечно.


— Не моё дело, повторюсь. Но скажите, почему вы никогда не называете её по имени?


— Не знаю, — Илья зажмурился и прижал подушечки пальцев к векам. — Не сложилось у нас как-то… с именами. Ей страшно не нравилось, когда я звал её Валей. Даже не то что не нравилось… Она и не отзывалась даже, говорила, что не привыкла. В детстве её звали Тиной… а мне как-то глупо казалось. Как русалка. Или это, Канделаки. Тьфу.


— Тьфу, — дунул Зимин на горячий кофе. Закашлялся. Сделал бодрый вид, но глаз всё равно предательски дёргался. — И что, нашли вы, к кому ходила ваша русалка?


— Я нанял частного детектива. Как в кино. Совсем головой тронулся, да?


— Ну почему же, — Зимин кашлянул в рукав, поднялся. — Сейчас вернусь. Извините.


Он прошёл до конца коридора, хлопнул тамбурной дверью.


Встал у окна, успокаивая дыхание. И что, спрашивается, накатило? Мало ли Валентин на свете. Или Валентинов.


«Не всех их в детстве звали Тина. Или Тин, — снова некстати шепнуло сердце. — Некоторых только».


— Это совпадение, — упрямо пробормотал он, мелко постукивая костяшками по холодному металлу. — Сов-па-де-ни-е.


— И что же дальше? — спросил он через десять минут, вернувшись.


— Детектив письменный отчёт прислал. Как в лучших домах Англии. Я вам даже зачитать его могу, всё равно с собой таскаю его, просматриваю долгими зимними вечерами. — Илья криво улыбнулся и вытащил из кармана джинсов мятую распечатку. — Хотите приобщиться к высокому слогу?


— Вай нот, — пробормотал Зимин.


— «Полагаю, ваша жена попала в лапы секты, выманивающей деньги из людей со склонностью к обрядовому сознанию»… ишь, как загнул, а? «Или шизофреников. На их сайте — вот адрес, ознакомьтесь — утверждается, что если душа, оторвавшаяся от тела, почувствует себя плохо, то эти прекрасные люди готовы помочь. За несколько сотен тысяч они готовы перезахоронить тело поближе к душе и поддерживать связь между ними. Суммы за поддержание связи называются тоже значительные. По результатам слежки могу сказать — жена ваша ходит на кладбище. Иногда — на собрания секты. Ищите жену среди них. И мыслите позитивно. Это не любовник».


— Неплохой стиль официального отчёта, — Зимин сглотнул.


— И не говорите.


— Но вы не поверили.


— Это же бред! — Илья фыркнул. — Во-первых, двадцатый век на дворе. Походы на кладбище, магия… Я бы заметил по ней. Я бы не женился на ненормальной. Я решил, что она просто дала детективу больше денег, чем я.


— Не находите, что это ещё больше попахивает киноштампами?


— Не нахожу.


— И что дальше? — Зимин сцепил пальцы в замок, чтобы скрыть дрожь.


— Я выследил её подругу. Припёр к стенке. Стал выспрашивать. Она сказала, что у жены кто-то только что умер… здесь, в Москве… и она буквально неделю назад повезла тело на поезде в Уренгой. Я не поверил.


— Почему?


— Да не было у неё никого в Москве! Когда мы познакомились, три с половиной года назад, она только что приехала с Севера и никого в городе не знала! Все там! Никого здесь, кроме меня!


— Не кричите так, — Зимин скрипнул зубами. За окном свинцовели сумерки.


— Я бы не кричал, если бы все они не сговорились меня обманывать. Вы знаете, что мне по телефону её мать сказала? Знаете, а?


— Не знаю.


«Знаешь, — стукнуло сердце. — Всё ты знаешь».


— Я ведь даже телефона её не знал. Нашёл по фамилии в телефонном справочнике. И начал обзванивать. И раз на третий меня спрашивают: кого к телефону? Валентину, говорю. Извините, отвечает мне её мамаша. Или не знаю кто, седьмая вода на киселе. Извините, блеет несчастным голосом. Никак не могу Валентину позвать. Умерла она, три с половиной года назад умерла. Ну не суки, а?


— Суки, — безразлично кивнул Зимин и стал мешать кофе, уже не слушая, как Илья доберётся до Уренгоя и всем там покажет. И особенно тому, из прошлого, которого его жена внезапно, погостивши в родных местах, очень полюбила. Или она его и раньше любила? Привезла с собой… деньги на него тратила. А потом небось за ним и уехала, потому что тот в Москве не прижился. С-с-скотина он.


«Она», — хлюпнуло в груди.


«Заткнись», — выдохнул Зимин.


∗ ∗ ∗


Ближе к одиннадцати вечера, после остановки в Ханымее, Илья задремал, предварительно получив заверения от собеседника, что история печальна, но банальна… Заверения и немного сочувствия. Не какого-то там психотерапевтического, а искренне человеческого.


Зимин приглушил верхний свет в купе, но не лёг. Продолжал сидеть, уставившись в окно. Под рельсами перекатывалась вечная мерзлота, километры упокоенной земли, укутанные в иней и снег. Под этим стылым одеялом лежали с доисторических времён мамонты, олени, целые собачьи упряжки, когда-то вмёрзшие в лёд… Идеально сохранившиеся, целые: наверно, если откопать их и согреть на жарком солнце — они проснутся и побегут дальше.


Дверь в купе скрипнула.


Зимин скосил глаза. У него тут же свело шею, пронзило острой болью — до крика, — но кричать не получалось, в рот будто натолкали ваты. Нет, не ваты. Снега. Зимин зажмурился, потянулся руками к горлу. Зачем-то сжал его. Раз, другой.


Не помогло. В снежной вате утонул не только голос — пропало дыхание.


Зимин стал заваливаться на бок, неловко засучил ногами, сбивая коврик на полу неровными складками.


Сердце забилось противно, мелко-мелко, закололо под рёбрами и отдалось тупой болью под ключицу. Вдохнуть, надо вдохнуть, хоть раз. Но как? Он ударился щекой о столик и открыл глаза.


На соседнюю полку, рядом с мирно сопящим Ильёй опустилась девушка в тёмном свитере с высоким воротом. Тихо звякнули колокольчики. Сквозь голову девушки, отрезая скулу от лица, просачивался свет из коридора. Она внимательно посмотрела в лицо Зимину, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому.


Тот хрипел и драл горло, оставляя под ногтями кровавые полоски и клочки кожи.


— Тебе привет от брата, — прошептала Тина.


∗ ∗ ∗


В конце семидесятых на месте Нового Уренгоя ещё был посёлок. Бараки, времянки, первые наспех построенные приземистые дома… Взрослые занимались геологоразведкой и метеонаблюдениями, а дети вечно мёрзли, болели и путались под ногами. Все, кроме Тина. Брат Зимина не только летом, но и зимой обожал лазить по окраинам, заглядывать под старые вагончики, расспрашивать старожилов, ковыряться в бумажках — даже не умея читать, он ухитрялся выискивать там какие-то схемы, чтобы искать сокровища. От дошкольного детства у Вали — Валеры Зимина — сохранилось одно и то же повторяющееся десятки раз воспоминание.


Он лежит дома. Холодно. Чадит керосиновая лампа. Саднит больное горло. Тин деловито шуршит бумажками, завернувшись в одеяло около стенки. Потом шепчет:


— Пойду клад искать. Никому не скажешь?


— Никому! — мотает головой Валя.


Тин шуршит в ночь. Возвращается под утро. Холодный, как ледышка, лезет под одеяло, под бок к брату.


— Нашёл?


— Нет! Завтра пойду…


Однажды брат вернулся неправильный.


— Нашёл? — Валя не сразу понял, в чём подвох. Это потом он что-то осознал, сопоставил… а пока заговорил с этим, как будто оно было Тином.


— Нашёл, — вернувшийся взамен брата, выглядящий как брат, опустил на пол толстую стопку бумаг, несколько папок, покрытых инеем. От них тянуло гнилью и сладковатым, тошнотворным запахом.


— Это… сокровище? — Валя даже забыл на миг о больном горле.


— Ещё какое, — незнакомо, по-взрослому ухмыльнулось… ухмыльнулся Тин.


∗ ∗ ∗


От этого воспоминания Зимин даже на секунду забыл о кончившемся воздухе. Дёрнулся ниже, нырнул под стол и протянул руку к ноутбуку… нет его, пропал! Со всеми данными из тех папок… В порядке, с выводами, с версиями. Про три года, и про то, как этот срок сложно продлить, и как это… этот Тин, или Тина, или кто бы то ни был из живущих взаймы, рыдает по прошлому. На мёртвой дороге умели поднимать людей, но не учили жить вперёд. Зачем? Пусть работают, пусть строят.


— Думаешь, тебе поверят? — Девушка сидела, покачивая скрещёнными ногами в такт колёсному ритму. — Не сочтут сумасшедшим? Вон Илья никому не верил. И не поверил бы. Он думал, что у меня любовник, без которого я не могу. А я не могу без себя. Вот ты, Валя… сможешь без себя?


Вместо снежной ваты во рту оказалась раскалённая смола. Теперь Зимин не просто задыхался: в лёгкие и желудок текла жидкая боль. Вцеплялась во внутренности, закручивала их, превращала в тлеющие угли. Живот будто наполнялся жаром и пеплом. Зимин свалился на пол и, корчась, пополз к двери.


Вагон тряхнуло, и купе захлопнулось, отрезав луч света из коридора.


∗ ∗ ∗


Валя ехал в лагерь на Чёрное море — на самое настоящее море! Туда, где тепло, и юг, и даже обещали настоящую черешню… Что это такое, Валя не знал, но очень хотел попробовать.


Тин — ссохшийся и осунувшийся, то и дело перхающий гноем — оставался дома. Родителям он не по-детски серьёзно доказывал, что не вынесет дороги. Вале сказал прямо:


— Мне уже от тела далеко не отойти. Мутит.


Ещё давно, через неделю после того, как был найден «клад», Тин сводил брата к месту своей гибели. Они прошли по длинному извилистому оврагу, влезли в едва приметный лаз и спрыгнули в комнату с бетонными стенами. На одной из них висел плакат «Трансполярная магистраль: Салехард — Игарка». Тин — новый Тин — протянул руку и показал на себя старого, придавленного железной балкой на проходе в соседнюю комнату.


— Вот, — пробормотал он, будто это всё объясняло.


— Вот, — прошептал Валя. Смысл этого самого «вот» он понял, уже учась в институте, разобрав записи мёртвой лаборатории по косточкам. Восемьдесят тысяч заключённых. Сорок миллиардов рублей. Километры рельсов по вечной мерзлоте и вместо шпал — трупы. Когда «шпалы» в этом аду начали оживать, кто знал, что эксперимент над смертью вырвется на свободу и начнёт расползаться всё дальше и дальше от трансполярной?..


Позже, вернувшись с моря, он не застал брата дома.


— Пропал, — вытирала слёзы мать.


— Сбежал, негодяй, — коротко брякнул отец.


«К телу вернулся», — шепнул Валя. Именно тогда у него появилась привычка разговаривать с самим собой.


∗ ∗ ∗


Перед глазами у Зимина плыли багровые круги. Он уже не чувствовал тела, не помнил себя, не ощущал ничего, кроме всепожирающей дикой боли.


И только голос Тины шелестел вокруг него, не давая до конца раствориться в плавящем мясо и кости пламени.


— Я любила его. Понимаешь? Любила. И хотела остаться. Забыть про прошлое. Платила шаманам, бабкам, сектантам… деньги кончались. А он не понимал. И я сорвалась. Вернулась к себе. И всё равно плачу. Раньше платила, а теперь плачу. Думаешь, сколько он меня будет искать? День? Неделю? Доведёт моих родителей до слёз? Поверит им? Как ты думаешь?


Сердце Зимина ёкнуло в последний раз и остановилось.


— Илья тоже тебя любил, — буркнул он, поднимаясь с пола. Отряхнул колени. Морщась, потянул волос из-под ногтя. — Не как ты его, но всё же… Не рыдай.


Бывший головопатолог сошёл с поезда в Пурпе и уселся на вокзале ждать состава в южном направлении, к черешне.


Утром в вагоне включили радио. На удивление, из скрипучего приёмника звучало не диско десятилетней давности и не «Белые розы», а свежие новости.


Проводница шваркнула на столик стакан с чаем и удалилась к себе, шипя «сошёл раньше и бельё не сдал… самый умный, к-козёл».


Илья звенел ложечкой, щурясь от головной боли.


— Авария на привокзальной площади в Тобольске, — деловито вещал диктор. — Водитель такси не справился с управлением и врезался в фонарный столб. Водитель погиб на месте, пассажир к вечеру скончался в реанимации от полученных травм.


Илья допил чай и стал собирать вещи. В окно он старался не смотреть — в рассветных сумерках почему-то казалось, что от подножия железнодорожной насыпи, из-под снежного одеяла расползается чёрная гниль. Илье даже казалось, что он чувствует на губах сладковатый привкус, хотя… он же не клал сахар в чай?


Автор: Александра Давыдова

Мракопедия (с)

Показать полностью
62

Скрежет ложек

В детстве, когда мне было одиннадцать, я часто просыпался ночью от скрежета ложек. Такого нудного, скрииип и пауза, и так по кругу. Я был достаточно нервным ребенком и порой не мог заснуть даже от тикания часов или из-за света красной лампочки, указывающей расположение выключателя в кромешной темноте, так что скрежет меня буквально убивал.
Впервые я заметил его через несколько недель после переезда в нашу новостройку. Первые часы я пытался как-то смириться и заснуть. Потом, когда терпение лопнуло, всё же решил высунуться на кухню и попросить не шуметь вернувшегося с ночной смены отца. Тёмная кухня встретила меня тишиной, а заспанный отец явился туда только после того, как я осмелился зажечь свет и как следует осмотреться.
Родители, к слову, этот шум игнорировали. Их восприятие рассказанного мной варьировалось от "тебе просто кажется, я ничего не слышу" до "наверняка это что-то шумит у соседей". Первых соседей в подъезде я, кстати, так и не застал.
Пару раз я пытался оставить свет на кухне включенным, но это отсрочивало моё пробуждение на час или два, а утром я получал нагоняй за то, что не берегу электричество и что лишний раз гоняю взрослых по ночам его выключать.
То, что я совсем не высыпался, начало сказываться на моих отметках и ближе к окончанию второй четверти, после посещения школьного психолога, я попал на диспансерный учёт. Под выписанными таблетками (с моим состоянием долго не церемонилсь - таково было состояние психотерапии в стране), я наконец-то начал засыпать даже под ненавистный шум, однако он не оставлял меня и во сне. Чаще всего мне снился маленький, едва различимый в полумраке человечек, который бегает по кухне и трёт одну ложку о другую.
Думаю, все в моём возрасте любили почитать книжки из серии "Чёрный котёнок". На волне вдохновения я тоже решил поиграть в детектива. Для начала, пока родители были на смене, я отыскал все столовые приборы в доме и методично подобрал из них пары, взаимное трение которых давало похожий звук. Таковые - это были две пары чайных ложек, я разлучил и спрятал в разные тайники дома - одну - в большую кофейную банку на антресоли над кухней, другую - за зеркало в родительской комнате, третью - запер в электрический щиток, а последнюю - как сейчас помню, бросил в междверную щель бельевого шкафа нашего старого серванта, что стоял запертым на балконе.
Я еле дотерпел до наступления ночи. В 22 часа, когда обычно раздавался первый скрежет, ничего не произошло. Сгорая от нетерпения я подождал еще 15 минут. Мне показалось, что-то щёлкнуло в щитке. Осторожно я вышел в коридор, ко входной двери. Никого. Ложка на месте. Прошёл в сторону родительской спальни. Большого труда стоило мне пройти мимо тёмного зеркала. Суеверия живут совсем рядом с тобой, пока ты мал. Я подошёл к кухне. Из-под шторки, закрывающей нишу антресоли, выглядывала маленькая, почти детская рука. Мне стало не по себе. Я не очень внимательно осматривал антресоль и там могла оказаться моя забытая детская игрушка. Я потянулся к руке и схватил её. Неведомая сила потянула меня вглубь. Мое лицо будто оплела зановеска - а может кто-то прижимал её специально, - и я не мог дышать, не то что кричать о помощи. Барахтаясь, я попытался ногой задеть кухонный выключатель, ведь тварь всегда пропадала, когда горел свет. Наконец, мне это удалось, но темноту ничто не рассеяло. Я с ужасом осознал, что должно быть повредил что-то в щитке, пока прятал ложку. Дальше сознание моё затуманилось и я провалился в кошмар, где оказался лицом к лицу с неизвестным крохотным существом в тесной коморке, куда я с трудом помещался будучи свёрнутым неизвестной силой в три погибели. Всё тело нестерпимо болело. На лицо мне спадали рваные куски плотной ткани, которые свисали с низкого потолка. Хотелось кричать, но мой рот был, похоже, забит одной из тряпиц.
Я очнулся через несколько дней в болнице. На моей правой руке не хватало трех пальцев - всех, кроме мизинца и безымянного. Было сложно добиться от окружающих что со мной произошло. Знаю только, что родители, когда приходили, были очень на меня злы, медперсонал неприветлив и немногословен, а в заключении значилось нечто неопределенное, из которого я мог разобрать только "ожог".
Из-за продолжительной болезни, а я провалялся без малого три недели и, фактически, учился писать заново - левой рукой, несмотря на все старания родителей, меня попросили из гимназии. Местный лицей тоже не горел желанием меня брать, так что я отправился в учебное заведение пансионного типа в районный центр, заехав домой лишь раз за вещами. Там я рано познакомился с алкоголем и с трудом доучившись до 9 класса, свинтил в техникум. В городе, где учился, устроился на работу и снимаю квартиру.
Вчера я осмелился снова приехать на квартиру к родителям. Тут в сущности мало что изменилось. Разгрузили балкон и комнаты от старого хлама, завезли немного нового. Конечно же, отделавшись от назойливых вопросов о том, как я устроился и когда будут внуки, я выведал и подробности той ночи. По словам отца, я зачем-то полез в электрический щиток и ложкой замкнул цепь, в награду за что получил в руку 220 вольт. И что мне повезло, что отец пришёл вовремя и успел вызвать скорую. Говорил, что очень сердился на то, что я чуть сам себя не убил, но теперь их обиды в прошлом. Вот только мне совсем не верится. Родители до сих пор держат меня за полного психа. В конце концов, я сам навязался к ним в гости. Чтобы я наверняка у них не остался, в мою комнату притащили ненавистное исцарапаное зеркало. А чтобы я не дай Бог не триггернул, ужин мы ели из одноразовой пластиковой посуды.
Мракопедия (с)

Показать полностью
851

Двадцать второй день

Ольга с отвращением заглянула в зеленоватый аквариум. В мутной воде плавали совсем не рыбки, а какие-то омерзительные белёсые червяки, похожие на длиннющих пиявок. Они медленно колыхали разбухшими тушами, оставляя за собой чуть заметный студенистый след, похожий на капли жира.
— Какая пакость! — громко заметила Ольга. — И это кто-то покупает?
— Вы удивитесь, если узнаете, сколько желающих приобрести одного из них, — тихо ответил хозяин «Семёрки пентаклей». — Они весьма полезны… по-своему. Хотя не стану спорить, внешность — не самая приятная их сторона. Может быть, вас больше заинтересует животное в соседней клетке?..


Ольга перевела взгляд. За тонкими проволочными прутьями сидел длинноухий зверёк размером с ладонь, похожий на помесь зайца и кошки. Он деловито грыз морковку, шевеля длинными усами, и время от времени издавал тоненькое мяуканье.
— Какой милашка!.. — невольно восхитилась женщина. — А кто это такой?..
— Редкий лемур, с Мадагаскара. Очень дорогой, но от желающих приобрести у меня буквально нет отбоя… Интересуетесь?..
— Нет, нет, я вообще не за этим! — спохватилась Ольга. — Мне, вообще-то, сказали, что вы торгуете редкими лекарствами… а у вас, получается, зоомагазин?
— Я торгую всем понемногу, — прошептал продавец. — Что конкретно вас интересует?
Покупательница отвела взгляд от чинно завтракающего лемура и невольно поморщилась. Она уже и забыла, насколько неприятно выглядит её собеседник. Тощий, сгорбленный, закутанный в грязную засаленную рванину. Лицо прячется под глубоким капюшоном, на виду остаются только жёлтые-прежелтые кисти рук — до ужаса костлявые, с набухшими венами. И голос неприятный — полусвист-полушёпот, с таким придыханием, как будто доносится из акваланга.
— Может, снимете головной убор в помещении? — брюзгливо попросила она.
— Боюсь, вынужден отказать в этой просьбе, — прошептал продавец. — Я никогда его не снимаю.
— Ладно, как хотите. Но так вы всё-таки фармацевт, правильно?.. Я к вам от Евгении Борисовны…
— Меня это не интересует, — чуть приподнял исхудалую кисть продавец. — Клиент есть клиент — мне нет дела до того, кто посоветовал вам мой магазин. Что именно вам требуется?
— Ну… — поджала губы Ольга. — Это… Как бы… Мне сказали, что у вас… у вас есть…
Тьма под капюшоном внимательно слушала, не произнося ни слова.
— Мне нужно средство для похудения, — наконец закончила Ольга. — Евгения Борисовна сказала, у вас есть что-то прямо чудодейное…


Капюшон едва заметно наклонился. Ольга недовольно подумала, что этот тип наверняка уже давно догадался, за чем она сюда пришла. Любой бы догадался. Одного взгляда достаточно, чтобы догадаться.
Излишний вес — это серьёзная проблема для любого. Но если ты молодая женщина — это уже не просто проблема, а самая настоящая катастрофа. Какое-то время Ольга ещё могла тешить себя словом «полненькая», но когда стрелка весов достигла отметки «сто сорок», а зеркало отказалось отражать её целиком…
Не так давно Ольга случайно узнала, что среди знакомых за ней утвердилось прозвище «Свиноматка».


Она пыталась. Она изо всех пыталась бороться. Наверное, на свете нет такой диеты, которую Ольга ещё не попробовала бы — вплоть до полного отказа от еды (впрочем, это вызвало потерю лишь одного-единственного килограмма и голодный обморок в придачу). Особых результатов не было. Всевозможные гимнастики, тренировки и лечебные ванны тоже не помогли.
А потом на одной вечеринке с коктейлями Ольга встретилась с Евгенией Борисовной — сорокалетней дамой самого цветущего вида. Та с самого начала не сводила взгляда с неуклюжей девицы слоноподобного вида, а потом отвела её в сторонку и под большим секретом поведала о том, что всего несколько месяцев назад сама выглядела почти так же, как Ольга сейчас. И дала адрес крохотного магазинчика с необычным названием — «Семёрка пентаклей»…
Магазинчик Ольгу разочаровал почти мгновенно. Она ожидала… чего угодно другого! Крохотная лачужка где-то у чёрта на куличках совершенно не вызывала ассоциаций с чудесной лечебницей. Разношёрстный ассортимент — по большей части весьма потёртый и донельзя жуткий — отнюдь не прибавлял уверенности.


А уж сам продавец!.. Создавалось впечатление, что последние двадцать лет он провёл в пыльном чулане, развлекаясь пуганьем маленьких детей. И раз уж он так старательно прячет лицо — значит, редкая страхолюдина. Или чем-то болен. Может, желтухой?.. Вон, руки какие…
— Думаю, я знаю, что вам нужно, — чуть слышно прошептал продавец, скрестив паутинно тонкие пальцы. — Средство действительно очень эффективное. Но и очень дорогое.
— Не дороже денег, — рассеянно ответила Ольга. — Кредитку примете?.. Или лучше чеком?..
— Я принимаю только наличные.
— Ах да, конечно…
Евгения Борисовна об этом предупреждала, так что Ольга прихватила с собой пухлую пачку, выпотрошив домашний сейф.
— Сколько вы хотите?
— А в какой валюте вы предпочитаете расплачиваться?
— Можно в долларах или евро. Но удобнее, конечно, в рублях…
— В таком случае я попрошу восемьсот двадцать тысяч.
Лишь громадным усилием воли Ольга удержалась от возмущённого возгласа. Евгения Борисовна, конечно, упоминала, что это стоит бешеных денег, но точную сумму не называла…
— Однако!.. — фыркнула Ольга, качая головой. — Просто прелестно!.. Вы, наверное, самый дорогой диетолог в стране!.. И что же я получу за эти деньги?
— Вы сбросите вес, — прошептал продавец. — В течение трёх следующих недель вы будете очень быстро худеть. При этом можете не ограничивать себя в питании.
— А сколько именно я сброшу?
— От шестидесяти до семидесяти килограмм. Процесс можно остановить в любой момент — как только решите, что с вас достаточно.
— Гарантируете? — задумчиво ощупала свои четыре подбородка Ольга.
— Абсолютная гарантия. Ошибка полностью исключена.
— А если всё-таки?..
— В таком случае вы получите обратно все деньги плюс двадцать процентов за моральный ущерб.
— Даже так…
Вообще, выглядело всё это малость странновато. Странновато и очень дорого. Требуемая сумма у Ольги набиралась едва-едва. С другой стороны, избавиться от жирового слоя хотелось просто до одури…
— А можно… м-м-м… посмотреть товар?..
— Разумеется, — прошептал продавец, ставя на прилавок крохотный пузырёк с двумя пилюлями. Одна — довольно большая, цилиндрической формы, красно-белая. Вторая — совсем крошечный жёлтенький диск.
— Красно-белая — само лекарство, — известил продавец. — Глотаете её целиком, и уже на следующий день начнёте худеть. Жёлтая — антидот. Проглотите её, когда решите, что с вас достаточно. Однако не позже, чем на двадцать второй день после приёма первой! В противном случае могут быть очень неприятные последствия.
— Хорошо, хорошо…
— Пожалуйста, запомните, это очень важно! — беспокойно зашептал продавец. — Если вдруг забудете, в пузырьке есть бумажка с напоминанием.
— Не забуду, не забуду…
— В таком случае могу ли я увидеть деньги?
— Конечно. Но сначала я хочу получить гарантии.
— Гарантии?..
— Гарантии того, что я получу деньги назад, если эта штука не подействует.
— У вас есть моё слово. Разве этого недостаточно?
— Совершенно недостаточно!
— Я ещё никогда не обманывал своих клиентов… — процедил продавец. В его свистящем шёпоте начало проявляться раздражение.
Ольга скептически поджала губы и навалилась всем весом на прилавок. Под тяжестью её ста сорока килограмм дряхлые доски жалобно застонали, угрожая рассыпаться в труху. — Вы не получите ни копейки, пока я не увижу документ с обязательством! — категорично заявила девушка, приблизив лицо вплотную к засаленному капюшону. — Я вам тут не дурочка с переулочка!
— Как пожелаете, — покорно согласился продавец.


Ольга облегчённо выпрямилась и шагнула назад. Рядом с этим жутким типом она испытывала странную нервозность. К тому же ей так и не удалось разглядеть его лица — под капюшоном царил непроницаемый мрак.
— Где расписаться? — спросила она, рассматривая лист бумаги.
— Справа внизу.
— Хорошо… э-м-м… а у вас ручка есть?..
Продавец молча протянул старомодную перьевую ручку.
— Готово, — расписалась Ольга и открыла сумочку, набитую тугими пачками. — Вот ваши деньги… но цены у вас всё-таки кусачие!.. Надеюсь, эта таблетка того стоит!
— Думаю, вы останетесь довольны покупкой, — прошептал продавец. — Только не забудьте про антидот! Не позже двадцать второго дня! Ни в коем случае не позже!
— Да поняла я…
— Не забудьте!.. — выкрикнул вслед хозяин «Семёрки пентаклей».


Дома Ольга дважды внимательно перечитала инструкцию. Потом, на всякий случай, в третий раз. Собственно, рекомендации были чрезвычайно простыми — проглотить красно-белую пилюлю, запить и ждать результатов. Никаких ограничений в пище — есть можно что угодно и сколько угодно. Главное — не забыть вовремя принять вторую пилюлю, жёлтую.
— Ну, посмотрим… — вздохнула Ольга, кладя на язык таблетку ценой почти в целый миллион.
Ощутив, как её последняя надежда проскользнула по горлу, Ольга поспешно встала на весы. Конечно, она прекрасно понимала, что пройдёт несколько дней, прежде чем изменения станут сколько-нибудь заметными, но нетерпение оказалось сильнее здравого смысла…


Стрелка весов покачалась несколько секунд и замерла на отметке «140». Ровно столько же, сколько и вчера.
Сон этой ночью был коротким и беспокойным. Ольга ворочалась на тахте, мучаясь от сменяющих друг друга кошмаров. Ей виделись пауки, облепившие всё тело, грабители, ломящиеся в квартиру, и ещё какие-то жуткие бесформенные твари с белыми пятнами вместо лиц. Верховодил у них тот кошмарный продавец из «Семёрки пентаклей». Во сне из-под его капюшона лезла ещё одна рука — длинная, жёлтая, с тонкими пальцами-гусеницами.
К утру простыня промокла от вонючего пота, а Ольга чувствовала себя совершенно разбитой. Но поднявшись с постели, она тут же об этом пожалела — при первом же движении голова попыталась расколоться на кусочки. Бедная девушка протестующе замычала, плотно прижав виски ладонями. Помочь это не помогло, но какая-то иллюзия облегчения всё же возникла. Пошатываясь от усталости, Ольга кое-как обтёрла тело мокрой губкой — горячую воду третьего дня отключили, а ледяной душ никогда не был предметом её мечтаний. Зеркало отражало всю ту же печальную картину: слоновьи объёмы, напрочь отсутствующая шея, вислые бульдожьи щёки, четыре подбородка и в качестве единственного утешения — большие чёрные глаза с длиннющими ресницами. Единственная деталь, которую не в силах испортить даже самый что ни на есть избыточный вес.
Если вчера Ольга встала на весы едва ли не раньше, чем пилюля оказалась в желудке, то сегодня она словно бы невзначай тянула время. Почистила зубы. Сварила какао. Позавтракала двумя тостами с маслом и ежевичным йогуртом. Заметила, что сахар почти закончился и решила сходить за покупками. Ближайший магазинчик оказался закрыт — воскресенье — так что пришлось идти в универмаг на перекрёстке. Вернувшись домой, Ольге пришло в голову, что она уже давно не проводила уборку — в итоге пылесос покинул кладовку и в течение следующего часа на пару с шваброй чистил паркет.
Но в какой-то момент тянуть дальше стало уже нельзя. Невольно зажмурившись, Ольга ступила на весы.
Медленно-медленно она разлепила один глаз. Потом другой. Потом зажмурилась снова.
Весы показывали «138».
Ольга уселась в кресло. У неё дрожали пальцы.
Итак, всего за одну ночь она сбросила два килограмма! Результат пока что довольно скромный — нужно сбросить ещё тридцать раз по столько… но это всё-таки уже кое-что! Это означает, что жуткий продавец не соврал — его пилюля и в самом деле действует, причём очень неплохо! Выходит, она всё-таки не зря истратила большую часть сбережений! — Потрясающе… — прошептала Ольга, машинально откусывая кусок шоколадки. Неожиданно ей до жути захотелось есть. В желудке явственно заурчало.
Голод с каждым часом усиливался. Сначала Ольга держалась, в глубине души опасаясь, что исчезнувшие килограммы вернутся после обеда, но потом сдалась, не выдержав этого сосущего чувства в животе. На всякий случай она ещё раз перечитала инструкцию к чудодейственной пилюле — всё правильно, никаких ограничений в питании не требуется.
Наверное, ещё никогда в жизни Ольга не ела так много и жадно. Полная сковородка свиных отбивных с кастрюлей кислой капусты, упитанный жареный гусь с черносливом и яблоками, два десятка варёных сарделек с картофельным пюре, толстый батон кровяной колбасы с маслом и белым хлебом, глубокая миска лапши с кусочками сала, полсотни самолепных пельменей и на сладкое — большой шоколадный торт.
Выхлебав целую кастрюльку горячего какао, Ольга беспокойно обхватила живот. Сосущее чувство в желудке никуда не исчезло — лишь слегка притихло. Неужели она всё ещё голодна?! Но такой прорвой мог бы насытиться даже какой-нибудь сумотори! А среди этих японских борцов встречаются мальчики и пообъемистее Ольги…
Странное ощущение в животе не прекращалось всю ночь. Но зато наутро стрелка весов остановилась на отметке «135».
Работники редакции в этот день были порядком удивлены. Их начальница, всегда такая крикливая и недоброжелательная, словно переродилась. До самого вечера она никого не обругала и никого не наказала. И хотя за обедом она умяла даже больше своей обычной слоновьей порции, многим показалось, что сегодня шефиня выглядит не такой жирной, как на прошлой неделе. — Ольга Валерьевна, вот макет следующего номера…


— Замечательно, дайте посмотреть… Да-да, это хорошо. А где статья Нуливердиева?
— Не успел к сроку…
— Что же он так… Звякните ему на домашний, Танечка, скажите, чтобы к следующему месяцу статья была у меня как штык!
— Конечно, Ольга Валерьевна.
— А где Зимина?.. Что-то я её сегодня не видела…
— Надежда Игнатьевна в больнице.
— Что-то серьёзное?
— Кажется, гипертония.
— Ну, пошлите ей какой-нибудь презент — цветы, фрукты… Передайте, чтоб выздоравливала.
— Будет сделано, Ольга Валерьевна. Тут у меня письмо Трутницкого…
— Опять?! Три раза сказала — про Тунгуску не подходит, не возьмём! Это сейчас никому не интересно, так ему и передайте. Пусть напишет как в прошлый раз — про йети. Про йети у него хорошо получается, про йети мы возьмём.
— Ещё Медников звонил. Недоволен гонораром.
— Недоволен?.. Ну и нахал, однако! Впрочем, ладно, передайте ему, что в следующий раз ставку увеличим.
— А…
— На десять процентов.
— В отделе маркетинга просили передать, что…
— Выше, ниже?..
— Падает.
— Плохо… М-м-м… Влепите на обложку какую-нибудь звезду типа той толстогубой… как же её… ах да, Джоли.
— А заголовок?..
— Из обычного набора. «Я переспала с Галкиным» — примерно такого рода.
— С каким именно Галкиным?
— А их что — два?..
— Кажется, даже больше.
— Неважно, с любым.
Да, сегодня владелица модной газеты «Опаньки!» действительно была настроена удивительно благодушно. В обычное время Нуливердиев получил бы крупный втык, Зиминой досталась бы в лучшем случае открытка, Трутницкий не получил бы заказа на своих йети, Медникову урезали бы гонорар пуще прежнего, а на обложке вместо Анджелины Джоли появился бы Элтон Джон. Но заголовок остался бы прежним.


Вечером стрелка весов остановилась на делении «133». Однако аппетит стремительно худеющей женщины только возрос — чувство голода не проходило, сколько бы она ни съедала. Это, конечно, радовало — кто не мечтает совместить обильное питание и хорошую фигуру? Однако симптомы выглядели довольно странно…
Так потекли дни. В среднем Ольга теряла по три килограмма в сутки. Уже к концу первой недели ей пришлось достать из дальнего ящика платья, оставшиеся со студенческих времён. Все прежние предметы гардероба теперь висели на ней нелепыми мешками.
Первое время знакомые не замечали ничего особенного. Но в начале второй недели, когда весы показали число «113», Ольга начала ловить на себе недоумённые взгляды.


Охранник в парадном несколько секунд медлил с открытием двери, засомневавшись, та ли самая перед ним женщина, что здесь живёт. Шофёр впервые в жизни буркнул что-то вроде: «Прекрасно сегодня выглядите, Ольга Валерьевна». Секретарша неожиданно заметила, что директорское кресло особо крупных размеров стало начальнице слишком просторным. А Зоечка, лучшая подруга, вдруг сообразила, что один из четырёх подбородков дорогой Олечки куда-то испарился.


Косметолог Ольги совершенно сбился с ног. Одним из побочных эффектов столь резкой потери в весе оказались проблемы с кожей — местами образовались самые настоящие складки, словно у шарпея. Каждый день Боренька по два часа приводил всё в порядок только для того, чтобы на следующий день обнаружить клиентку похудевшей ещё на три килограмма.
— Олечка, ваша новая диета — просто чудо что такое!.. — хлопал накрашенными ресницами Боренька. — Это методика фэн-шуй, да?.. Просто прелесть что такое!.. Будьте так ласковы, поделитесь секретиком!..
— Борька, тебе-то это зачем? — удивилась Ольга. Её косметолог запросто мог бы работать наглядным пособием в анатомическом театре.
— Ах, Олечка, ну какая вы недогадливая! Вы же у меня не единственная клиентка с лёгким избытиком в области талии! Буду рекомендовать ваш метод другим мадемуазелям!.. Ну, ну, откройте же секретик!
Секретом Ольга с ним всё-таки не поделилась. Не из жадности — просто она ужасно боялась сглазить, поэтому не торопилась радоваться, пока курс лечения не завершён окончательно. К концу второй недели её вес упал до девяноста пяти килограмм. Передвигаться стало удивительно легко. Одышка пока ещё сохранилась, но с каждым днём слабела.
С каждым днём Ольга всё с большим удовольствием заглядывала в зеркало. Кожа приобрела какой-то сероватый оттенок и заметно обвисла, но Боренька клятвенно заверял, что это временное явление. В любом случае потеря сорока пяти килограмм стоила и не таких неудобств.
Вот только резь в животе становилась всё настойчивее. Грызущее чувство не исчезало ни на минуту, слегка притихая лишь в часы приёма пищи. Ольга даже хотела проконсультироваться у своего постоянного диетолога, но потом сообразила, что тот вряд ли одобрит её самовольное лечение у какого-то затрапезного шамана.
Да ещё за такую сумму!


А врач в районной поликлинике никаких отклонений не выявил. Изрёк несколько непонятных слов, выписал какие-то таблетки и порекомендовал избегать стрессов. Побольше гулять, поменьше употреблять спиртное. Лучше — совсем не употреблять.
В пятницу она явилась на работу цветущая и счастливая. Стрелка весов сегодня остановилась на делении «83». Теперь Ольга выглядела всего лишь слегка полной — а ведь впереди ещё почти три дня!
Красно-белую пилюлю она приняла в субботу вечером, значит антидот нужно будет принять послезавтра, в воскресенье. Даже жаль, что нельзя продлить процесс ещё на пару деньков — ниже семидесяти пяти вес уже не опустится…
Конечно, по сравнению с тем кошмаром, что был ещё в прошлом месяце, семьдесят пять килограмм — просто превосходный вес, но Ольгу уже обуяла жадность, уже хотелось достичь модельной стройности…


Может, рискнуть? Промедлить с приёмом антидота денёк-другой, сбросить ещё пяток лишних килограмм?.. Конечно, тот мрачный тип в магазине предупреждал очень настойчиво … но что такого может случиться, в конце-то концов?.. Какие обычно бывают побочные эффекты у лекарств?.. Тошнота, рвота, головные боли, понос и всё такое.
Разве завистливые взгляды подруг не стоят такой малости?..
В воскресенье состоялась очередная ежемесячная вечеринка у Славика. В прошлый раз Ольга долго колебалась, прежде чем принять приглашение — она всегда чувствовала себя на таких мероприятиях неловко. Очень уж неприятно было ощущать на себе все эти жалостливо-брезгливые взгляды.


Но в этот раз она не сомневалась ни секунды! Пускай смотрят, теперь-то ей стыдиться нечего!
Однако на неё почти не обратили внимания. Сначала Ольга удивилась, даже слегка обиделась, а потом сообразила — её же попросту не узнали! Со времени предыдущей вечеринки она так разительно переменилась, что сама себя узнавала с трудом.
Так что для многочисленных родственников и знакомых Славика она стала всего лишь ещё одной приглашённой гостьей, ничем особо не выделяющейся на общем фоне.
Как же долго она об этом мечтала!
— Добрый вечер, милочка.
— Вечер добрый… — повернулась Ольга, — …Евгения Борисовна. Вы совсем не изменились…
— А вот вы изменились, — улыбнулась Евгения Борисовна. — Очень даже изменились. Последовали моему совету?..
— Да, рискнула.
— И как, довольны?
— В принципе, довольна… — напустила на себя безразличный вид Ольга. — Но что же вы, дорогая моя, не предупредили, что это так дорого? За те же деньги я могла бы сделать пластическую операцию!
— Ну и зачем? Думаете, результат был бы лучше, если бы вас искромсали ножами?..
— Может, и нет… Но к хирургам у меня как-то больше доверия. А этот ваш странный антиквар… кстати, кто он вообще такой?
— Таинственная личность, верно? — криво усмехнулась Евгения Борисовна.
— Скорее, жуткая.
— Да, этого у него не отнять. Но в «Семёрке пентаклей» можно найти такие вещицы, каких больше нет нигде… Там торгуют такими униками… вы даже не поверите, если расскажу.
— Например?
— Например?.. Знаете, милочка, я обращалась туда трижды. Всякий раз — с такой проблемой, за которую больше не брался никто. Впрочем, что я вам рассказываю, вы уже сами убедились… Если в кошельке у вас есть деньги, там продадут что угодно — хоть живого барабашку в клетке.
Ольга невольно вспомнила диковинных зверюшек, увиденных в том крохотном магазинчике.
— Подозрительный тип всё-таки… — вслух произнесла она. — Может, сделать про него репортаж?..
— Не рекомендую, — спокойно покачала головой Евгения Борисовна. — Насколько я поняла, он очень не любит рекламу. Тем более такую сомнительную.
— Мою рекламу никто не любит, — самодовольно усмехнулась Ольга.
— И всё же лучше прислушайтесь к моему совету. Просто вспомните хорошенько его лицо и подумайте — хотите вы с ним поссориться?..
По спине Ольги пробежала холодная дрожь. Перед глазами появилась клубящаяся тьма под засаленным капюшоном и жёлтые костлявые руки, а в уши прокрался кошмарный свистящий шёпот…
— Скажите, Евгения Борисовна, а вы ведь тоже принимали такую красно-белую пилюлю, верно? — сменила тему она.
— Да, именно её. Эффективная штучка, правда?
— Эффективная… Дорогая, правда, до чёртиков, но эффективная… А антидот?.. Антидот вам тоже велели принять не позже двадцать второго дня?..
— Да, кажется… Я уже плохо помню, три месяца прошло.
— И вы приняли на двадцать второй день?
— Что вы, милочка, нет!
— Нет?.. — облегчённо выдохнула Ольга.
— Нет, конечно! Раньше! Гораздо раньше! Я выпила ту жёлтенькую таблеточку уже через две недели.
— Почему?
— Милочка, если бы я дожидалась этого двадцать второго дня, я бы стала похожа на узника Освенцима, — насмешливо улыбнулась Евгения Борисовна.
Ольга помрачнела. Всё понятно — у её визави проблема была куда менее серьёзной, чем у неё. Скорее всего, она весила где-то около центнера, и двух недель ей хватило за глаза…
А что же делать ей?! Ей бы не помешала и четвёртая неделя…
— Мне надо выпить, — вслух произнесла Ольга.


Окончание вечеринки она не запомнила. В голове остались только сменяющие друг друга бокальчики с разноцветными жидкостями и — непременно! — с витыми соломинками. Бармену Славика пришлось потрудиться…
Большинство этих коктейлей были довольно слабенькими. Но зато очень, очень, ну просто очень много! Аппетит Ольги никуда не исчез — сосущее чувство в животе сегодня усилилось особенно сильно, превратившись в настоящий ураган.
Наутро хозяйка «Опаньки!» проснулась совершенно разбитой, с больной головой. Язык распух и онемел, во рту царил вкус пыльной тряпки, а в голову настойчиво колотилась одна и та же мысль — она что-то забыла…
Неожиданно резануло живот. Ольга едва не скатилась с постели на пол — боль была такая, как будто её распиливали напильником!
Громко прокляв всё и всех, она неожиданно всё вспомнила. Сегодня уже двадцать третий день.
Она опоздала.
Боль в животе не прекращалась. Только усиливалась, с каждой минутой становясь всё мучительнее. Теперь-то Ольга поняла, отчего хозяин «Семёрки пентаклей» так настойчиво требовал принять антидот не раньше двадцать второго дня… Ну неужели нельзя было объяснить словами, какая пытка её ждёт в противном случае?!
Решив, что ещё пара потерянных килограммов не стоят таких страданий, Ольга на подкашивающихся ногах побрела к домашней аптечке. Баночка с одинокой жёлтенькой пилюлей стояла на самом видном месте.
Как только антидот оказался в желудке, всё тело прорезал особенно сильный импульс — теперь уже не напильник, скорее бензопила! Но он продлился какую-то минуту, а потом пришло блаженное успокоение и тишина…


И одновременно — сильнейший позыв в туалет. Сфинктер требовательно возвестил, что если ему сейчас же не предоставят необходимые условия, он всё равно сделает своё чёрное дело! На работу Ольга сегодня не пошла, сказавшись больной. Собственно, так оно и было. Понос продолжался несколько часов, не давая лишний раз шевельнуться.
Но постепенно сигналы кишечника затихли. Совершенно опустошённая девушка устало прилегла на диван и закрыла глаза. Что ж, фигура фотомодели ей не светит — если, конечно, не разориться на ещё одну красно-белую пилюлю…
С другой стороны, семьдесят три килограмма — вес очень даже приятный… По сравнению со ста сорока — так просто великолепный…
С этими мыслями она и уснула.
Проснулась Ольга от резкой боли. В животе снова творился кавардак. Вернулось то сосущее чувство, что преследовало её все три недели, но теперь — усиленное в несколько раз!
И в этой новой форме оно стало по-настоящему болезненным…
Остаток ночи несчастная каталась по мокрой от пота простыне, тихо постанывая — на большее у неё не хватало сил. Для Ольги уже стало ясным — задержавшись с приёмом антидота, она совершила серьёзную ошибку.


За окном забрезжил утренний свет. Превозмогая мучительную боль, Ольга дотянулась до телефона и вызвала такси.
Через полтора часа она с великим трудом вплелась в крохотный магазинчик, заставленный ветхими шкафчиками. Живот уже не просто болел — он буквально разрывался изнутри! Приложив ладонь, Ольга явственно чувствовала толчки — если бы она не знала точно, что это невозможно, то подумала бы, что у неё начинаются роды.
На неё уставилась чернота под засаленным капюшоном. Хозяин «Семёрки пентаклей» несколько секунд молчал, пытливо взирая на вернувшуюся клиентку, а потом еле слышно прошептал:
— Вижу, вы похудели.
— Да… — кое-как выдавила Ольга. — Но я… у меня… помогите…
— Позвольте, я сам догадаюсь, — сухо предложил продавец. — Вы не приняли вовремя антидот.
— Да… пожалуйста…
— Очень сожалею. Но вы навредили себе так, что поправить что-либо уже невозможно.
— По… почему?.. Что слу… случилось?..
— Видите ли, та красно-белая таблетка содержала гаструлу червя-аскарея. Это искусственный вид, полученный путём скрещения генов солитёра, трихины, свайника двенадцатиперстной кишки и… и ещё одного паразитического животного. Гибрид этот чрезвычайно опасен и прожорлив — он буквально высасывает своего хозяина изнутри, благодаря чему великолепно играет роль своеобразной «диеты». Если вовремя принять антидот, аскарей просто погибает, очень быстро разлагается, и его останки выходят наружу вместе с калом. Но на двадцать третий день после попадания в организм носителя аскарей порождает потомство. Видите ли, этот гибрид существует в двух чередующихся поколениях. Первое поколение является паразитом и живёт внутри крупного млекопитающего. Второе же поколение — самый обычный хищник. После рождения он просто пожирает всё вокруг себя, постепенно выгрызая путь наружу. Выбравшись, он ползёт к ближайшей воде, где и живёт всю жизнь, откладывая новые яйца, из которых развиваются новые гаструлы для первого поколения. Чтобы из гаструлы вырос зародыш, она обязательно должна попасть внутрь крупного млекопитающего — например, будучи случайно проглоченной вместе с водой. Или выпитой специально, как сделали вы. Проблема в том, что принятый вами антидот не действует на второе поколение аскарея. Поэтому этот паразит сейчас жив, здоров и поедает вас изнутри.


Ольга поняла едва ли половину сказанного. Она с трудом удерживалась на ногах, держась за вздувающийся живот.
— Однако очень хорошо, что вы успели добраться до меня, — вышел из-за прилавка продавец.
— Вы… поможете?..
— Да, помогу. Только не вам.
Ольга непонимающе моргнула. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Кожа на животе лопнула, и оттуда высунулась крохотная склизкая головка. Корчась от непереносимой боли, девушка упала на пол.
Продавец терпеливо дождался, пока она не перестанет дышать, а потом спокойно и методично разрезал ей живот, голыми руками выпотрошил кишечник и извлёк всего червя целиком — длинного, склизкого, пульсирующего, буквально раздувающегося от жира.
— Неплохое пополнение, — задумчиво прошептал хозяин «Семёрки пентаклей», выпуская молодого аскарея в аквариум к сородичам.

Автор: Александр Рудазов


Источник: Мракопедия

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: