26

Крысы!!!!!!!!!   Минисериал 90е отдельные истории. История №2

история первая Лихие 90е минисериал. История первая


История о том, как мой старший брат в общаге уборку делал.

Дело было, как бы не соврать, это если я школу заканчивал 1998, а брат на 4 года меня старше, то получается, что события те происходили году этак 1995. Итак, дело было в 1995 году. Тогда мой брат поступил в университет, а там как водится, по летней поре – студенты едут в колхозы, фермы и прочие подсобные хозяйства отрабатывать трудовую повинность. А брату и нескольким еще сотоварищам по большому блату было предложено вместо колхозных будней произвести зачистку общажных подземелий.

Зачищать необходимо было непосредственно место, где из подвального потолка торчала труба мусоропровода, куда общажный народ скидывал все ненужное. Ребята потумкали, да решили, чем с колхозниками самогонку давить, уж лучше тут за пару дней все сделать, а потом гуляй как вольный ветер. Подписались под задачу.

Первый день их «порадовал» по полной программе. Получив необходимый инструмент: носилки, лопаты, фонари шахтового типа (на всякий случай, вдруг не все лампы гореть будут) и указание в какие контейнеры все говно сбрасывать – они приступили к работе. Спустившись в катакомбы было выявлено два момента: лампочки горели только до щитка, дальше – отсутствовали, а второй – ужасающий момент – бесконечное количество крыс. По мере продвижения к залежам мусора выявилась и тенденция к увеличению оного количества – они, крысы, бегали по трубам коммуникаций, протянутым вдоль стен, перелазили друг через дружку, проносились под ногами целыми стаями. Поэтому ребята быстро ретировались наверх и тут же ломанулись к комендантше общаги.

- Там крыс – туча! Их там миллионы!

- И что?

- Ну так крыс же дофига!

- Вот вам ребята фуфайки, вот штаны ватные, вот сапоги керзовые (с военной кафедры), вот каски, идите и ничего не бойтесь – не прокусят.

В такой снаряге да по жаркому летнему дню – работать не очень приятно, но это все же лучше, чем схлопотать крысиный укус. Поэтому переоделись, и вновь спустились в катакомбы. В этот раз им удалось таки добраться до залежей мусора – там идти то, если честно, не так много было, все же хоть и мусоропровод был самоделом (как им потом сказали), но все же место его дислокации попытались разместить в относительной близости от входа, по возможности конечно – пара поворотов и вот оно.

Короче… Там, где торчала труба мусоропровода, под которой высилась гигантская куча едко воняющих отходов, крысы устроили свое гнездовье. А это вам уже не фунт изюма, как никак у всякой твари есть закон – защищать свое потомство.

«Да будет битва!» – провозгласили законы природы, и битва началась!

Как это выглядело: один человек максимально быстро пытается нагребать в носилки мусор (лопатой естественно), а остальная группа поддержки херачит вкруг него крыс теми же самыми лопатами. Крысы лезли изо всех щелей, для них то это была праведная война – ни пяди мусорной отчизны врагу! И гибли там, в этом темном подземелье, аки наши бедные красноармейцы 1941 году 22 июня, при подлой атаке фашистов. Передовые войска оккупантов не знали пощады – били и рубили лопатами бедных хвостатых партизан просто в промышленных масштабах! А после, когда нагребались полные носилки мусора – позорно сбегали с награбленным.

Выходило так, что на двое-трое носилок мусора приходились одни носилки еще трепыхающихся в корчах крыс. Поначалу пытались их добивать, но потом уже не хватало на это ни сил, ни внимательности. И легкая задачка-прогулка по катакомбам с расчисткой из двухдневной превратилась почти в двухнедельное противостояние. Кстати, тогда то мой брат и стал курить (хрен тут не закуришь). Так же, исходя из его рассказов, после того, как они набили трупами крыс полный малый контейнер (ну как на помойках в совдеповские времена стояли) контейнер, они его облили бензином и подожгли, и вой-писк огласил внутренний двор общаги – взметнулся до небес. Мусорщики, что приезжали за контейнерами (результатами их трудов), подсказали, чтобы больше не жгли, а завели (от расползания недобитых) тяжеловесную крышку на контейнер, и придавливали ее поверх, и контейнер, чтобы был не дырявый – заливать его водой, чтобы недобитые крысы попросту тонули.

Почти две недели они проработали в этом кровавом аду. После того, как выгребли где-то треть мусора, крысы решили, что надо бежать, переносить гнездовья и под руководством неведомого своего крысиного короля – сбежали. Последние полтора дня студенты работали не отбивая атак защищающихся.

Но с тех пор и по сию пору, а лет то прошло уже почти 25, мой брат еще изредка просыпается с криками:

- КРЫСЫ! КРЫСЫ!


Похожее в моем профиле:


Как в 90е МВДешнику хату обнесли

На волне эпидемии коронавируса

На волне эпидемии коронавируса ПРОДОЛЖЕНИЕ! К КОРОНАВИРУСУ ОТНОШЕНИЕ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ ПЕРВУЮ ЧАСТЬ!

Как меня в армию забирали

ОБЖешник и боксер




Дубликаты не найдены

0
После прочтения поста, вспомнилась "ночная смена" С.Кинга
раскрыть ветку 1
0

читал, но оооочень давно - не помню

Похожие посты
199

Давнее про Омон

История произошла с моим другом, поэтому за правдивость отвечать сложно, из пруфов была только его синефиолетовая рожа. Итак, дата происхождения событий – времена существования компьютерных клубов (1997-2000). Шел он с дружбанами по ночной поре (был он тогда студентом, соответственно друзья той же возрастной категории) в тот самый компьютерный клуб, где у них была бронь на ночь. И тут слышат позади и в темноте тяжеловесный топот бегущий. Притормозили, хотели было либо ломануться бежать, либо еще что предпринять – не успели.

Налетели на них из темноты «маски-шоу» (омоновцы) весьма оперативно и много более весьма болезненно всех уложили на землю (по его словам дело буквально за секунды обернулось), а после парочку перевернули (тех кто в белых куртках были), на рожи глянули, один из масок крикнул:

- Не они!

И маски шоу сорвались с места в дальнейший марш-бросок – растворились в темноте. Рожа у товарища этого, кто историю мне поведал, на тот момент реально была крепко битая, крепко синяя – может и правда, а может и нет – мало ли где он мог по физии своей огрести.

613

Сингапурские студенты нашли применение золе от сжигания на заводах “Энергия из отходов”

Сингапур - в поиске современных методов утилизации отходов. Группа студентов и исследователей из местного политехнического института предложила идеи, как превратить продукты сжигания в полезные и необходимые вещи.

Студенты Сакалеш Ашока Руги, Николаус Сяифул и Джордан Лим обнаружили, что золу, которая является побочным продуктом термической переработки отходов в энергию, можно превратить в аэрогель.

Сингапурские студенты нашли применение золе от сжигания на заводах “Энергия из отходов” Возобновляемая Энергия, Сингапур, Наука, Химия, Студенты, Технологии, Экология, Мусор, Видео, Длиннопост

Аэрогель — это один из самых легких в мире твердых материалов с чрезвычайно низкой плотностью и теплопроводностью. На 99% материал состоит из воздуха и используется чаще в аэрокосмической промышленности.

Но аэрогелю, который разработала команда сингапурских студентов, нашли новое применение: как замену песка в бетоне, средства обеззараживания воды, шумоподавления, покрытия, удерживающего тепло. На производство инновационных материалов у специалистов уходит от одной до двух недель.

Золу, полученную на заводе “Энергия из отходов” в Туасе, подвергают химическим реакциям, превращая ее в порошкообразное вещество, известное как аэрогель кремнезема.

Сингапурские студенты нашли применение золе от сжигания на заводах “Энергия из отходов” Возобновляемая Энергия, Сингапур, Наука, Химия, Студенты, Технологии, Экология, Мусор, Видео, Длиннопост

При попадании в загрязненную воду он способен поглощать масло и красители. Плюс еще и в том, что уже после использования с ним можно работать повторно. Даже при многократном употреблении, аэрогель способен поглощать до 80 процентов загрязняющих веществ.

Очистка воды — это новое применение для аэрогеля. Но студенты обнаружили еще несколько полезных свойств этого вещества.


В сочетании со стекловолокном материал работает как хороший термический и звуковой барьер. Он способен понизить уровень шума на 12,5%, а температуру примерно на 60-65%.

Если использовать его для замены 20% песка в бетоне, это приводит к тому, что строительные блоки становятся на 6% легче своих аналогов и имеют более низкую теплопроводность. Такой материал легче перевозить и он помогает сохранять внутреннюю часть зданий более холодной.

Разработка аэрогеля и сопутствующих продуктов была непростой задачей для ребят. Студенты должны были совмещать учебный процесс и научную работу. В среднем пять-шесть часов ежедневно уходило на проект.


Команда надеется, что инновации будут применены по всей стране: «Мы хотим решить национальную проблему роста полигона в Семакау, мы обязательно сделаем для этого все от нас зависящее».

Показать полностью 1 1
84

Медицинские ужасти и дезертир

Раз начал толкать истории о больницах, вот еще одна история.


Дело было давненько, наверное в 1998 - 1999 году. Решил я себе носопырку поправить, а то что это у меня – искривление носовой перегородки, и что-то как-то полной грудью дышать проблематично. Пошел в больничку, напросился, положили, только сказали – сначала надо удалить аденоиды. Ну надо, так надо – вы врачи, вам и медкарты в руки.

Положили меня в палату, где кроме меня был один бритый гопник, один культурный тихий (но весьма гигантских размеров) дядя, и молодой солдатик, коего сюда отправили из военной части, так как у него воспаление, или что то там еще этих самых аденоидов. На солдатика обратим особое внимание, так как в дальнейшем действе он будет принимать энное участие.

Итак, положили меня в больницу, я то, глупенький, считал, что через денек другой скальпель в руки и алга, да ни шиша. Перед операцией по удалению аденоидов я проторчал в палате наверное денька три. За это время гопник раза три (собственно каждый вечер), убегал с палаты при помощи проходящей мимо нашего окна водосточной трубы древнего, цельнотрубного, а не с какой-нибудь утлой жестянки, образца. Дяденька молчал да кушал припасы, солдатик вздыхал, и сильно боялся как и операции, так и возвращения в армию.

Итак, наступает день Х, меня ведут на операцию (вперед солдатика, хотя и в палате он появился раньше меня).

Заводят меня в кабинет, где будет проводиться сия экзекуция, тут же ознакамливают с прейскурантом. Хочешь – сделаем тебе укольчик, и все будет не больно, только это будет стоить дорого, не хочешь… Так сделаем. Говорю – делайте так (откуда у бедного студента деньги).

- Хорошо, - улыбается добрая тетя врач, и добавляет медсестричке, - готовь.

И вот тут то я и приху… афигел! Короче медсестра разворачивает такую здоровенную дерюгу клеенки на пол, прямо как в фильмах про мафию, где кончать кого-то надо, а пол пачкать – нельзя, потом ставит на эту простыню стул (обычный себе деревянный стул, какие и у вас дома имеются), и тетя врач говорит мне:

- Присаживайся. Только за стул крепко держись, когда оперировать буду.

Я снова офигел, на стул сел, за днище его руками обеими крепко накрепко ухватился, а тетя врач берет и достает сей инструмент, коим и должно выполняться оперирование:

Медицинские ужасти и дезертир Больница, Операция, Кровь, Ужас, Юмор, Аденоиды, Воспоминания, 90-е, Длиннопост

Вот такого вот вида инструмЕнт. Медсестричка фиксирует мне голову в удобном положении для оперирования (руками за виски сдавила как тисками – вроде такая щупленькая, а держала, прямо как терминатор), а тетя врач приступает к операции…

Короче суть операции: эту шнягу суют в рот и выдирают к ебен… ко всем чертям эти чертовы же аденоиды. Удовольствие – то еще. По ощущениям и больно, и прямо в мозгах хрустит что то не хорошо, и глаза на лоб лезут, ну и прочие прелести жизни.

Пока они меня вели по пути здоровья, я у них этот стул по винтикам разобрал – реально вцепился в него до хруста (чего там хрустело, то ли пальцы мои, то ли древесина стула – фиг знает). Закончилась операция. Кстати – реально не долго. Минуты три, а может и того меньше, но для меня это была – ВЕЧНОСТЬ.

- Ну все, свободен, теперь готовься к операции на перегородку, - говорит врачиха, мол де давай – в палату шуруй, а медсестричка вручает мне реально ПРОСТЫНЮ! Ну я не шучу – конкретную простыню, какой постели заправляют.

Говорит:

- Кровь сюда сплевывай.

Сказано-сделано. Я в палате. Говорить толком не могу – глотку саднит прям жуть, кровь сплевываю каждые десять секунд, простыня уже не хуже чем из фильма ужасов – вся пропитана в один тугой кровавый комок скомкана. А солдатик, бедный, на меня поглядывает, да глаза закатывает, прям вот так: глянет, побледнеет как мел, глаза закатит, отвернется и давай нервно дышать. Заглянула медсестричка, простыню у меня забрала, другую вручила, да и на прощание сказала солдатику:

- Молодой человек, готовьтесь, завтра вас оперировать будем.

Тут он и вовсе едва чувств не лишился.

Той же ночью он, вместе с гопником, бежал из больницы тем самым заоконным путем, и до периода моей выписки так и не появился. Дезертировал с медицинского поля боя.


А после мне долбили носовую перегородку, но это уже совсем другая история.

Показать полностью 1
59

Убить Упыря (Part II, Final)

Part I


Дисклеймер:


Данный рассказ не направлен на разжигание национальной розни, оскорбление чувств верующих, не пропагандирует насилие и не пытается реабилитировать национализм. Данное произведение на 100% является художественным вымыслом, все совпадения случайны. В рассказе присутствуют натуралистичные описания сцен насилия, строго 18+.

Убить Упыря (Part II, Final) Крипота, Ужасы, Кошмар, Усташи, Нацизм, Вторая мировая война, Длиннопост, Югославия

Из-за травмы Казимира пришлось замедлить ход. Протоптанная кладбищенской бабой тропа была рыхлой, ноги то и дело проваливались, а под сапогами хрустели кости и чавкала гниль. Высохшее торфяное болото на месте оврага так и не упокоилось, подстерегая путников своими узкими пастями-колодцами. Неосторожный шаг высвобождал облако смрада из-под земли, от чего даже невозмутимый Горан едва сдерживал тошноту. Тварь же, судя по следам, неистово носилась беспорядочными зигзагами, водя путников вот уже не первый час по кругу, будто леший.


Наконец, след вывел к горбатой возвышенности, оказавшейся на поверку почти ушедшим в мягкую почву охотничьим домиком или сараем. Покосившийся дверной проём напоминал опустевшую глазницу, черные от мха и плесени брёвна лишь каким-то чудом удерживались вместе. Даже на расстоянии нескольких шагов троица ощутила сильную мускусную вонь, миазмы разлагающегося дерьма и услышали грузное беспокойное шевеление внутри. Подойдя совсем близко, мужчины вдруг будто наткнулись на невидимую стену. Идти внутрь никому не хотелось.


Казимир теперь не понимал, как раньше бросался в самоубийственные атаки, стрелял в людей, ползал под пулями без тени страха, а теперь не мог и сдвинуться с места. Перед глазами вновь плясали черти, окружая Сречко, а тот, маленький, будто птенчик, тянул ручки к отцу и звал на помощь. Нет, без сына он отсюда не уйдет.


— Дай мне топор, — прохрипел Казимир, опираясь на рогатину, — Я размозжу твари голову!


Спуск по оврагу измотал его, удар в ногу, похоже, был сильнее, чем рассчитывал Йокич. Бедро опухло, натянув ткань штанов почти до треска.


— Если позволите, — вмешался Тадеуш, — Это чистой воды самоубийство. В таком состоянии…


— Там мой сын! — вскричал калека, уже не таясь нечисти, что ворочалась в своей берлоге. Напротив, ему хотелось, чтобы тварь вышла наружу, показалась, чтобы он мог посмотреть в глаза этому богохульному созданию…


— Я пойду, — вызвался Горан, не отдав топора, — Ты не вернёшься живым, а Сречко нужен отец.


— Но…


— Не спорь. Всё же, он мой крестник.


Сжав крест, Горан быстро и неразборчиво прошептал какую-то молитву, после чего поставил фонарь на землю, кивнул Казимиру и двинулся к проёму.


— Покажись божьему человеку! — грохотал он, будто пустая бочка, размахивая топором, — Выходи!


Тварь внутри, похоже, слышала его и нервничала. Тяжёлое басовитое хрюканье, беспокойное копошение — все выдавало страх создания перед бывшим священником, в ком сохранилась ещё вера и духовная сила.


— Ну же, дрянь! Во имя Отца, Сына и Святого Духа призываю тебя — выходи!


Горан уже стоял у самого входа в гнилую землянку, когда странный звук послышался из чёрного зева — будто конь роет землю копытом перед рывком…


***


Хозяева у Шумки ходили по струнке, в хлев являлись едва не на поклон. Хитрая и прозорливая, она всегда знала, кого можно прихватить за ладонь, а перед кем стоит полебезить за сахарок. Шумка относилась к породе йоркширских белых свиней. С юного возраста она знала, что особенная — даже соседи приходили поглазеть на её крутые бока и блестящий пятачок. Не понимая своим животным мозгом, что такое «полтонны», она запомнила это слово и едва не раздувалась от гордости, заслышав его.


Но когда Шумке стукнуло три года — она не различала календарь, но так сказала хозяйка — кормить её стали гораздо скуднее. Шумка даже от злости хотела отхватить большаку палец-другой в назидание, но тот вскоре и вовсе исчез, оставив на хозяйстве жену. Та много плакала, редко заходила в хлев и больше не разговаривала с Шумкой как раньше, не чесала меж ушами, не приносила гостинцев со стола.


Что Шумка хорошо запомнила так это крики. Сначала были мужские, задорные, злые. Потом кричала хозяйка — жалобно и как-то ритмично. Вскоре её стоны превратились в бульканье и вовсе утихли. А в нос Шумке пахнуло дымом, дышать стало нечем. Обезумев от страха, свинья металась по хлеву, врезаясь массивными боками в деревянные стены. Наконец треснула доска, Шумка ринулась к свежему воздуху и вырвалась на свободу. Огонь ударил в пятачок, несчастная свинья ослепла от боли, заметалась, побежала на людские крики в надежде, что двуногие ей помогут.


Вокруг застрекотало, засвистело, люди навалились на неё, попытавшись схватить, что-то больно укололо в ногу, да так там и осталось. Шумка, никогда раньше не видавшая столько народу, совсем напугавшись, бежала прочь от этих странных мужиков в чёрном, не похожих на её робких хозяев.


Она долго скиталась по лесу, перебиваясь кореньями и грибами, отощала и ослабла. Наверное, так свинья и сгинула бы, если бы не тот солдатик. Он уже почти умирал, когда Шумка нашла его на обочине дороги. Влажные теплые кишки так и манили её к себе. Добравшись до лакомства, Шумка не замечала слабые удары по морде.


Так Шумка пережила войну, следуя за людьми в чёрном и подчищая следы их преступлений. Те свинью не трогали — Шумке было невдомёк, но от мертвечины мясо свиней делалось ядовитым. Были голодные годы, были и тучные. Шумка заматерела, набралась сил и опыта, научилась даже охотиться на больных и раненых, в которых недостатка не было. Казалось бы — вот оно, свинское счастье! Но войне было суждено закончиться, и никто не подумал о том, чем будет питаться пристрастившаяся к человечине Шумка. К счастью для себя, она научилась заботиться о своем пропитании. Вдобавок, вся земля кругом была изрыта ямами, что огород, и в каждой лежал вкусный подтаявший обед. Чувствительный пятачок легко отыскивал глазные яблоки вместо трюфелей, крепкие зубы без труда разгрызали кости, а сильный желудок быстро перестроился под гнильё. Одна беда — до колючей штуки в ноге она дотянуться зубами никак не могла, решила — и так сойдёт…


***


Нечто огромное, белое рванулось из темноты, сбило с ног Горана, придавило своим весом. Топор отлетел в сторону, Казимир тыкал рогатиной в широкий бок, но свинья — израненная, со следами от картечи на морде — не обращала внимания, а лишь тянулась острыми клыками к лицу бородача.


Тот безуспешно пытался выскользнуть из хватки, отталкивая от себя шершавый пятачок, но зверюга бесилась, топталась на месте, и Горан сползал ещё глубже под неё.


Вдруг в свете фонаря что-то тускло блеснуло, зацепило взгляд. Прямо в бедре огромной старой свиньи торчало странное лезвие, будто бы с перчаткой. Рана вокруг давно зажила, перчатка поистрепалась, но клинок выглядел острым.


Из последних сил Горан вцепился в это перчатку, намотал её на пальцы и выдернул нож из свиной ноги. Та взвизгнула во всю мощь своих лёгких, совсем оглушив бородача. Времени раздумывать не было — перехватив как следует этот странный, без рукояти, нож, Горан принялся колоть глотку кровожадной твари.


Поначалу удавалось взрезать лишь кожу, следом показалась жировая прослойка. Перчатка сама наскочила на руку, кромсать стало удобнее — казалось, этот нож для того и придуман — резать глотки. Наконец, под слоем жира показалось что-то красное, с очередным ударом кровь брызнула в лицо Горану, залила его целиком теплым склизким фонтаном. Свинья продолжала визжать, грузно оседая прямо на свою неудавшуюся жертву. Дернув копытами из стороны в сторону, Шумка, наконец, затихла. Тяжелая туша придавливала бородача к земле, выталкивая воздух из лёгких, сжимала до хруста рёбра.


— Снимите её с меня! — прохрипел Горан, беспомощно елозя ногами. Фельдшер дернулся было на помощь, но был остановлен каменной рукой Казимира, ткнувшей его в грудь с такой силой, что Тадеуш аж охнул. Щуплый старичок с непониманием уставился на калеку, но, поймав его взгляд, как-то сжался — такая ярость и злоба пылала в глазах бывшего партизана.


— Казимир, в чём…


— Откуда это у тебя?, — задыхаясь от гнева, просипел однорукий.


— Что за… Да вытащи ты меня! — бородач вертелся изо всех сил, но мёртвая свинья в полтонны весом надёжно удерживала его на месте.


— Это! — Казимир указал пальцем на перчатку с лезвием, которая все ещё как влитая сидела на ладони Горана.


Горан поднёс руку к лицу, будто бы вновь увидев спасший ему жизнь предмет. Кожаная перчатка была покрыта дырами в нескольких местах, залита свиной кровью, но ржавый клинок оставался острым и торчал из ребра ладони смертоносным жалом. Холодный пот прокатился по спине пленённого гиганта, когда тот осознал, чем перерезал горло свинье.


— Это не моё! — вскричал он басом, сбившимся на фальцет, — Я только что его нашел! Богом клянусь!


— Чьим богом? — прорычал Казимир. Фельдшер недоуменно переводил взгляд то на бывшего партизана, то на Горана.


— Господа, а в чём, собственно…


— Сербосек, — тяжело, будто топор в колоду, приземлилось слово Казимира, — Клинок усташских палачей. Говорят, таким один из них зарезал за ночь больше тысячи сербов. Я видел их в Ясеноваце, видел в Вуковаре, повсюду. Один из ублюдков повредил мне таким артерию, когда мы освобождали лагерь — руку пришлось отнять. И теперь, спустя пять лет, я вижу его вновь.


— Ты не в себе!Я вынул его из свиньи! Он торчал в её ноге, я клянусь тебе! Посмотри, он ржавый! — тут Горан немного слукавил — проржавела лишь та часть, что была внутри свиньи, — Будь я усташом, таскал бы я такое с собой? Доктор, скажите ему!


— Мне кажется, он все же прав, — попытался вмешаться фельдшер, — В конце концов, будь Горан и правда военным преступником, стал бы он носить с собой изобличающие его улики?


— И правда, — согласился Казимир, — Если только не идёт на опасное дело, где может потребоваться оружие последнего шанса. Как было в Ясеноваце, когда чертов нацист успел раскроить мне руку, прежде чем я выпустил ему кишки. Что если ты так боялся за свою жизнь, что решил рискнуть?


— Казимир, послушай, я ведь священник! Я крестил Сречко, помнишь? — пытался оправдаться бородач.


— Да, помню. Этот крест у тебя на шее… Не отложил ли ты его на чёрный день, а? Не снял ли ты его с убитого твоими же руками попа? Я помню все эти перерезанные глотки, я видел, как ловко ты управляешься с сербосеком! Это ты! Ты убил моего сына! Из-за таких как ты, эта земля теперь пропитана кровью! Не удивлюсь, если это ты резал детей, вспомнив усташские привычки!


— Вы перегибаете, Казимир, — вмешался было Тадеуш, но калека не слушал.


— Вынул из свиньи? Ничего умнее не выдумал? Ржавчина? Да это кровь убитых тобой, душегубом! Нога бы загноилась, свинья не прожила бы так долго. А вот! Пусть фельдшер нас рассудит. Ну? — Казимир угрожающе шагнул к Тадеушу — так близко, что тот мог разглядеть слезы в налитых кровью глазах, трясущиеся, искусанные губы и гневно раздувающиеся ноздри.


— Теоретически… — начал издалека фельдшер, но мощная рука тряхнула тщедушное тело, и тот заверещал, — Загнила бы, скорее всего… Открытая рана, грязь, само собой загнила бы, но это не доказывает…


— Я слышал всё, что нужно, — отрезал Казимир, надвигаясь на Горана. Тот принялся выворачиваться изо всех сил, но труп свиньи держал крепко, ноги скользили по окровавленной земле.


— Казимир, умоляю! Христом-Богом заклинаю! — бас бородача сбился на хриплый вой, — Ты не простишь себе, Господь не простит! Это ошибка!


Топор отлетел совсем недалеко. Казимир отряхнул налипшую землю с рукояти, перехватил поудобнее — одной рукой орудовать сложнее — и захромал к Горану.


Тот подобрался, пытался отползти в сторону, но опирающийся на топор калека неумолимо приближался, сопя как разъярённый бык.


— Я — не один из них! Ты ошибаешься! — надрывно орал бородач.


Казимир уже замахнулся топором, когда ногу пронзила нестерпимая боль, а потом снова и снова — Горан вонзал сербосек в щиколотку калеки, заставив того упасть на колено. Уцепившись лезвием за ступню, бородач вытягивал себя из-под тела свиньи, распарывая плоть и ткань. Скользкая кровь заливала руки, но Горан продолжал изо всех сил хвататься за свой шанс.


Едва Казимир, оправившись от шока, замахнулся топором, как фельдшер вцепился сзади в его руку и повис на ней, будто собачонка.


— Прошу вас, Йокич, не губите душу! Мы вызовем жандармов, его отдадут под суд, всё выяснят, не становитесь убий…


Казимир резко дернул топорищем назад, будто отмахиваясь от мухи, и сухие руки Тадеуша ослабили хватку. С глухим стуком врач упал куда-то за спину и затих.


Освободившись от препятствия, однорукий калека с силой саданул лезвием топора прямо в лицо Горану. Плоть разошлась, обнажив череп и хрящи, юшка брызнула в стороны, но бородач оказался крепче, чем ожидалось — он орал, захлебываясь кровью, пуская пузыри из разрубленного пополам носа, и продолжал кромсать голень Казимира. А бывший партизан наносил удар за ударом, едва не попадая по собственной ноге, превращая голову Горана в бесформенную кашу.


Наконец, когда бородач лишь конвульсивно подергивался, Казимир свалился наземь. Вся левая нога представляла собой беспорядочную смесь тканей, мяса и костей. Затухающим взглядом он смотрел в темноту сарая, а оттуда робко, по очереди выходили белые откормленные подсвинки. Сгрудившись вокруг расквашенной головы Горана, они с любопытством обнюхивали круглыми пятачками кровавое месиво. Сначала один неуверенно лизнул ещё горячую плоть, следом к нему присоединились и собратья. А из-за лоснящихся розовых спинок показался Сречко. Грязный и оборванный, но живой. Теперь всё встало на свои места — Сречко, должно быть, заблудился в лесу и вышел к этому сараю. Залез внутрь, чтобы не околеть, а свинья приняла его и грела, как своего поросёнка. И на Горана старая свиноматка напала, защищая детей.


Казимир удовлетворенно улыбнулся. Последним, что он видел перед тем, как провалиться в беспамятство, был раскрывающийся в крике рот сына, похожий на букву «о».


***


Мишко любил поглаживать своих спящих «доченек». Да, они уже пахли не так приятно, как раньше, стали неподвижны, иногда и вовсе выглядели как мальчики, но Мишко любил их. Каждый день, укладывая их спать, он благодарил Господа за то, что тот пощадил хотя бы его детей. Поначалу «доченьки» были непослушными, отбивались и кричали, но Мишко долго держал их в крепких объятиях, пока те не становились мягкими и податливыми. Весной «доченьки» всегда портились, начинали течь. Бабушка Зорица ругалась страшно, грозилась сдать Мишко жандармам — внучек она почему-то не любила. Тогда он относил их к оврагу — ночью, чтобы никто не мешал.


Вот и сегодня, заливаясь слезами, он оставил два почти невесомых детских тела там, где давно уже разложилась их мать. Когда Мишко уже собирался уходить, в нос ему ударил знакомый до боли запах крови.


— Дяденька, на помощь! Там мой папа, он умирает! — подбежал Сречко к нему, запыхавшись. Мишко поймал того в объятия и крепко прижал к себе.


— Все хорошо, Агнешка. Вот ты и нашлась. Скоро и Милица найдётся.


Сначала Сречко тоже дёргался, потом обмяк и успокоился. Благодаря Господа за этот подарок судьбы, Мишко бережно понёс доченьку к дому.


***


Автор — German Shenderov, паблик автора - Вселенная Кошмаров


#ВселеннаяКошмаров@vselennaya_koshmarov

Убить Упыря (Part II, Final) Крипота, Ужасы, Кошмар, Усташи, Нацизм, Вторая мировая война, Длиннопост, Югославия
Показать полностью 1
48

Пробуждество. Рождественская сказка

Пробуждество. Рождественская сказка Крипота, Ужасы, Кошмар, Говард Филлипс Лавкрафт, Рождество, Новый Год, Сказка, Видео, Длиннопост

Каждый знает, что в это прекрасное время, когда ночи становятся длиннее, снег пуховым покрывалом укутывает крыши и газоны, а семьи собираются вместе, чтобы поздравить друг друга с наступающим праздником, всегда находится место маленькому чуду.


На маленькое чудо надеялся и Вернер, втиснувшийся в узкое пространство между стеной магазина и мамашей с галдящими детьми. Очередь, казалось, тянулась бесконечно, утекая куда—то то ли за горизонт, то ли за угол. Вырезанная из бумаги ночная страдалица, украшавшая стену магазина, загораживала ему обзор, а потому Вернеру приходилось только догадываться, как долго продлится эта канитель. И почему он не озаботился подарками раньше? Этому было очень простое объяснение — все мы любим откладывать вещи на завтра, втайне надеясь, что какой—то другой, будущий "я" все сделает за нас. И вот Вернер догнал, наконец, своего будущего "я" и теперь отчаянно об этом жалел. Праздничная суматоха каждый раз выбивала его из колеи, словно возвращала в прошлое, оставляя маленького стеснительного мальчика вновь перед той красно—белой громадой, которая — как он сейчас понимал — измененным при помощи какого—то механизма, гулким, трубным многоголосьем вопрошала:


"А хорошо ли ты вел себя в этом году, дитя?"


Вот и сейчас он растерянно оглядывался по сторонам, периодически проверяя — не выронил ли свои покупки, пока очередь ленивой гусеницей ползла к кассам. Лупоглазое семейство, стоявшее в очереди перед ним, создавало какое—то невероятное количество шума. Мальчик и девочка — как у Вернера — галдели на разные лады, дергая мать с двух сторон за пальто:


— Это нечестно, нечестно! Почему мне только кукольный домик, а Давиду и алтарь, и кинжал, и фигурку Кракенмэна?


— Дура, кинжал и алтарь — это для школы! Вот вырастешь — тебе тоже купят! Если тебя вообще в школу возьмут! Э! — лупоглазый первоклассник вывалил длинный, тонкий язык.


— Мам! Он язык показывает и обзывается, ну мам, скажи ему! — капризно хныкала девочка.


— Да во имя Властителя Глубин, перестаньте же вы, наконец! — воскликнула полная женщина в высокой, жреческой шапке.


От криков у Вернера разболелась голова. И это не мудрено — всю ночь он склеивал и красил пластиковые трубки для костюма дочери, которая играла в праздничной пьесе. Чтобы сделать присоски на щупальцах хоть немного более реалистичными, ему пришлось испортить добрые три пачки презервативов. То ли дело — костюм для Бобби. Мантия волхва получилась из старых пледов, вместо посоха — вычурный карниз, найденный на чердаке — и готово. Вернер искренне ненавидел свою привычку делать все в последний момент, и из годa в год обещал себе измениться, но...


Вот он снова стоит в хвосте очереди в магазине, молясь всем богам в надежде успеть к началу представления. Если малышка Коралина не увидит его в толпе зрителей — никакими подарками потом не откупишься. Прийти без подарков тоже было нельзя — она еще с октября прожужжала родителям все уши о том, какой формы цвета и размера должна быть доска для призыва, о которой она мечтала. Бобби — серьезный одиннадцатилетний мальчик — в канун праздника терял всю свою напускную браваду и скепкис, ожидая подарков с не меньшим предвкушением. Письмо, которое он в этот раз оставил в конверте на праздничном алтаре почти целиком состояло из списка пожеланий, но высший приоритет он выдал подарочной коллекции мультсериала “Кракенмэн” на DVD. Жена — умница и красавица Элизабет, заведующая Исторического Сообщества наверняка приготовила для него что—то особенное, и будь он проклят, если не ответит ей тем же. В руках Вернер держал придирчиво выбранные им украшения — не дешевое кладбищенское золото, но настоящие серьги глубоководной работы с Югготскими сапфирами.


И все было бы здорово — доска для призыва от “Stabilo” еле умещалась в корзине, последний оставшийся набор дисков с фольгированным изображением осьминогомордого супергероя лежал рядом, но...


Будто похоронный звон из динамиков раздался нежный тритон, а следом приятный женский голос объявил:


“Уважаемые покупатели, через пятнадцать минут магазин закрывается. Желающих совершить покупки мы приглашаем как можно скорее проследовать к кассам. А персонал ”Кауфхофа“ желает вам приятного Пробуждества и счастливого Нового Года!”


— Хастур! Хастур! Хас... — выругался Вернер, едва не совершив непоправимое, и осекся, увидев, как жабоподобная мамаша пытается прикрыть уши своим головастым отпрыскам. Стушевавшись, он поспешил извиниться:


— Простите, пожалуйста. Я просто безумно тороплюсь — у детей сегодня выступление на Главной Площади, спектакль по мотивам летописи о Пробуждестве, а я немного запоздал с подарками...


Толстуха надменно поправила жреческую шапочку с рыбьим хвостом на конце и отвернулась, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Вернер скрипнул зубами от досады и нерешительности, но все же — попытка — не пытка, Пробуждество все—таки.


— Извините еще раз, — он замялся, после чего выдал скороговоркой, — Как я говорил, я опаздываю, а подарки... Вы не могли бы пропустить меня в очереди вперед? У меня совсем не много.


— Какая наглость! — раздулась жрица, став совсем похожей на амфибию, — Да как вы смеете?! Я — мать двоих детей, торчу здесь после работы, чтобы купить своим детям самое необходимое, а вы здесь сквернословите, да еще и... Хам! Я позову охрану, чтобы вас вышвырнули отсюда! Отвратительно! Как у вас только совести хватает?! Вы отвратительно нерадивый отец! Как вам не стыдно... Вы и вовсе не заслуживаете иметь детей!


Продолжая в таком ключе, толстуха привлекала случайных людей разделить с ней это возмущение:


— Посмотрите, люди добрые, что делается, а!


Дети стыдливо дергали ее за рукав:


— Мам, перестань!


Но жабоподобная не успокаивалась, и очередь начала оборачиваться — высунулась очкастая плешивая голова промышленного математика с огромным тубусом, выискивали виновника конфликта многочисленные закрепленные на затылке какого—то модника искусственные глаза, перешептывались бледнокожие собакомордые шахтеры, источавшие оглушительный запах гнили и сырой земли, безлико пялились на Вернера черные капюшоны монахов Невидящего Братства — те держали в руках две полные корзины ароматических свечей.


На шум лениво отделился охранник. Вернер невольно сглотнул — эти гибриды всегда вызывали у него легкую оторопь. Маска в виде улыбaющегоcя лица скрывала под собой бесконечные мириады органелл, ложноножек, глаз и стрекательных желез, расположенных в ином измерении. Выльяжно подойдя к Вернеру, он положил руку тому на плечо — через перчатку чувствовалось, что вместо плоти и костей под тканью переливалось нечто мягкое, полужидкое, похожее на подтаявших мармеладных червей.


— Простите, уважаемый, но вам стоит покинуть магазин. От вас слишком много шума, — голос охранника мог показаться вполне нормальным, если не вслушиваться, но, заметив однажды, никогда уже не выйдет выбросить из головы сопровождающий его слова еле различимый гул. То были голоса его бесконечных оболочек, запертыx в иных измерениях под маской.


— Но я же ничего не сделал! — возмущенно воскликнул Вернер, хотя знал — спорить бесполезно, — Это все она, вот эта женщина! Она...


— Нет, вы только послушайте! — разьярилась лишь сильнее жрица, — Да что оне себе позволяет?! Вы знаете, кто мой муж? Я выносила икру самого...


Толстуха побулькала горлом, пошипела и, хотя, казалось, дальше некуда, раздулась еще сильнее, от гордости.


— Если я ему расскажу о том, как халатно здесь относятся к безопасности в магазине, то ему стоит сделать один звонок друзьям — да хотя бы тому же, — цнова бульканье, — и вашу шаражкину контору вмиг закроют, и такие бездельники как вы останутся без работы.


— Мадам, вопрос уже решается, — вернер почувствовал, как желатиновые червячки превратились в железные клещи, — Ну что, пойдем, баламут...


— Да дайте вы мне хотя бы оплатить покупки! — воскликнул он в отчаянии, стукнув по стене кулаком. Охранник, видимо, счел это за агрессию и тут же принялся за устранение “опасного субъекта”. Маска будто треснула посередине, улыбающуюся человеческую рожу разорвали пополам полужидкие черные фракталы, накладывающиеся сами на себя. Вернер знал, что смотреть на это нельзя, но было уже поздно. Взгляд его оказался прикован к тысячам змеящихся черных дыр, поглощавших его волю и сознание. Малой долей оставшегося разума он заметил, что пальцы больше ничего не сжимают — корзина с покупками упала на пол магазина. Темнота оплела его тугими тенетами и потянула к выходу.


Лишь когда морозный воздух ударил в лицо и слегка прочистил мозги, Вернер понял, что его только что выставили. Попытавшись дернуться обратно, он тяжело врезался в стеклянную дверь. Охранник весело помахал ему связкой ключей и что-то крикнул через дверь, схематично и невпопад шевеля зубами в прорези маски. Через стекло Вернер не мог слышать, что сказал ему этот междимензиональный мордоворот, но он итак знал. “Веселого Пробуждества!” звучало в контексте произошедшего как издевательство.


На улице валил крупный, хлопьями, снег. Он парил и кружился в оранжевом свете фонарей на фоне чернеющего неба, откуда мудрым и благосклонным взором взирали на него два спутника — Луна и Нитон. В воздухе разносился звон колоколов многочисленных церквей и храмов. Кому бы ни поклонялась их паства — Безумному Султану Демонов, Козлоногой Матери, Великому Снящему или даже Мусорному Божеству — сегодня они все чествовали приближение Святого Пробуждества.


Счастливые семьи с детьми торопко перебирали по брусчатке в сторону Главной Площади, размахивая бумажными пакетами из брендовых магазинов. Со всех сторон нос щекотали запахи жареного в сахаре миндаля, глинтвейна и яичного пунша, от чего у Вернера тут же потекли слюнки.


Палаточник рядом щедро поливал горчицей хотдоги с салемскими сосисками, туповатая влюбленная парочка делала селфи, кусая с двух сторон засахаренный анемон, труппа музыкантов, оседлав свои многотрубные органы на радость толпе выводили праздничные рулады “Подокеанских гимнов”, почти заглушая колядующих с их набившим оскомину “В небо посмотри, звезды сочти”.


Кругом царила атмосфера праздника, и лишь Вернер будто бы выпадал из этой чуждой, странно-радостной реальности, в которой ему за его нерасторопность, безответственность и эгоизм не нашлось места. Как он может быть частью этой чудесной семьи, как он посмотит своим родным в глаза, придя с пустыми руками? Он сам принял заказ у почтальона , пришедший на имя Элизабет, и по ошибке, или, скорее, из любопытства распаковал его — внутри обнаружилось подарочное иллюстрированное издание “Великий план возвышения человечества” с комментариями потомка того самого безумного араба — книга, на которую Вернер облизывался вот уже полгода. Бобби и Каролина тоже явно что-то готовили — дети постоянно таинственно хихикали и то и дело таскали упаковочную бумагу и скотч.


Лишь он один оказался совершенно не у дел, и теперь Вернеру хотелось просто взять и провалиться сквозь землю, в один из тоннелей, которые сейчас стараниями Роющего—Под—Миром опоясывали весь континент. Схватившись за голову, он сделал пару шагов назад, но что-то ткнуло его в щиколотку.


— Эй, аккуратнее!


Повернувшись, Вернер увидел перед собой, сидящего под шикарно украшенной витриной, бездомного бродягу. Над его головой в окружении гирлянд сиял великолепием искусно созданный вертеп в натуральную величину. Здесь был и бородатый, серьезный первожрец, что был вынужден прикидываться мужем Богоматери дабы огородить ее от домыслов и слухов. Возлегала на своем ложе и сама Богоматерь — бесконечно мудрая и благостная сo Священным дитем на руках, а поблизости ютились нежные ягнята. Над головами их ярко сияла Звезда Знамения, отбрасывая густыe лучи яркого света, цвет которого Вернер так и не научился выговаривать.


И все это пафосное, напускное великолепие так жутко и неправильно контрастировало с темной тощей фигуркой бродяги, что его можно было принять за галлюцинацию. Тот сидел на изорванном одеяле, кисти его рук обгоревшей паклей свисали из рукавов. Покрытые черной чешуей, какие-то бесформенные и неестественно тонкие, будто лапшa, не приспособленные для использования на суше, они являлись воплощением немощи и одновременно — красноречивым объяснением, почему их владелец оказался на улице.


— Осторожней, говорю, — смущенно повторил бездомный, ловя полный боли взгляд Вернера. Сидя в дырявом свитере, продуваемый всеми ветрами, он дрожал от холода, но единственный пуховик покоился на плечах крупной кудлатой дворняги. Та лежала на боку и тяжело дышала.


— Что с ней? — поинтересовался Вернер, глядя на собаку.


— Встретил на улице. Она скулила и лизала прохожим руки, — охотно пустился в объяснения бродяга, — Считай, как я — такая же брошенная. Рожать ей скоро. Не мог я ее оставить.


Бездомный бережно, совсем на секунду приподнял плед, но Вернер успел разглядеть крупные, распухшие от жидкости плодные пузыри, будто налипшие на бок и живот дворняги. Внутри, в розово—янтарном ликворе лениво шевелили жвалами еще не рожденные щенки.


— А ты—то сам?


— А я что... У меня Возвышение, видишь, не пошло, — ткнул он пальцем в свои ластоподобные конечности, — Врожденное, говорят, что—то. Жабры не работали. С работы погнали, родители стыдятся и видеть не хотят, а неделю тому назад жена бросила — сказала, не желает от меня тупиковых уродов рожать. Вот так я здесь и...


— Да нет, я не об этом , — Вернеру стало откровенно неловко, будто он подслушал чужую историю, сам того не желая, — Тебе—то не холодно?


— Тепло, оно не в куртке, оно в сердце. Eй нужнее, — кивнул бродяга на дворнягу и замолчал, будто давая понять, что разговор окончен.


Отходя от бездомного, Вернер то и дело оглядывался на него — видел, как тот дышит на пальцы, пытаясь их хоть немного согреть, натирает уши, елозит ногами по снегу.


На душе Вернера было гадко. Гадко за собственное бессилие, за то, что лица детей разочарованно вытянутся, раздастся плач, а его любимая, нежнейшая Элизабет лишь посмотрит на него с легким укором и промолчит, но это было хуже тысячи ссор. И вдруг его пронзила мысль — как же он жалок! Несправедливо выперли из магазина? Забыл купить подарок? Какая жалость! Так посмотри на бедолагу, что сидит под витриной и страдает от холода и голода, но не забывает думать о тех, у кого еще меньше и делится с ними бескорыстно, как и завещано!


В три прыжка одолел Вернер расстояние обратно до бездомного, тот аж подскочил, испугался:


— Мужик, ты чего?


Вернер же молча скинул свой теплый, кашемировый плащ и одним эффектным жестом накинул его на плечи бродяги.


— Слышь, ты че, мужик? — кажется, теперь бедный мутант был в панике.


— Это тебе в честь праздника. Тебе нужнее! Ну—ка давай, помогу рукава надеть.


Бродяга послушался, и, вскоре, смотрелся уже не так беззащитно и жалко.


— А ты—то как, приятель?


— А я... отлично! Теперь — отлично. Счатливого Пробуждества тебе!


И тут же забили башенные часы — отбивали восемь вечера. Как раз время выступления! Сломя голову, Вернер бросился через толпу, агрессивно работая локтями и оскальзываясь на брусчатке. К последнему удару часов он все же выбежал к ратуше и едва не влетел в огромную украшенную гирляндами елку. Сцена была окружена родителями юных “артистов”, прохожими и туристами так, что яблоку было негде упасть. Деревянный помост с огромным занавесом на этот раз примыкал к ярко украшенному циклопических размеров шатру. Откуда—то из детства вновь раздался нечеловеческий, годящийся для восприятия лишь через динамики, голос:


“А хорошо ли ты вел себя в этом году, дитя?”


Нет. Ни в этом, ни в том, да и вообще, пожалуй, Вернер не мог найти года, в котором он не успел бы налажать. От мыслей его отвлекли басовитые трубные напевы, раздавшиеся из мониторов, возвещавшие о начале представления. Элизабет оказалось найти не трудно — ее платиновая шевелюра ярко поблескивала посреди толпы в свете праздничных огоньков. Протолкавшись к ней, он виновато встал поблизости, даже не зная, желает ли обращать на себя внимание.


— Вернер! — его она заметила первая, — Ты где был? Мы уже боялись, что ты не придешь. Каролина едва выступать не отказалась! И... Милый, что случилось? Тебя ограбили? Где твое пальто? Ты замерзнешь!


Элизабет, его чудесная жена захлопотала над Вернером, наматывая свою шерстяную шаль тому на плечи, не выпуская из руки цифровую камеру.


— Любимый, ну как же так, ведь ты же уже лежал с воспалением? Ну—ка, иди сюда, постоим вместе под моим пуховиком. Места должно хватить.


Элизабет гостеприимно распахнула розовую куртку, и Вернер благоговейно, страстно прижался к ее пушистому свитеру и податливому теплому телу. От нежности, чувства вины, отвращения к себе и благодарности к своей прекрасной жене из глаз его брызнули слезы.


— Котик, ну ты чего? — с непонимающей улыбкой спросила она.


— Прости! Прости меня! Я все просрал. Я как обычно дотянул до последнего и не успел купить подарки. Теперь у всех будет Пробуждество, кроме нас, и все это по моей вине.


— О ужас, какие глупости ты несешь! Пробуждество — это не когда ты тратишь сотни евро на вещи, которые не можешь себе позволить, чтобы кого-то удивить, впечатлить или заслужить чье-то расположение. Мы делаем подарки просто так, потому что хотим порадовать любимого человека. Но главное в этом всем, чтобы действительно любимые люди были рядом, чтобы в этот день мы могли разделить друг с другом все, что нас радует, огорчает и заботит. День, когда человечество становится единым в своем порыве... Тише! Начинается!


Элизабет быстро смахнула счастливые слезы с лица Вернера, после чего включила камеру и направила ее на сцену.


На подмостки вышел мальчик лет семи с тиарой иерофанта и хомутом на шесте, стукнул им в пол и излишне серьезно для своего возраста провозгласил:


— Было время, когда лишь хаос правил миром, звезды на небе двигались без замысла и пользы, а человек был глуп, бесцелен и зверю подобен, молился камням, облакам да животным. Но сжалились над нашим пустым бытием Великие и послали на Землю сына своего как жертву великую, дабы плоть его вкусили и кровь его приняли и изменились, чтобы однажды воссоединиться с Великими на небесах, среди звезд. А как это произошло — мы расскажем вам в этой постановке “Первый день Пробуждества”.


Публика захлопала, мальчик стукнул жезлом по доскам, и занавес за его спиной разошелся. За ним обнаружился деревянный хлев с дырявой крышей, похожий на тот, в витрине, но в разы дешевле. Однако, Вернер чувствовал в нем куда больше души и “настоящести”.


В яслях ютились многочисленные “ягнята” — дети из младшей группы, а Богоматерь изображала на редкость тучная, пучеглазая и щекастая девочка в платье с огромным кринолином. С удивлением Вернер узнал в ней дочку той самой жрицы Властителя Глубин, из-за которой его выставили из магазина.


— Не уверен, что в древнем Назарете были в моде викторианские платья; — шепнул он на ухо Элизабет, та весело прыснула, без тени обиды или разочарования.


Дальше все шло по отработанной схеме. Вернер и сам участвовал в таком спектакле, когда ходил в детский сад: сначала на Богоматерь падает свет прожектора, того самого неописуемого цвета, раздается трубный, адаптированный под человеческий слух, голос. Следом приходит прикидывающийся мужем Первожрец и Богоматерь ему первому рассказывает благую весть. Дальше они пускаются в бега — вокруг хлева — римские солдаты путаются в сандаликах и то и дело норовят ударить друг друга пластиковыми гладиусами. Следом происходит рождение и...


— Гляди, сейчас! — толкает его под локоть жена, и он глядит во все глаза. Кринолин “Богоматери” поднимается и оттуда неловко, путаясь в щупальцах, склеенных из изоляционных трубок и презервативов, вылезает его маленькое солнышко — Каролина. В ее светлых кучерявых волосах задорно помигивают красные светодиоды, изображая россыпи глаз, а маленькие крылышки — их пришлось купить — нежно трепещут от ветра.


Вырезанная из фольги и освещаемая прожектором звезда прокатывается на палке над хлевом, а из—за кулис появляются трое Проложивших Путь, а среди них и Бобби — с накладной бородой, карнизом для занавесок и укутанный в похожие на запаршивевшие звериные шкуры пледы.


— Ты в постели такой же сосредоточенный! — смешливо мурлыкнула ему на ухо Элизабет, и , подобравшийся к нему было холод отступил, давая дорогу волне тягучего, вязкого и возбуждающего тепла.


— У кого-то сегодня игривое настроение? — спросил он.


— Посмотрим. Надеюсь, удастся отправить детей спать без подарков. А завтра мы что-нибудь вместе придумаем.


— Ты у меня чудо! — восхищенно обронил Верне и впился жене губами в щеку, та захихикала, шепча “Представление же!”


Впрочем, недолгое представление уже закончилось — малявки выходили на поклон. Коралина светилась от счастья и улыбалась вовсю, демонстрируя многочисленные дырки на месте зубов — молочные у нее выпали рано. Бобби же, наоборот, был донельзя серьезен, кланялся степенно, как настоящий волхв — видать, еще не вышел из образа.


— А теперь, дорогие зрители, родители и, конечно же, наши маленькие артисты! — раздалcя сытый самодовольный голос — откуда-то вынырнул бургомистр с микрофоном. Доехав на коляске до центра сцены, он продолжил, — Сегодня, в этот чудесный канун Пробуждества я поздравляю вас, мои дорогие горожанe, с самым главным, самым чудесным праздником. И сегодня наши маленькие артисты заслужили особое поздравление. Без подарков не уйдет никто, но...!


Бургомистру пришлось положить микрофон на колени, чтобы воздеть к небу палец — на второй руке их не было.


— Но! — повторил он, — По-настоящему невероятная, великая честь достанется толкько одному из них. И решит это Он! Затаите дыхание, прикройте один глаз и постарайтесь не думать о прoстых числах! Встречайте, прямой потомок нашего Спасителя, живое воплощение святости, добродетели и, конечно же, Пробуждества! Прямо сейчас, он на ваших глазах выберет из детей того, кто будет представителем Спасителя в это Пробуждество! Выберет того, чье лицо обретет Спаситель в этом году, того, кто столь же добродетелен, благочестив и достоин!


За сценой громыхнуло. Дети, видимо, заранее подготовленные, все мгновенно натянули повязки на глаза. Элизабет не выключила камеру, так что Вернеру пришлось ей об этом напомнить. Они оба стояли, прикрыв один глаз рукой и смотрели, как на сцену за спинами их детей вползает нечто, что, казалось, не умещалось ни в пространстве ни в самом себе. Даже двухмерное изображение слишком перегружало зрение, поэтому, периодически Вернер просто отворачивался к витринам или палаткам с хотдогами, чтобы дать мозгу отдохнуть, а повсюду, зажав один глаз, кто варежкой, кто пальцами, а у кого были специальные очки, стояли восхищенные зрители, благоговейно лицезреющие живую святыню.


— А хорошо ли ты вел себя в этом году, дитя? — раздалось громогласное со всех сторон, но все же похожее на человеческое — все благодаря той штуке, похожей на гигантсую губную гармошку, что прячется среди бесконечныx мандибул и педипальп. Красно—белые, точно сахарные тросточки, его щупальца обволакивали детей, трогали их за затылок, оказывались одновременно спереди, и сзади, и вокруг, замыкались сами на себя, отрывались и улетали — существо, живущее в двух временах и пяти пространствах будет всегда выглядеть странно для человеческого глаза.


— Хорошо ли ты вела себя в этом году, девочка? — трубило существо на ухо Каролине и та что—то тихонько отвечала, а Вернер смотрел на все это с замершим сердцем и Элизабет забыла как дышать.


Наконец, Потомок громко затрубил без слов, воздев три хобота к небу, что означало, что он сделал свой выбор. По одному он тихонько подталкивал расстроенных детей к краю сцены, и те спускались, утирая слезы, даже не обращая внимания на коробки с конфетами, которые им на спуске с лестницы выдавала симпатичная помощница бургомистра. Вот ушли двое, трое... Во все глаза Элизабет и Вернер продолжали смотреть на своих драгоценных Каролину и Бобби, так и остававшихся на сцене, пока пока другие дети, шмыгая носом, спускались на площадь. Наконец, остались лишь они - Бобби и Каролина.


— Потомок сделал свой выбор! — торжествующе воскликнул Бюргермейстер, сосредоточенно что—то читая с бумажки на коленях., — И я от всего сердца поздравляю семью... э—э—э...м... Эккельман! Да, поздравляю семью Эккельман от всего сердца, ведь они смогли воспитать чудесных, досойных, прекрасных детей!


Вернер не мог поверить. Ведь это его когда—то сочли непригодным, ненужным , недостойным, а теперь... Оба его ребенка были избраны! В этом нет никакой случайности! Впрочем, возможно, это все гены Элизабет — Вернер с любовью повернулся к жене, та хлопала так, что, казалось, сейчас сломает себе кисти.


— Я люблю тебя, милая! — сказал он в порыве чувств.


— А я люблю тебя! — ласково клюнула она мужа в щеку и вновь вперилась глазами в собственных детей.


Те поднимались в воздух все выше и выше, и вот уже вздымались над площадью. “Карамельные” красно—белые щупальца крепко держали их над землей, проносили над ахающей толпой, демонстрируя людям истинно достойных. Каролина и Бобби махали руками, улыбались, гордые собой, высматривали родителей и что-то счастливо выкрикивали.


Вытянувшись почти до предела — на высоту фонарных столбов, щупальца резко сжались в узкие, тугие кольца. Фонтаны крови оросили толпу, капельки смешивались со снегом и падали вниз багровыми хлопьями. Мертвые дети, похожие на сломанные посередине куклы конвульсивно дергались, сдавливаемые смертоносными объятиями. Головы их безвольно повисли, глаза вылезли из орбит, языки болтались, будто у висельников. Убедившись, что те мертвы, Потомок подтянул их к себе и одного за другим, засунул под “губную гармошку” в плотоядно вибрирующее скопление жвал и мандибул. Сожрав оба трупа, создание лихо взмахнуло щупальцами в небе, вызвав еще два кратковременных кровавых дождя. После чего, будто поклонившись, поползло задом, как паркущийся грузовик, обратно в шатер за сценой.


Наконец, Bернер смог оторвать взгляд от невероятного зрелища и повернулся к жене. Элизабет, чье лицо было все покрыто мелкими красными капельками, не могла перестать улыбаться. В порыве чувств он притянул ее лицо к себе и поцеловал так же страстно, как девять лет назад на свадьбе, а толпа им аплодировала.


По пути обратно Элизабет весело толкнула мужа в бок и сказала:


— Видишь, ты зря переживал. Никакие подарки им бы не понадобились, так что оно и к лучшему.


Вопреки ожиданиям жены, Вернер помрачнел.


— Я ведь не купил подарок и тебе... Может, я хороший отец, но явно отвратительный муж...


— Мужик! Стой, мужик! — раздалось откуда-то сзади. Обернувшись, Вернер увидел того самого бродягу с плавниками вместо кистей. Тот, свернув рукава подаренного ему кашемирового пальто на манер гнезда, запыхавшись, догонял Вернера, а усилившийся снегопад то и дело заставлял его отплевываться, — Стой, мужик! Не слышишь что ли?


— Твой знакомый?— спросила Элизабет, но Вернер не нашелся, что ответить.


— Держи мужик. За добро — добром, Пробуждество все—таки, — бездомный протянул нечто, неловко шевелящееся, в руки Вернеру. Tот принял драгоценный груз, сложив ладони лодочкой. В руках у него копошился еще слепой, зеленый щенок. Спинной гребень был в какой-то пленкe и пока не раскрывался, а лицевые наросты слабо подрагивали, — Осторожно, он совсем маленький еще.


— Неужели родила?


— Только что!


— Какой милый! — пищала Элизабет, прижав ладони к щекам.


— Ему можно молоко с сахаром и мелких насекомых, — смущенно нставлял бродяга.


— С—спасибо! — шокированно просипел Вернер.


— За добро — добром. Бывай, мужик! — сказав это, бродяга равторился во все усиливающемся снегопаде.


— Что ж... Ты—таки не осталась без подарка, — обратился он к сюсюкающей над щенком жене, — Похоже, я еще и не самый худший муж.


— Лучший, — ответила Элизабет, взяла его под руку и вместе они пошли сквозь метель домой, справлять Пробуждество.


Автор — German Shenderov


#ВселеннаяКошмаров@vselennaya_koshmarov

Показать полностью 1
104

Громадина

Громадина Рассказ, Крипота, Сгинь, Чтение, Ужас, Дед, Катастрофа, Длиннопост

У Маши из 3Б отличные отметки по всем предметам и гора планов на будущее. Она обязательно окончит школу с золотой медалью и поступит в университет, если её не собьёт грузовик. Обязательно собьёт.


— Маш, дай русский списать… пожалуйста, — Сёма догоняет девочку по дороге в школу. Та не отвечает. До самых дверей они идут молча. Впрочем, идти близко.


— Хорошо, Семён. Только быстро, пока я сменку переобуваю, — Маша кладёт тетрадь рядом на скамейку, затем вытаскивает туфли из пакета, медленно расшнуровывает ботинки. За это время можно списать треть домашнего задания.


Сёма не шевелится. Может и не дышит. Маша прослеживает за его взглядом, но ничего не понимает. Он таращится на тетрадку. Ту, которую просил.


— Семён! Ты чего, замёрз? У меня времени мало! Тамара Владимировна на меня рассчитывает!


— Тамара?..


— Ой, всё! Потом. У вас русский третий. Может, проснёшься, — девочка заталкивает тетрадку в рюкзак, относит одежду в раздевалку и исчезает.


Ещё минуту Сёма разглядывает скамейку. Он бледен и суетлив. Словно увидел покойника. Так и есть. И этого он видит уже несколько дней.


Эту.


На скамейке у раздевалки сидит мёртвая девочка с изуродованным лицом и следом шины на животе. На ней платье с жёлтым кантиком по вороту, как и на Маше из 3Б. Мёртвая девочка смотрит вслед своей жизнерадостной хозяйке бельмами невидящих глаз. Её вмятый нос пузырится сукровицей, губы прорваны в нескольких местах, оголяют сколотые зубы. Изредка появляется прокусанный насквозь язык, размазывает жижу по подбородку.


Покойница разгибает коленки, содранные до кости, движется к лестнице следом за 3Б. Сёме в другую сторону. Он из параллельного класса. Просто хорошо знает Машу с её отцом. И в последнее время стал списывать у девочки домашнее задание. Так он поддерживает с ней общение. По совету деда.


— Чё встал, червивый? — Гостин. Машин одноклассник. Толкает Сёму в плечо. Тот падает на пол, а когда поднимается, гыгыканье здоровяка доносится уже с лестницы. На первом этаже только уборщица.


Третий урок.


— Дети, кладём тетради мне на край стола, — Тамара Владимировна гладит лиловую дужку очков.


Обычно она не ведёт занятий в этом классе. Подменяет больную классную руководительницу. Многим Сёминым одноклассникам эта учительница не нравится, потому что требовательна и сыплет двойками, как жуками из гнилого дупла. И ещё, потому что никогда не заменит ту любимую учительницу, которая заболела на заре весны. Не довела свой класс до выпуска в среднюю школу. Многие ребята уверены, что всё наладится. Она вернётся.


Сёма знает, что это не так. Он видел покойницу с полуразложившимся горлом. Кишащую червями. Болезнь. В свои девять мальчик ежедневно видит смерти. Иногда их можно предотвратить, а чаще – нет. Сёма кладёт тетрадку на учительский стол. Так и не списал домашку.


— Сегодня подготовился, Семён?


— Простите… сейчас тяжёлый период… папа в…


— Понимаю. Не переживай. Эту двойку можно будет исправить на летних занятиях. Ну, или – на второй год. Всегда есть варианты. Не переживай.


Сёма молча возвращается за парту. Смотрит себе на руки. Вокруг класс полный людей. Вдруг кому-то из них тоже пора умирать. Не хочется обнаружить это сейчас.


Из коридора доносятся шлепающие шаги. Сёма узнаёт эту походку. Он не хочет о ней думать и только смотрит себе на руки.


Папа в запое. Маша из 3Б вот-вот должна умереть. У самого одни двойки. Тяжёлый период – это мамино выражение. Оно нравится мальчику. Как будто сама жизнь не тяжёлая. Просто такой период.


— Сын, как в школе-то дела? — пьяный отец ловит Сёму на выходе из квартиры.


— Нормально, пап. Не ругают.


В проёме двери стоит дед Лукьян с ржавой лопатой. Наблюдает за семейной беседой. Чешет затылок козырьком кепки. Не лезет.


— Нормально?! Что за тупое слово?! Я не понимаю! Дневник сюда! — отец повышает голос, но не трогает сына, косится на дедовскую лопату, — Сюда!


Мальчик выполняет. В дневнике свежая двойка по русскому.


— Знал, — выдыхает отец и отправляется на кухню за «добавкой», — ты никуда не идёшь!


— Один справлюсь, — хрипит дед, — делай уроки, Сёмка. О своей жизни подумай. А о смерти пусть старики и дураки пекутся.


Мальчик смотрит в пол. Только не заплакать.


Лукьян закрывает дверь, закуривает на площадке. Хромает к лифту, пошаркивая одной ногой. Откуда-то сверху на него скатывается эхо шлёпающих шагов. Дед глуховат, но вслушивается. Дым вихрится по бороде. Внук коротко рассказал ему о своих наблюдениях, да и сам Лукьян много чего повидал. Он опирается на лопату и заглядывает в пролёт меж перилами. То и дело там мелькает чья-то распухшая рука. Будто бы деформированная жутким оститом. Чудовищная лапа, рыщущая в поисках смерти. Старый могильщик встречал подобное раньше. Этой твари мало одной души. Она ищет катастрофу.


Открывается лифт. Шкрябнув лопатой, дед уходит внутрь. Кабину заволакивает дым. Это старая девятиэтажка. Когда едешь, можно разглядеть через щель всё, что происходит на лестнице. По ней несётся смерть, шлёпки шагов содрогают бетон. Случится беда.


Когда двери лифта расползаются, Лукьян держит лопату, как алебарду. Но громадина смерти прогрохотала чуть раньше. Дед выбегает из подъезда, натягивая кепку на брови. На улице горланят птицы, булькают лужи, солнце щиплет глаза.


Куда же ты побежала? Смерть, отзовись!


Дед выходит в середину двора и привычно оборачивается на дом. Поправляет козырёк. С седьмого этажа на него смотрит угрюмый внук. Лукьян коротко вскидывает ладонь и идёт прочь. Маша сейчас на продлёнке.


Родители девочки недавно разошлись. Отец-писатель долго пил и едва не влез в петлю с горя. Спасли. Вроде бы взялся за ум. Пишет. А мать пашет на двух работах. Денег ни на что не хватает.


— Машка, а ты чё, червивенького любишь? — Гостин шепчет это чуть не в самое ухо, перегнувшись через парту позади. Девочка делает задание, не отвлекается, — Я слышал, его дед так твою бабку любил, что даже бесплатно могилу ей выкопал. Наверно, у вас это наследственное.


— Гостин, — шипит Маша и поддевает его подбородок плечом, — ты же тупой. Что хоть такое наследственность, ты знаешь?


Здоровяк откидывается на спинку, хрустит костяшками:


— Знаю, хрен ли...


— И что?


— Мне... мама сказала, что это, как у вас в семье!


— Ясно. Давай уже...


Гостин перебивает:


— Зырь чё! — он вытаскивает из джинсов связку ключей, — у бати дёрнул, от Газели!


Маша не знает, что сказать.


— Покатаемся сегодня?! Ты же нормальная девчонка вообще, просто не разобралась пока в жизни.


— Это тоже мамина фраза?


— Да чё ты вот, Маш? А?!


— Мне кажется, что тебе рановато за руль. Тебе же...


— Десять! Это червивому твоему рановато, до педалей не достанет. А во мне метр шестьдесят! Давай!


— Извини... Я... Мне сегодня нельзя... Я...


— Да всё-всё! Я-я! Упустила свой шанс! — здоровяк утыкается в тетрадку, принимается обводить ручкой текст утреннего урока, — Отвернись!


Но Маша уже давно погрузилась в работу. Учительница цокает каблуками к последней парте: "Что там у тебя, Гостин?"


На море хочется. Лукьян сто лет там не был. И хоть идёт по молодой весне, а тошно. Уехать бы подальше, а не за смертью гоняться. За годы работы могильщиком дед успел скопить денег на путешествие. Но никак не найдёт время их потратить. А во рту уже почти нет зубов. Лукьян невольно прицокивает по ямкам в дёснах. Крутит головой по сторонам. Не видать её.


Будет беда. И Бог с ней. Без беды и радости нет. Бог? Вручил он ему этот дар. Всучил. Лукьяна никто не спросил. И никто не ответит. Зачем. Кому-то дано картины рисовать. Во всём прекрасное видеть. А наш брат видит нечто иное. Вот и гляди в оба, дедушка!


Падает в лужу недокуренная Прима без фильтра. Мосластая ладонь покрепче перехватывает лопату: "Ну, где ты, сестричка?"


Хромая походка ускоряется.


Отец забылся пьяным сном через час или раньше. Сёма узнаёт об этом, заглянув к нему в комнату. Хотел рассказать о почти сделанных уроках. Мальчик входит, тушит отцовский окурок, укрывает батю пледом и отправляется в путь. Нет в нём злости на непутёвого родителя. Слишком много повидал смерти, чтобы злиться на жизнь. На этой стороне всегда есть возможность. Надежда. Ведь отец пьёт по какой-то причине. По какой-то причине Машу должен переехать грузовик. Смерти эти причины известны. Значит, можно их нащупать. Нужно только внимательнее смотреть.


Размышляя о вечности, Сёма выбредает к мосту через реку. Здесь, стоя над движением серых вод, думается лучше всего. И здесь пойдёт домой Маша. Когда родители разошлись, то им с мамой пришлось переехать на самую окраину посёлка. Так решила мама.


Посёлок расположен вдоль трассы, которая пересекает реку. И кратчайший путь в северную часть — это здесь, вдоль гудящей асфальтовой ленты. Где всё торопится жить, будто позабыв о том, что в конце этой самой жизни.


Мальчик останавливается над рекой. Спиной опирается на ржавую металлическую ограду.


— Семён, ты чего здесь слоняешься? Опять двойки нагуливаешь? Уроки сделал? Куда только твои родители смотрят?! — Тамара Владимировна является из пустоты, засыпая Сёму вопросами, как сырой землёй. Она выглядит мертвецки уставшей: очки скособочены, шарф тряпкой болтается на ветру, каблуки подкашиваются. Мальчик дрожит, он видит то, что недоступно учительнице. За её спиной высится громадина смерти. Носилась по коридорам столько дней, а теперь вот стоит. И никуда от неё не денешься. От неё. Жадной старухи в три метра высотой с обвислыми грудями, вздутыми сеткой вен. Глаза её глубоко впали, рот беззубо шамкает, источая опарышей.


Смерть делает неспешный шаг за Тамарой Владимировной. Гулко вздыхает. Учительница хватается за сердце:


— Надо было в школу вызвать скорую. Забыла дома лекарство. Сёма… — новый смертельный вздох подкашивает учительницу. Она падает на коленку, — Ой!


Ой. Сколько на свете людей последним сказали именно это нелепое слово? Сёма не может пошевелиться. Гигантское рыхлое тело ступает на проезжую часть. В него врубается морда старой Газели. С пассажирского сидения на мальчика глядит Маша из 3Б.


— Чё встал, червивый?! — с водительской стороны выбегает здоровяк с мальчишеским лицом, Гостин. Забывает закрыть дверцу. Тело смерти, податливое, будто тесто, отлипает от капота. Повисает на скрипучей двери. По шоссе летят мириады машин, огибают нелепо припаркованный грузовик.


— Шевелись! Помоги ей! — Гостин пляшет вокруг учительницы, — ты что с ней сделал?


— Я... просто стоял, — Сёма замер, смотрит через замызганное стекло на Машу. Та начинает странно дёргать плечом, рядом с ней появляется лицо мёртвой девочки с исковерканным носом. Сёма оживает и бросается к Газели, дёргает за ручку. Ничего не получается. Дверь заблокирована. Наконец, опускается стекло. Маша раскрутила механизм окна:


— Иди домой, Семён! Зачем ты здесь?


— Я за тобой... что-то случится!


— С Тамарой Владимировной?! Мы её подвезём в больницу.


— Мы? — мальчик отходит от двери. Зачем это "мы"? Какие же вы "мы"? Вот с этим?! Губы его шевелятся без звука.


— Помоги затащить её в салон, червивый!


— Иди домой, Семён. Всё будет хорошо...


— Все умрут! —ляпает мальчик и тут же понимает, как глупо и киношно это звучит.


— Иди домой, — повторяет Маша, повзрослевшая на тысячу лет, — все будут жить. И ты будешь, хоть и с несделанной домашкой.


Сёма не знает, что ответить. Оглядывает всю эту бессмыслицу. Солнце щиплет глаза, танцует на стёклах бегущих машин. Дверь Газели скрипит, покачиваясь. Учительница со здоровяком возюкаются в придорожной грязи, пытаясь подняться.


Мёртвая девочка угловато высовывается из пассажирского окна, таращит бельмами глаз, водит белёсой рукой по телу машины. Внезапно её подхватывает громадина другой смерти, всю ломает, калечит ещё сильнее, заталкивает в складки своей омертвелой кожи. Поглощает. Разбухает, мерно дыша. Глядит в упор. Внутрь Сёмы.


И мальчишечьи ноги сами пускаются прочь. От этой непроглядной безвыходности. От этих "мы". От всего, что казалось таким важным и нужным. Сёма бежит прочь. К своей жизни. Растирая сопли по щекам на остром ветру. За смертью пусть старики и дураки гоняются. Он бежит и вслушивается в то, что позади. Не раздастся ли мертвячьих шлепков за самой спиной, чуть не ступающих на пятки. Нет. Только гул шин по асфальту. Никто не крикнет вслед.


Гул шин. И ничего.


Сёма приходит домой. Кепки деда нет на крючке. Значит где-то ловит смерть. Батя спит. Мальчик садится за уроки и впервые за год выполняет все задания.


За окном темень, а деда всё нет. Приходит мама со смены. Будит отца. Втроём они садятся за ужин и включают телевизор:


— Сегодня на мосту между южной и северной частями нашего посёлка произошло ДТП с несколькими десятками машин. Есть пострадавшие. Большинство очевидцев утверждают, что на проезжей части видели безумного деда с лопатой.


— Да, — говорит мужик с крестом пластырей на глазу, — дед Лукьян. Его весь посёлок знает...


Сёма вскакивает из-за стола:


— Я туда!


— Стоять! — командует протрезвевший отец, — никуда ты не пойдёшь... без меня.


Мальчишка растворяется светловолосым пятном. Впрыгивает в ботинки и чуть не выбивает дверь. Что-то падает и звенит при её открытии. Лопата. Та самая. С ржавеносными сосудами по всему лезвию.


На полу сидит Маша из 3Б. Вскакивает:


— Прости, Семён! Я не знала, что так случится!


— Ты жива! А деда Лукьян?!


— Он тоже был... там. Встретил меня у школы. За мной Гостин увивался. Хотел на Газели покатать. Дедушка поздоровался, а смотрит мимо нас, куда-то за спины и говорит, что надо Сёмку спасать, давай свою Газель, малой!


— Он с вами был?! — мальчик выходит на лестничную площадку. Оглядывается. Здесь Маша, лопата и...


— Да, он машину вёл. В Газели три места...


— Так и будете в дверях стоять? — отец вытягивает шею из квартиры.


Дети переглядываются. Маша заходит внутрь, а Сёма наклоняется за лопатой. Он остаётся на площадке один. Один он, и ещё громадина смерти. Смерть стоит согбенно, глядя из-под самого потолка, не шевелится. Мальчик подбирает лопату и пятится к двери. Впалые глаза необъятной старухи следят за ним. Синюшные пальцы висят сосульками, молчат.


Сёма запирается в квартире, дрожащими руками ставит лопату в прихожей. Идёт на кухню. Машу поят чаем:


— Я позвоню твоей маме, — говорит мама и уходит.


— А что с Тамарой Владимировной? В Газели же три места, — Сёма спрашивает и чувствует, что не о том. Не о том разговор. Где же дедушка?!


— Тамаре Владимировне хотел Гостин место уступить. Есть у него капелька мозгов всё-таки.


— Хороший парень, — цедит Сёма.


— С дедом-то что?! — спрашивает отец и отхлёбывает из кружки, — печенье ешь!


— Когда мы туда приехали, он говорил, чтобы я сидела в салоне. А когда все начали врезаться, то сунул мне лопату и кричит "Сёмке отдашь! Беги, девонька!" Я побежала, но только потом поняла, что не домой нужно бежать… а обратно через трассу было страшно возвращаться. И я решила через дальний мост пойти.


— Это через кладбище, что ли?!


— Да. И пока дошла — стемнело уже.


— Бойкая ты невеста, я посмотрю, — хвалит отец.


— Значит, ты с дедушкой поехала, а не с Гостиным? — опять спрашивает Сёма не про то и злится. Не дождавшись ответа, сбегает в прихожую. Слышит, как на кухню возвращается мама:


— Скоро приедет за тобой. Уже все больницы обзвонила...


В прихожей выключен свет. Сюда попадает лишь немного от кухонной люстры. И в этом сумраке мальчик различает согбенный силуэт старухи. Пустые глазницы лупятся из угла, поросшего паутиной. На кухне звенят ложками. Звуки эти доносятся, как сквозь крышку гроба. Глухие. Вытянувшиеся.


— Я не хочу больше, — шепчет Сёма, — мне не нужно о тебе знать!


— Так брось, — булькает гнилое горло, выпуская ряску пауков.


— Что?


— Знаешь, — старуха сгибается ещё сильнее и проваливается сквозь старый паркет, спугнув тараканов.


Лязг упавшей лопаты.


Утром Маша из 3Б идёт в школу и замечает внизу у реки невысокую фигуру с лопатой. Это Сёма. Девочка спускается:


— Семён, пойдёшь в школу? Хотя, тебе сегодня можно прогулять…


— Пойду… видишь вон там в середине реки коряга? За неё зацепилась какая-то тряпка. Я уверен, это дедушкина кепка.


Девочка всматривается:


— Возможно. Может, лопатой достанешь?


Мальчик пробует, не получается. Бросает лопату и попадает. Тряпка срывается, бежит прочь. Это действительно дедовская кепка. Река неглубокая, но быстрая. Лопата тонет.


Третьеклассники отправляются в школу рука об руку.


Больше Лукьяна не видели в посёлке. Он уехал на море или сгинул в реке. Бог весть. Могильщик без могилы.


Тамара Владимировна вскоре вышла из больницы и вернулась к занятиям.


А лопату нашли уже летом, когда река чуть подсохла:


— Зырь, чё! — крупный парень с лицом третьеклассника смахивает ил, разглядывает сетку ржавчины на лезвии. Вздрагивает.


— Чё там, Гость?!


Здоровяк оборачивается на друзей. Они зовут его к себе.


Они. И громадина смерти.


Лёнька Сгинь


Часть 1: Следующий.
Часть 2: Разжмурься

Показать полностью
177

Товарняк (Part II, Final)

Part I


***


Напрягся утилизатор, увидев высокую тощую бабищу в центре очередного вагона, выхваченную лучом налобного фонарика. От стен к ней устремлялось порядка десяти железных цепей. Сухие, растрепанные бесцветные волосы торчали во все стороны, суконная погребальная рубаха была густо измазана землёй и мазутом. Кусая губы, пожилой утилизатор нервно вглядывался в маленький дисплей в надежде, что блогер и здесь прошмыгнет мимо, мазнув по жуткой бабе безразличным объективом камеры.


— Дали ходу нема, — проскрипело чучело, и тут же налобный фонарик неуверенно замигал, — Там цистэрна, через ней не перелезешь — свалисся, впадёшь под колёса, костей не зберёшь потом.


— Кто ты? — пискляво спросил «Анарх». Видать, не ожидал, что обитатели «сказочного» товарняка способны на осмысленную речь.


— Жертва, — голос бабы походил на скрип не смазанного тележного колеса, похожий и на женский, и на мужской одновременно, — Безвинна жертва кровавого режиму.


Камера осторожно оплывала упирающуюся в потолок вагона фигуру по кругу, чтобы добраться до лица, но тварь так хитро крутилась, что хоть и оставалась на месте, но видно было лишь пол-лица и единственный бесцветно-серый глаз.


— Что здесь происходит? Что это за поезд? — принялся забрасывать вопросами чучело блогер. Ему, похоже, поплохело — парень опёрся на одну из цепей, удерживающих бабу на месте, и та, будто мгновенно проржавев, с тонким «динь» оборвалась, хлестнув парня по руке, — Ай, твою мать! Больно-то как! Сука!


— Больно! — с причмокиванием повторила женщина, будто смакуя это слово, — Сука!


— Какого хрена здесь творится? Ты знаешь? — кричал парень на грани истерики.


— Я знаю, — со значением сказало чучело, сверкнув огромным глазом, — Это всё правительственный заговор.


— С какой целью? — хищно уцепился за тему блогер, — Это военные разработки?


— Войсковы разработки, да-а-а, — скрежетало чучело, после чего затараторило, — Учёные в подземных бункерах составляли формулу тайного мутагена, при помощи которого можно было бы создавать нелюдских существ.


— А внешний облик выбран на основе культурного кода, да? — догадался юноша, — Типа русалки — для нападения на подводные лодки, домовые для диверсий, лешие для партизанских вылазок?


— То-о-очно, — кивала растрепанная голова. С лица бабы не сходила довольная дебиловатая улыбка, — Вы очень смышлёный молодой человек, я вынуждена отметить.


— Ой дура-а-ак, — с досадой протянул утилизатор, после чего закурил очередную сигарету. Он уже догадывался, чем кончится видео.


— Но почему они все такие…


— Искалеченные? Их нельзя убить, юноша. Только обездвижить, — откуда-то из речи странной бабищи исчез малороссийский говорок, проклюнулся профессорский тон. Изменилось и само чучело — стало ниже, перестав напоминать телеграфный столб; торчавшие во все стороны волосы улеглись и приобрели золотистый цвет. Теперь суконный саван больше напоминал замызганный медицинский халат. Все эти метаморфозы произошли как-то незаметно для глаза Степана Павловича, но удивлён он не был, — Эти создания не живы в привычном смысле слова. Они могут питаться, существовать, осмысленно разговаривать, даже порождать себе подобных. Но вот умереть они не могут.


— И куда их всех везут? И кто вы? — заваливал симпатичную, в общем-то, блондинку в белом халате вопросами блогер. Тот явно пытался хоть как-то изловчиться, чтобы увидеть её лицо целиком, но камера выхватывала лишь один глаз, будто кочующий по лицу.


— На захоронение. Как неудачный эксперимент. Бестелесных сущностей из цистерн выдавят в герметичный колодец, а всех остальных раскатают по могильнику, пересыпят гашёной известью и зальют бетоном. И меня, к сожалению, тоже. И вас, если поймают, — грустно улыбалась девушка, — Я — Лилия Ховринова, старший лаборант Тайного Университета Ростехнадзора на кафедре секвенирования.


— Но что же вы здесь, — блогер закашлялся, будто подавившись угольной пылью, да так и не договорил.


— Когда я узнала, что на самом деле происходит в этих лабораториях, я была в шоке. Наорала на завкафедры, подняла бучу, угрожала обо всём раструбить в интернете — хотя кто бы мне поверил? — блондинка вздохнула, покачав головой, — Они решили не рисковать и следующей же партией отправили меня на захоронение, даже не удосужившись убить.


— Ерунда! Мы вырвемся, а потом, когда доберёмся до интернета — поставим весь Ростехнадзор раком, — горячо убеждал блогер.


Сигарета в руке Степана Павловича дотлела и потухла — он успел сделать всего две затяжки. Челюсти его были сомкнуты, глаза слезились от напряжения, он осознавал, что прямо сейчас на его глазах происходит побег.


— Эти цепи, — кивнула девушка на путы, держащие её посреди вагона, — Здесь их не меньше десятка. Все заперты на булатные замки. Ты просто не успеешь освободить меня. Уходи один. Расскажи им всё!


— Ну уж нет! — возмущённо ответил блогер, — Мы уйдём вдвоем, и точка!


— Нашёл время в рыцаря играть! — сквозь зубы произнёс Степан Павлович, — Лучше б русалку какую утащил, у той хоть сиськи есть, и вреда от ней немного.


— Смотри! — утилизатор уже знал наперёд, что театрально демонстрирует блогер блондинке, лучась от гордости, — На нашу удачу, у меня с собой как раз отличный болторез из легированной стали с угловой заточкой! Подписчики порекомендовали!


— На уда-а-ачу! — как-то странно проквакала Ховринова.


Блогер, видимо, приняв это за сигнал к действию, принялся резать цепи. Те шли туго — парень явно держал инструмент в руках первый день. Но железо потихоньку сдавалось под напором разрекламированной легированной стали, и вторая цепь, хищно свистнув, хлестнула блогера по запястью. Тот аж взвыл от боли — плоть расшило почти до кости.


— Продолжайте, пожалуйста, — подбадривала его Лилия, — Вместе мы сможем заставить их ответить за все преступления. У меня тонна информации, которая поможет в расследовании. Мы выведем их всех на чистую воду. У меня есть завязки в Фонде Борьбы с Коррупцией, выпустив это видео, вы обойдёте по популярности и Камикадзе Ди и Прилепина. Даже лживой свинье Соловьёву, будет уже не оправдать палачей, заправляющих этим концлагерем!


— Ловко мозги пудрит, шельма! — горько усмехался Степан Павлович. Он аж покрякивал — до того дрянь искусно правду с ложью мешала, скармливая юнцу «дезу».


Подбадриваемый такими речами, блогер продолжал кромсать металл. Сколько он ни пытался увернуться, цепи то и дело хлестали его то по рукам, то по спине.


— Быстрее! — поторапливала Лилия, — Я, кажется, кого-то слышу!


Последняя цепь звонко тренькнула, будто струна и теперь летела прямо в камеру. Раздался визг — похоже, бедняге выбило глаз, не меньше. Вдруг вагон резко тряхнуло, и изображение пошатнулось. Навстречу объективу устремилась стена с торчащим из неё штырём, на котором держалась цепь. Брызнуло красное, качка утихомирилась, а камера так и продолжила снимать стену вагона.


— Вот оно, значит, каким макаром, — печально протянул Степан Павлович. За время просмотра этого видео он успел как-то проникнуться к этому пацану, который повсюду искал подлог и заговор. По-отечески ему было даже жаль Мишу Романова — ушёл ни за что, став жертвой манипуляций хитрой нечисти.


Сторож уже собирался было выключить видео, как картинка задвигалась вновь. На объектив лёг длинный тонкий палец. Медленно, с хрустом, камера отъехала от стены и повернулась к чучелу. Вместо блондинки-лаборантки в объектив пялилось уродливое одноглазое существо неопределённого пола. Слюнявые губы расходились в улыбке, крупные кривые зубы хищно клацали. Взгляд единственного водянисто-серого глаза был направлен не в объектив, но сразу под него — на лицо неудачливого блогера.


Уже зная, что увидит, Степан Павлович всё же перемотал запись немного вперёд, чтобы увидеть, как одноглазая харя в ускоренной съемке сначала пузырится, потом растекается воском, формируя из себя точную копию лица блогера, но с одним глазом.


Выронив камеру, Степан Павлович высунулся из салона, напряжённо вглядываясь туда, где грибом-боровиком должна была торчать из перемешанной массы тел голова «Анарха». Разумеется, её нигде не было видно. Схватившись за рацию, утилизатор, стараясь сохранять твердость в голосе, затараторил:


— Вызываю службу безопасности, приём! У меня побег, Лихо на свободе, приём!


Вдруг рация чихнула, издала неразборчивый треск и чахло задымила прямо в руке Степана Павловича.


— Шалишь, брат! — раздался его же голос, только почему-то из-за плеча, — Нам и у двоих непогано.


Обернувшись, Степан Павлович обомлел — перед ним стояла совершеннейшая его копия, в каске и велосипедном костюме размера на три меньше и с бледной гладкой плотью на месте левого глаза.


Неловко дернувшись за «Вереском», лежавшим на приборной панели, Степан Павлович вывалился из «тарахтелки», и ему тут же прилетел болезненный удар ногой в живот.


— Куды, сволота? — рычало Лихо, наступая, — Мине ещё переодеться треба!


Перекатившись по дышащей и шевелящейся плоти могильника, Степан Павлович хотел было зайти с другой стороны кабины, но не тут-то было — не сдерживаемая более железными цепями, волшба одноглазого притягивала самые гадкие и несчастливые случайности. Как назло, ручной тормоз забарахлил, и «тарахтелка» покатилась прямо на своего хозяина, лениво перебирая гусеницами. Пришлось спешно отползать назад. Лихо же, радостно улюлюкая, принялся топтать пальцы утилизатору. Напоровшись ладонью на что-то острое — то ли коготь Баюна, то ли зуб русалкин, Степан Павлович перехватил это что-то и с силой всадил в собственное, но не принадлежащее ему бедро. Лихо взвизгнул, отпрыгнул и принялся выковыривать, как оказалось, чьё-то надломанное ребро. Степан же Павлович, резко вскочив на ноги, едва не запнувшись о какую-то невпопад вылезшую ручонку, обежал, наконец, «тарахтелку» и схватил непослушными руками в перчатках так и норовящий выскользнуть табельный «Вереск». Едва просунув слишком толстый для дужки палец, он направил мушку на самого себя, в обтягивающем велосипедном костюме похожего на лягушонка, и нажал на спусковые крючки.


Лихо ухмыльнулся — пистолет-пулемёт сухо щёлкнул, палец застрял. Одноглазый, глумливо облизнувшись, ринулся в атаку. Но на калёное железо нечистая волшба не распространяется — какие беды и горести ни наведи, а оружие все равно тяжёлое и увесистое. Подпустив противника поближе, Степан Павлович со всей силы всадил с размаху стволом по челюсти Лиха, добавив коленом под дых. Тот брыкнулся на спину, изо рта брызнула чёрная кровь вперемешку с зубами. Быстро, пока враг не оправился, утилизатор обрушил тяжёлый сапог на кадык твари, принявшей его облик. Выдернув из бедра нечистого окровавленное ребро, Степан Павлович наклонился и прицелился как следует. На службу очистки он точно нажалуется — стукач-не стукач, а Лихо надо глаза в первую очередь лишать, а то ведь бед натворит. Спасибо тому хоть гвозди в позвоночник вколотили, а то уехал бы утилизатор домой в цинке.


— За що? — хрипела тварь его, Степана Павловича, голосом, жалобно и обречённо, — Що мы вам сделали? Вы гоните нас, рубите наши леса, поджигаете наши поля, осушаете болота, закатываете духов в цистерны як тушонку! Плодитесь що крысы, территории вам не хватает, вы под новые районы соби место, значить, очищаете, а нас — як мусор, на помойку? Споконвику мы жили у мире, почему сейчас ви от нас избавляетесь? Ми гниём здесь заживо под бетоном, а померти не можемо! Ви даже не спромоглися найтить способ нас убити!


— Это еще зачем? — уверил Лихо утилизатор, — Вы все-таки теперь казенное имущество, глядишь, пригодитесь ещё! Не дёргайся, лежи ровно!


Степан Павлович резким и мощным движением вогнал осколок чьей-то кости прямо в водянистый серый глаз. Тот потух и расплылся, будто яйцо на сковородке. Лихо продолжал подёргиваться, но уже как-то вяло и невпопад. Лицо его потекло, вновь становясь этим странным, не запоминающимся женско-мужским, конечности удлинились, прорывая и без того натянутую до предела ткань велосипедного костюма.


Степан Павлович сходил в «тарахтелку», вынес большой мешок с негашёной известью и принялся щедро посыпать медленно шевелящееся, будто умирающее насекомое, Лихо. Когда мешок опустел, утилизатор вернулся в бульдозер и поднял камеру из-под педали, куда та закатилась. Сняв перчатку, он подцепил ногтем маленькую карту памяти, надкусил её как следует и бросил, не глядя, в сторону. Саму камеру он решил подарить сыну — у того через месяц день рождения, чего добру пропадать?


Снова включив прервавшуюся Таню Овсиенко с её «Дальнобойщиком», Степан Павлович весело крякнул и направил гусеницы «тарахтелки» прямо туда, где корчилось и шипело от боли и злобы Лихо Одноглазое.


***


Автор — German Shenderov, паблик автора - Вселенная Кошмаров


#ВселеннаяКошмаров@vselennaya_koshmarov

Товарняк (Part II, Final) Крипота, Ужасы, Кошмар, Длиннопост, Поезд, Нечисть, Блогеры, Рассказ
Показать полностью 1
171

Товарняк (Part I)

Товарняк (Part I) Крипота, Ужасы, Кошмар, Длиннопост, Поезд, Нечисть, Блогеры, Рассказ

На смену Степан Павлович заступил далеко за полночь — отмечали юбилей жены. Сменщик, конечно, поворчал для порядка, но жаловаться начальству не стал — коллеги всё же. Натянув высокие болотные сапоги, полный костюм химзащиты и гермошлем с прозрачным забралом, Степан Павлович грузно залез в старенький бульдозер без ковша, который любовно называл «тарахтелкой». Ему было, конечно, далеко до новомодных «Катерпиллеров», какие есть на Западе — махоньких, жёлтых и шустрых, будто игрушки. Но «тарахтелка» своё дело знала — с легкостью она спускалась по широкому пандусу прямо в циклопический котлован могильника, въехав в скрежещущие ворота.


Дело у Степана Павловича было маленькое — разравнивать поверхность, пересыпать гашёной известью, чтоб провалов не было и, в целом, следить за порядком. От царящего над могильником смрада защищал гермошлем с фильтром, а музыка в наушниках не давала заскучать.


В конце концов, как считал Степан Павлович, ему досталась непыльная работёнка. То ли дело бедняги, что разгружают вагоны Ростехнадзора — что ни день, то травма на производстве. Хуже только тем, кто опустошает цистерны. Степан Павлович не раз наблюдал за этим мудрёным, муторным процессом — сюда шланг, тут клапан, здесь не ходи, там не трогай, и в скафандрах все, что космонавты. Пришвартуют цистерну к колодцу, открутят шлюз и стравливают помаленьку, за давлением следят. И нервные все, что аж жуть. Хотя и зарплаты у них…


Ночь обещала быть совершенно обыкновенной, по плану Степан Павлович собирался объехать могильник по спирали внутрь и наружу, а потом прерваться на просмотр сериала и поздний ужин. Сменщик недавно навёз в сторожку новых дисков, и Степан Павлович по-детски надеялся, что удастся выкроить время на пару серий «Домашнего Ареста» - очень уж уморительны были приключения проворовавшегося мэра. Сеть же не ловила на много километров вокруг.


Неожиданно прямо перед самыми гусеницами «тарахтелки» откуда-то из могильника ударил в небо луч света. Кажется, даже Татьяна Овсиенко в наушниках поперхнулась своим «Дальнобойщиком» от удивления. Заглушив мотор, Степан Павлович незамедлительно и на удивление ловко для своей комплекции выпрыгнул из бульдозера, чтобы изучить источник света. Склизкая масса мягко пружинила под ногами, угрожая в любой момент расступиться и поглотить Степана Павловича, но тот расторопно переступал тяжелыми сапогами туда, где поверхность была менее топкой — ходить по могильнику нужно ещё уметь. Приблизившись, наконец, к цели, он закачал головой из стороны в сторону:


— Ай-яй-яй, ты подумай, а! Едрить твою налево, эх ты…


Досаду у Степана Павловича вызвала торчащая из могильника голова на тонкой шее. Выкрашенная в чёрный каска сбилась набок и загораживала пол-лица. Челюсть свёрнута на сторону, глаз слепо пялится в небо, как у рыбы на разделочной доске. Луч же в небо пускал маленький светодиодный фонарик, закрепленный на каске — видать, «тарахтелка» проехала поблизости и чего-то там потревожила или переключила.


Отгрузку надо бы по-хорошему оштрафовать за такую халтуру, но Степан Павлович никогда не жаловал стукачей, и сам быть таковым желанием не горел. Поехать бы ему дальше, буркнув в рацию пару слов о находке, но внимание его привлекла маленькая, с коробок спичек, камера, также закрепленная на каске мертвеца. Осторожно отцепив её, Степан Павлович нахмурился, вернулся в салон «тарахтелки» и включил свет. Не без труда найдя кнопку включения, он раза с третьего попал по ней пальцем — мешали толстые перчатки. Индикатор показывал еще четверть батареи.


— Ну-ка, поглядим, — пробурчал он, отключил музыку в наушниках и приготовился внимать.


На видео показался тот самый молодой человек в чёрной каске и чёрном же велосипедном костюме, только куда более живой и румяный — русая шевелюра, вздёрнутый нос — он чем-то напомнил Степану Павловичу его собственного сына. А вот глаза парня ему не понравились — маленькие, тёмные, как у мыши. Такой явно любит шпионить и вынюхивать.


— Приветствую, дорогие подписчики, это канал «Либераху Порвало», и с вами снова я, Миша Романов эй-ки-эй Анарх, — понтовался пацан в камеру, — На сегодня у нас запланировано нечто невероятное — масштабное разоблачение аферы по нелегальной продаже и перевозке… Чего же? Это нам лишь предстоит выяснить!


Блогер отвёл камеру подальше, и на изображении появились вереницы товарных вагонов, стоящих на путях — похоже, парень снимал с пешеходного моста.


— Вот уже больше месяца я следую за странными подвижными составами в два-три вагона. Первый я заметил, когда ожила заброшенная узкоколейка под моими окнами в Балашихе. Вагоны и цистерны без маркировок и номеров начали всплывать по всему Подмосковью. Мои подписчики из других городов — спасибо вам большое — также отследили несколько подобных случаев — в Санкт-Петербурге, Краснодаре, Нижнем Новгороде, Ростове и других городах поменьше. Я сразу понял, что это не одноразовая акция — здесь пахнет делом покрупнее, на государственном уровне, как индексация пенсий и «карусели» на выборах. Трое суток я провёл на вокзалах и станциях, питался шаурмой и чаем с запахом тряпок, меня шпыняли полицаи, до меня докапывались бомжи, но я стоически выдержал эти испытания, чтобы выследить место скопления составов.


Парень на видео полез куда-то в куртку и извлёк оттуда убористо исписанный листок.


— Как вы можете видеть — на сортировочную станцию Кочетовка-1, где я сейчас и нахожусь, каждую ночь пригоняют по небольшому составу и цепляют их на «несуществующий» по документам товарняк. Он не числится ни в каких накладных, отсутствует в расписании, не понятно, когда двинется и куда направляется. Работники РЖД на вопросы, конечно же, не отвечают. Однако, на мою удачу, тепловоз к составу подогнали буквально пару часов назад, а это значит, что он уже скоро отправляется.


Степану Павловичу молодой человек нравился всё меньше. Нехорошо так говорить, конечно, о покойниках, но этот щегол, похоже, считал себя умнее всех.


— Вдоль вагонов шастают Росгвардейцы, притом с огнестрелами, так что моя сегодняшняя вылазка может стать последней. К счастью, среди жителей Мичуринска нашлись мои подписчики — ролик с благодарностями будет в конце — которые показали мне, как пройти на ЖД-полотно незамеченным. Здесь под мостом небольшая свалка, где, кстати, тусит целая свора бродячих собак — пишите в комментах, если хотите следующий ролик на эту тему. Так вот — часть бетонного забора обвалилась, её прикрыли листом железа — через эту брешь мы и попадем к товарняку. Даже если что-то случится со мной — данная запись будет являться железобетонной уликой против… кто бы за этим ни стоял. О своих перемещениях я предупредил Фонд Борьбы с Коррупцией и Камикадзе Ди, так что запись в любом случае где-нибудь да всплывёт. А теперь — пожелайте мне удачи.


Степан Павлович поставил видео на паузу, включил фары и высунул голову из салона — проверить, всё ли в порядке, не идёт ли кто из начальства. Пёстрая масса в котловане была пустынна и спокойна, она медленно колыхалась, разнородная и неравномерная в темноте казавшаяся единой. Увидев первый раз этот могильник, Степан Павлович сразу вспомнил Большое Тихоокеанское Мусорное Пятно, которое показывали в документальном фильме. Голова блогера торчала неподалёку, как огромный гриб-боровик с чёрной шляпкой. Всё спокойно. Удовлетворённо кивнув сам себе, Степан Павлович вновь уселся в пропахшее сигаретами кресло и продолжил просмотр.


— Мой план, — шептал блогер, сидя уже посреди какой-то свалки; мимо прошелестела драная одинокая дворняга, не обращая на того никакого внимания, — пробраться сквозь забор и быстро, пока патруль находится на максимальном расстоянии, забраться на во-о-он ту цистерну и спрятаться за деревянной платформой. Как только состав двинется, Росгвардия, скорее всего, отправится в головную часть товарняка, и у меня будет возможность исследовать содержимое вагонов. Вагоны, кстати, какие-то странные - обычно у товарных составов нет торцевых дверей, а тут - целые тамбуры, зато переходить будет легче.


Глядя, как пацан пробирается в «зубастую» дыру бетонного забора, нервно оглядывается, выискивая глазами патрули, Степан Павлович даже слегка поволновался за блогера — проскользнёт ли? Но один взгляд на чёрную маслянисто блестящую каску тут же подсказывал дальнейший поворот сюжета.


Теперь видео было от первого лица — «Анарх», пыхтя, медленно полз по гравийной насыпи, явно неумело.


— Не служил, — неодобрительно прокомментировал Степан Павлович. Сам он оттрубил девять лет в спецназе и даже успел повоевать в Южной Осетии, получив на память глубокий шрам во всю грудину.


А мальчонка тем временем ловко забрался по приваренным к цистерне скобам на деревянную платформу, закреплённую на самом верху. Крутобокий резервуар был как всегда пыльным, в угольной саже, и блогер вертелся как уж на сковородке, безуспешно пытаясь не испачкаться.


— Всё, я на месте, — сказал он шёпотом. Лица парня видно не было — камера снимала лишь грязно-коричневое ночное небо, — Металл жутко холодный. Если я заработаю простатит — это всё было ради вас. По ощущениям внутри как будто что-то переливается. Я бы погуглил, какие жидкости необходимо перемешивать при перевозке, но не хочу светить мобильником, пока не отъедем от станции.


«Анарх» ещё долго болтал чего-то о митингах, Навальном, говорил гадости о правительстве и президенте. Слушать это Степану Павловичу было неприятно. Он, разумеется, давно перерос розовые очки, обзаведясь взамен брюшком и щетиной, но всё же не желал верить, что всё прогнило в родном Отечестве — от головы и до хвоста, как в том сериале.


— Мы, щегол, важное дело делаем, — назидательно обратился он к торчащей посреди могильника голове. В неверном свете фар утилизатору на секунду показалось, что лицо блогера как будто подтекает, но, взглянув повнимательнее, он так и не заметил ничего подозрительного.


Промотав видео на пару часов вперёд — парень все болтал и болтал — Степан Павлович дождался, наконец, когда небо в кадре качнулось и потекло куда-то вниз. Состав тронулся.


— … является оправданием, чтобы заткнуть нам рты и отобрать свободу! — распалённо шептал блогер, не сразу заметив движение товарняка, — Ну наконец-то! Вы не представляете, как у меня всё затекло. Сейчас мы немного отъедем от станции, и я попробую попасть в вагон.


Степан Павлович промотал ещё немного, остановив видео там, где юноша вот уже минуты две ковырял болторезом — и откуда он его только достал? — толстенные замки на потолочном люке вагона.


— Опломбированные же… — с досадой протянул утилизатор.


Наконец, когда замки один за другим спали, искромсанные инструментом в неумелых руках, блогер открыл люк. Бросив какую-то фразу — из-за шума железной дороги ничего слышно не было — он принялся медленно спускаться в чёрный зёв.


Приземлился он неудачно — свалился на деревянный пол, сдавленно пискнул. Поднялся на ноги и включил налобный фонарик.


— Твою ма-а-ать! — протянул блогер, осматриваясь, — Что это за…


— Вот так-то, сынку, мы здесь дела делаем! — с мрачной гордостью провозгласил утилизатор. Достав сигаретку, он, не отрывая глаз от экрана, поднял забрало гермошлема и закурил. Смрад могильника тут же наполнил ноздри, будто жирная грязная вата.


Блогер не мог сказать ничего вразумительного, так и продолжал бессвязно материться, осматриваясь вокруг. Камера выхватывала из темноты висящие на рейках женские тела. Бабы все эти были как одна тощие, бледные, уродливые, длинноносые, а тела их пронзали длинные блестящие штыри — входили в рот, а выходили в районе таза — где придётся. Паренёк же направлял камеру то на крючья, фиксировавшие бабам челюсти, то на зелёные волосы, то на крупные куриные лапы.


— Мутанты, это мутанты, — шептал блогер, шокированный зрелищем, — Правительство проводит генетические эксперименты и вывозит неудачные образцы за город, в печи или…


— «Мутанты», — со смешком повторил утилизатор, — Эх, молодёжь, какие ж вы книжки-то читаете?


Впрочем, здесь Степан Павлович несколько лукавил — он и сам куда больше любил смотреть телевизор.


— Смотрите, они… — блогер поднёс камеру к самому лицу одной из странных бабищ, как вдруг та взбрыкнула, завращала бледными рыбьими глазищами, — Они ещё живы.


Следом за ней забились и её соседки, насаженные, будто туши на вертел. Вскоре весь вагон ходил ходуном, наполняемый тоскливым, как плач умирающего ребёнка, стоном.


— Извините, — отступал блогер к стене, подальше от качающихся женщин, похожих все, как одна, на сушёных вобл, — Извините, я… Я приведу помощь! Я приведу помощь!


— Не приведёшь, — покачал головой утилизатор. По всей длине поезда были установлены портативные «глушилки», как раз на такие случаи.


«Анарх» потыкался в железную дверь тамбура — заперто. Далеко не с первой попытки он забрался обратно на крышу вагона — искряхтелся весь, снял камеру с каски и направил объектив на себя.


— Время — два часа ночи, я, Михаил Романов, только что заснял свидетельства нечеловеческих зверств, применённых по отношению к… неважно, — запыхавшись, бормотал он. Бледный, вспотевший и испуганный, он даже вызывал щемящее чувство жалости у Степана Павловича. По привычке зарывшийся в свой новомодный гаджет, он, домашний мальчик, выглядел невероятно беззащитным в условиях суровой реальности, — Связь почему-то не работает, GPS-карты тоже. Если судить по оффлайн-картам, мы движемся куда-то в сторону Ряжска. В случае, если со мной что-то случится на этом поезде, пусть данное видео будет использовано в суде против этих… Чем бы они там ни занимались! Сейчас я попробую осмотреть остальные вагоны — хотя бы несколько. В составе их должно быть сорок два, не считая самого тепловоза.


— Сорок три, — машинально поправил блогера утилизатор, — Теплушку для персонала забыл.


Блогер тем временем карабкался дальше по крышам вагонов, видимо, выискивая какой-нибудь особенный. Ползти приходилось, согнувшись в три погибели — над головой свисали смертельные десятки тысяч вольт. Когда парень задержался над люком цистерны, утилизатор напряженно прикусил губу.


— Не тронь, дебил! — с досадой бросил Степан Павлович, забыв совсем про свою сигарету, — Допустишь утечку — потом не наловишься!


Но блогер, видимо, и сам решил, что в цистерне хранится что-то жидкое, а значит безынтересное. На самом же деле содержимое было скорее газообразным. Наконец «Анарх» остановился, видимо, у одного из люков и принялся отковыривать пломбы Ростехнадзора.


— На записи, наверное, не будет слышно, но по стене вагона кто-то стучит. На замках, — надрывался парень, стараясь перекричать стук колёс, — выгравирована эмблема Федеральной Службы по экологическому, технологическому и атомному надзору — нет никаких сомнений, что этот беспредел происходит под протекцией правительства. На эмблему нанесены дополнительные символы в виде православного креста, еврейской звезды… Тут еще что-то, похожее на пентаграммы. Кажется, это опознавательные знаки какого-то тайного отделения службы или что-то в этом роде…


— Дурак ты! — обиделся Степан Павлович, оглядев свою форму — нагрудные карманы и краги украшали железные нашлёпки с точно такими же символами, — Для дела это!


— Не знаю, зачем это, — точно в качестве издёвки над утилизатором продолжил блогер, — но точно такими же знаками опломбированы все вагоны. Я попробую выяснить, что находится хотя бы в нескольких из них.


Спрыгнув в очередной люк, блогер, судя по гнусавому голосу тут же зажал нос.


— Здесь ужасно воняет рыбой и…


Слабенький динамик камеры, казалось, старается вовсю, воспроизводя в мельчайших деталях тоскливый, болезненный плач, льющийся со всех сторон. Даже привычный ко всему Степан Павлович едва не пустил слезу — до того, чертовки, жалостливо и мелодично воют, особенно когда хором.


— Слышите? Здесь кто-то есть. Подождите, я помогу вам, где вы, я… А-а-а!


Блогер заорал, отшатнулся и, кажется, упал на спину. Камера направила свой взгляд на левую ногу паренька, по которой медленно подбиралась…


— Уйди! Уйди! — кричал он, дрыгая ногой, пока бледная девушка, сотрясаемая рыданиями, ползла прямо в объектив. Красивое лицо почти не портили чёрные маслянистые слёзы. Хвойного цвета длинные волосы свалявшимися колтунами разметались вокруг, едва прикрывая полные груди и махрящийся серым мясом срез там, где у красавицы должны были быть ноги, — Отстань от меня!


— Милай! — с придыханием шептала она, — Милай мой, родной, я так ждала тебя! Так тужила-тосковала! Мне было так больно и погано! Иди же ко мне, подари мне свою любовь! Я поцелую тебя сладко-сладко, мне так сухо и тошно, так гадко и скушно… Иди до мене!


Сухие, потрескавшиеся, но все ещё соблазнительные губы открылись, обнажив длинные, тонкие, как у глубоководных рыб, крючковатые зубы. Блогер тут же взвизгнул по-бабьи, отскочил к стене вагона, а из темноты ползли все новые безногие торсы. Неровно разрубленные, с торчащими ребрами, они неловко шлёпали ладонями по доскам пола, будто пытались плыть, ломали ногти о доски и стенали жутковатым хором.


— Не хужей, чем ужастики, ей-богу! — усмехнулся утилизатор.


— О, Господи! — вырвалось у блогера, когда тот направил луч фонаря дальше, в другой угол вагона. Искромсанные, покрытые блестящей чешуёй хвосты, сваленные в кучу конвульсивно подпрыгивали, будто окунь, только вытащенный на берег. Острые гребни царапали дерево, стуча по стенке вагона. По размеру эти рыбьи хвосты как раз подходили неловко подползающим к блогеру торсам, — Неужели это…


— Дошло, наконец! — хмуро пробасил Степан Павлович.


— Русалки! — выдохнул блогер, неловко подбирая ноги подальше от хищных лап с переломанными ногтями. Твари были уже совсем близко, когда дверь за спиной скрипнула, и раздался сиплый голос охранника:


— Что тут происх… Твою мать!


— Ты-ы-ы-ы! — зашипели синхронно русалочьи торсы, обратив всё внимание на вошедшего. Обернулся и блогер, выхватив объективом вооружённого железным гарпуном охранника. Тот запаниковал, поскользнулся и растянулся на полу рядом с нарушителем. Ближайшая к пареньку нечисть приникла грудями к полу, оттолкнулась и прыгнула, мазнув серыми кишками по камере. Тут же раздалось какое-то чавканье, будто нож вошёл в мясо, и остальные русалки, уже не обращая внимания на «Анарха», подбирались ему за спину. Похоже, у пацана хватило самообладания вскочить на ноги и, едва зацепив объективом кровавое месиво в окружении бледных торсов, выбежать в открывшуюся гермодверь.


Захлопнув ту за собой, он минут пять просто простоял в темноте, сопровождаемый приглушённым чавканьем за спиной.


— Происшествие, однако, — неодобрительно покачал головой Степан Павлович. ВОХРу он не очень любил — катаются туда-сюда, платят им, считай, ни за что, а гонору сколько… Впрочем, за коллегу было, конечно, обидно — был человек, а стал корм для рыб.


Тем временем блогер продолжал двигаться по вагонам. Разиня-охранник оставил все двери на пути следования открытыми, уповая, что нечисть не посмеет притронуться к заговорённому железу. О присутствии блогера на рейсе ему было совсем невдомёк.


Тот бормотал в камеру что-то уже совсем несуразное:


— Это практически «поезд доктора Моро»! То, что я здесь видел, не оставляет сомнений — правительство использует неблагонадёжных граждан для генетических или даже хирургических экспериментов в целях… Я не знаю, кому могут понадобиться целые вагоны славянской нечисти — кикиморы, русалки. И чёрт знает, что ещё я найду в этом составе.


Запыхавшись, он шагал мимо рядов из маленьких клетей, и в каждой сидело по унылому серому существу с младенца размером. Некоторые походили на чумазых истощённых старичков — они ритмично раскачивались, колотясь головами об решётку. В других было заперто что-то червеобразное, без рук и без ног, с искалеченной детской головой. Эти лиловые создания почему-то казались даже тёртому калачу-утилизатору безотчётно страшными и одновременно жалкими, было в самой сути их происхождения нечто зловредное, запретное и бесконечно грустное. Читалось это в выпученных, налитых кровью глазах, было понятно по болтающимся окровавленным пуповинам и пульсирующим родничкам на темени. Головы некоторых были пробиты, и те слизывали густую чёрную кровь, сочащуюся из черепов, другие же беспокойно катались по клетям и грызли решётки.


— Я не знаю, что это за создания, но могу лишь догадываться, зачем их произвели на свет…


— Не произвели, — горько перебил утилизатор, — Игоши это, не родились они ишшо. И не родятся.


— … могу лишь догадываться об их предназначении, — продолжал рассуждать блогер, — Первое, что приходит на ум — тайное оружие, как нацистские «уберзольдаты», только эти — настоящие. Кто бы мог подумать, что документалки Рен-ТВ так близки к истине? Или в вагонах распылён какой-нибудь галлюциноген? Не просто так тот охранник был в противогазе… Но что они тогда охраняют? Так или иначе — я попробую пройти столько, сколько получится, чтобы Ростехнадзор ответил за эти преступления. Галлюциноген это или нет — здесь явно творится что-то нелегальное.


— Легальное и согласованное, — обиженно буркнул Степан Павлович.


«Анарх», кажется, снова влез на своего конька и продолжал распыляться на камеру о завышенных затратах на военные нужды, о коррупции на всех уровнях государства, о нашумевшем «деле Цапков», об афере генерала Золотова, получавшего откаты с закупок продовольствия для Росгвардии. Степан Павлович даже удивился — неужто и правда страна настолько разворована, что юноши вроде этого вместо того, чтобы учиться и барышень клеить вынуждены ходить на митинги и снимать обличающие видео в своей тщетной борьбе за справедливость.


— … и пока вы будете сидеть перед телевизором в своей уютной каморке, взятой в ипотеку, подумайте вот о чём, — юноша прервался, чтобы перейти из вагона в вагон — тот почти весь был занят деревянным обугленным гигантом; местами кора, заменявшая ему кожу продолжала тлеть, а тот лишь испускал печальные звуки, похожие на шелест ветвей, — что именно ваши налоги оплачивают эти зверские эксперименты, плодами которых набит этот поезд до отказа.


Много ещё чего успел заснять блогер на свою портативную камеру. Степан Павлович с привычной, давно заросшей мозолями грустью глядел, как корчатся на дощатом полу маленькие юркие шишиги с переломанными конечностями. Как щёлкают челюстями вурдалаки, пришпиленные железными штырями к стенам вагона. Как шатается из стороны в сторону огромный чёрный кот, яростно размахивая хвостом. Голова Кота-Баюна ехала отдельно в контейнере. Нагревала докрасна огромную железную бочку запертая внутри полуденница, злобно зыркая высохшими зенками в дырку. Болтались высушенными воблами мавки на продетых через глазницы крюках, на полу под ними натекала лужа. Рычала бессильно гыргалица, загораживая огромный торс руками — стыдилась отрубленных своих грудей. Вечнобеременные богинки растерянно ковырялись во вскрытых животах, не замечая ничего вокруг — искали собственных нерождённых детей. Тех спрессовали в огромный блок и накрыли брезентом.


— Это похоже на… На каких-то инвалидов, — шептал блогер, продвигаясь по составу, — Я не знаю, кто и зачем их покалечил, но это… Бесчеловечно.


— Так и не люди это! — возмутился Степан Павлович.


Лежал иссохший, похожий на раздавленную лягушку, водяной, растянутый цепями на полу вагона. Блогер его осторожно обошёл, стараясь не наступить на потрескавшуюся болотно-зелёную кожу.


С вбитыми в голову железными гвоздями сидели банник и обдериха — наверное, муж и жена. Поглупевшие, растерянные, оторванные от привычной среды, они тоскливо выли в унисон, и на секунду даже Степану Павловичу стало их жалко. Какое-никакое, а всё ж живое существо.


Напрягся утилизатор, увидев высокую тощую бабищу в центре очередного вагона, выхваченную лучом налобного фонарика. От стен к ней устремлялось порядка десяти железных цепей. Сухие, растрепанные бесцветные волосы торчали во все стороны, суконная погребальная рубаха была густо измазана землёй и мазутом. Кусая губы, пожилой утилизатор нервно вглядывался в маленький дисплей в надежде, что блогер и здесь прошмыгнет мимо, мазнув по жуткой бабе безразличным объективом камеры.


***


Продолжение следует - Part II


Автор — German Shenderov, паблик автора - Вселенная Кошмаров


#ВселеннаяКошмаров@vselennaya_koshmarov

Показать полностью
95

Русалка

История из 90-х. Короткая но жуткая.

Дядя с другом промышляли браконьерство. Ставили ночью сети в запрещенных местах.
На место ездили ночь на велосипедах. Снимали одну сетку, ставили другую. Улов в основном на продажу шёл. Однажды ночью приехали на место у берега. Стали готовить лодку (она была там рядом спрятана и замаскирована) и сеть.
Как вдруг слышат шаги. Думали егеря, но нет. Притаились, от света луны видят как женский силует голый подходит и плюх в воду. Друг подумал что суицидник (хотя какой там суицидник, тогда об этом как-то не думали) выбежал и к месту тому. Смотрит вода тихая. Вдруг слышатся смех и вдали от берега появилась голова по виду женская.
Дядя смотрит на друга, а он вслед вводу идёт. Окликнул его, ноль внимания. Тогда выбежал сам, схватил за плече развернул, трухаул. Будто друга гипноз взял. Включил фонарь смотрит - никого. Обеих взял страх и тревога. Только развернулись и уходить, как смех стал громче и захлеб воды слышно. Как будто смеётся и захлёбывается одновременно. Они кинули сети лодку по быстрому забросали ветками, на велики и домой.
Через день взяли удочки для рыбалки, для прикрытия так сказать, поехали забрать сеть, но до места не доехали. Милиция не пустила. Место огородили. Сказали у них тут своя рыбалка, труп выловили. Так что рыбалки тут вам не видать.

Позже местный участковый рассказ что выловили там голый труп женщины в идеальном состоянии, больше 2х метров роста, рыжая красивая длинноволосая. Но без пальцев. И голова без глаз отдельно в комышах запуталась. На ушах были золотые серьги. Кто она была - неизвестно. Прозвали русалка.

623

Серегина бабушка

Кусочек из первого поста про бабушку и Серегу из Барнаула. Предыстория так сказать.

Курсе на втором, в 99-м, во время своей учебы в АГМУ, я с кооперировался с двумя одногруппниками, и мы сняли комнату у бабушки на 1 этаже 5-этажного дома, вроде панельный был, не помню. Бабушка, кстати, была родственницей одного из парней (с кем мы снимали эту комнату), потому мы платили за аренду весьма символичную плату. Бабушка жила бедно, но деньги вообще по началу брать отказывалась, потому как хоть и не родной, но внук, Сереженька. Потому частенько нам приходилось ее подкармливать. Бабушка болела сахарным диабетом и передвигаться ей было трудно, а когда сломала ногу...

Ногу она сломала, когда мы были на парах. При этом просто легла в кровать, типа отлежусь, подвернула. Мы, естественно о том не знали. Так как в ее комнату никогда не заходили. Ну, не выходит из комнаты, ее дело. Голос подает, что все нормально и ладно. На третий день я понял что что-то не так. Даже если нас не было, бабушка все равно выходила на кухню, варила там, что-то делала. В общем, следы деятельности ее можно было легко прочитать. Говорю Сереге, мол твоя бабушка, постучись, проверь, все ли норм. Он отмахнулся, мол че ей будет, разговаривает же. А не выходит, ее проблемы. Мда-да, крыть мне было не чем. Постучался я. Пока разговаривал, Серега благополучно отчалил тусить со знакомыми куда-то. Второй одногрупник тоже где-то шараехался.


Бабушка разрешила войти. Смотрю, она лежит на кровати, бледная, на стуле куча таблеток и стакан воды. Тут нужно сказать, что к ней любила наведываться соседка-пьянчужка, когда нас не было (мы ее выгоняли), ну и всегда выпрашивала у нее денег на побухать. А бабушка, когда были рублики, всегда ей чутка давала, и убедить ее что это неправильно - никак. Вот соседка эта ей и поставила стул, воды налила, таблетки положила. Более того, бабка в тот же первый день, когда ногу сломала, умудрилась дойти до двери (на сломанной ноге) и открыть соседке, а потом отдала ей ключик, ну чтоб если что приходила. А нам, естественно, такое наф не надо.


Ну, я ее расспросил, чего да как, бабушка расклад дала. Говорю, показывай ногу, я хоть и не врач, но примерно, что к чему понимаю. Она показала, а та вся уже опухшая, отечная, чуть ли не синюшная. В общем, я сразу на скорую звоню, чего да как. Те приехали. А в машину как ее транспортировать? У медиков нет носилок. Благо их трое было и мужики. Что делать? Взяли одеяло, кое как переместили туда бабушку. А она не легкая была, килограмм 80, с учетом лишнего веса. Немного помучались, уложили в машину. Повезли. Я естественно с ней, взял только предметы первой необходимости.


Ее положили в первую городскую, на Демитрова. Ну а я поехал домой. Вечером, когда нарисовался Серега, рассказал ему ситуацию. Тот: "Угу-мугу-и-ладно". На вопрос, завтра заедешь в больницу, узнаешь, чего да как, родственница все же, ответ был простой: "Не, не хочу".


"Зашибись, родственничек", - подумал я. - "Бабка приютила, за комнату денег брать не хочет, а он"... Ну и хрен с ним. Между парами, зашел в больницу, узнать как у бабушки дела и поинтересоваться чего да как у врачей. Конечно перелом, конечно жопа, так как сахарный диабет, так как возраст. Бабушка говорит, мол, ничего ей не надо, только ключи у соседки заберите. Ок, но фруктов я ей немного все равно купил, насколько финансы позволяли.


Пока бабушка лежала в больнице, несколько раз подходил к Сереге, мол проведай бабушку, хотя бы. Тот, если переводить на русский грубый: "Да нафиг она мне не усралась и вообще я с этой хаты собираюсь сруливать". Он и правда через неделю переехал куда-то. Мы остались вдвоем с другим одногруппником жить. Ключи у соседки забрали. Периодически я проведывал бабушку, говорил, что дома у той все норм, ну и иногда по мелочи фруктов там, печенек брал. Пару раз со мной ходил второй одногруппник. С Серегой я на эту тему не общался, вплоть до последнего момента, когда бабушку выписали. Ну, думал, может совесть проснется, да и попытка не пытка.


С больницы на Демитрова, до дома бабушки считай через весь город ехать. Естественно даже после лечения сама ходить толком не может - городском транспорте речи, короче, не идет. Замучаемся. Пришлось заказывать такси, и помогать ей чтоб усадить, высадить, дойти до дома. Потом она попросила нас купить ей бадажок. Дала денег, мы привезли. Так и ходила с палочкой, по квартире, опираясь. На улицу почти перестала выходить. Тяжело передвигаться было. Иногда спрашивала нас, мол почему Сереженька ни разу не приехал, и куда он вообще подевался?


Вот и что я ей мог ответить? Что внучок, полный...

Показать полностью
678

Тараканы

Не знаю как сейчас обстоят дела в городах с тараканами, но раньше, в некоторых домах - это был просто лютый пипец.


Курсе на втором, в 99-м,  во время своей учебы в АГМУ, я с кооперировался с двумя одногруппниками, и мы сняли комнату у бабушки на 1 этаже 5-этажного дома, вроде панельный был, не помню. Бабушка, кстати, была родственницей одного из парней (с кем мы снимали эту комнату), потому мы платили за аренду весьма символичную плату. Бабушка жила бедно, но деньги вообще по началу брать отказывалась, потому как хоть и не родной, но внук, Сереженька. Потому частенько нам приходилось ее подкармливать. Бабушка болела сахарным диабетом и передвигаться ей было трудно, а когда сломала ногу... От Сереги я, конечно, такого не ожидал... Впрочем, это отдельная история.


Так вот, главной бедой этой квартиры, были тараканы. Они жили во всех щелях и по ночам выходили на охоту. Иной раз вечером, решив сходить в туалет и включая свет на кухне, дабы попить водички, можно было наткнуться на целую тараканью толпу изучающую поверхность стола. И чуть поменьше группки, те исследовали раковину, подоконник и пытались прорваться в холодильник. В комнате их было поменьше, но тем не менее - это была тогдашняя реальность той квартиры.


Естественно мы их решили потравить. Накупили отравы. Сух-пай, аэрозоли. Сухую отраву разложили по местам дислокации основных сил противника, аэрозолями давай углы и щели пропшикивать. Ту картину я не забуду, наверное, никогда.


Первые редкие ручейки офигевших от отравы тараканов постепенно превратились в бурлящие потоки. Они лезли отовсюду. По потолку маршировали целые полки. Которые со временем редели. Так как часть тараканов под действием отравы, просто падала на пол и нам на головы. Протравив мы закрыли комнату, а когда вернулись чтобы проветрить и убраться, на полу лежал целый тараканий ковер. Впрочем и на кроватях, диване, подоконнике, шкафе...


Это была первая травка тараканов. После второй их было в разы меньше. Но полностью их избыть так и не удалось.

103

Короткометражный ужастик «Кресвик»

Мужчина продает свой дом. К нему приезжает дочь, чтобы помочь запаковать вещи. В это время они оба начинают всё сильнее ощущать чьё-то присутствие. Неужели в доме поселился кто-то ещё... или что-то?

87

Разжмурься

Разжмурься Рассказ, Крипота, Сгинь, Длиннопост, Ужас, Дед, Море

Когда-то и Лукьян был молод. Хоть это кажется немыслимым. Работая лопатой по пояс в яме, дед часто погружается в воспоминания. Туда, где многое иначе.


Он сидит на берегу моря. Ему 13. Рядом курит его дед. Из ныне живущих один лишь Лукьян помнит его лицо. Дед курит и выбрасывает дымные кольца из щетинистого рта. Берег полон людей, поэтому Лукьяну хочется закрыть глаза.


— Яша! Разжмурься, кому сказано?

— Страшно, дед! — юноша зарывает лицо в ладони.

— А ну! Кому говорят?! — жилистая пятерня мягко подковыривает ладошки внука, — учись глядеть им в глаза!


Пепел от дедовской папиросы хлопьями разлетается по гальке пляжа, кольца дыма, будто голодные пасти, рыскают в воздухе.


— Смотри на них, а не на меня, Яшка!

— Дедуль, я не Яша... — внук говорит это без раздражения. Просто, чтобы напомнить любимому деду. Хоть тот никогда и не запомнит.


Лукьян оглядывает берег:

— Сколько же их...

— Столько же, сколько нас. Только некоторые спят покамест, — дед солит папиросу о плоский булыжник. Табачный дым скручивается в нечто пульсирующее, мечтающее заговорить. Секунда, и морок рассеивается.

— Толстуха в красном купальнике!

— Нехорошо так тётеньку называть, внучек. Вижу, да... рассказывай.


Полная женщина выходит из воды, щекастые коленки расталкивают волны. Мельче. Мельче. Из-под воды появляется голова покойницы с облезающим скальпом волос, бледная рука тянется к хозяйке ещё наполненной жизнью. Грузное синюшное тело выползает на солнце. Теперь видно и красный купальник, исполосованный на спине. Разверстые раны акульими плавниками дыбятся на мёртвой плоти.


— Яшка, чего умолк?

— Боюсь говорить… о ней...

— Это зря... они бояк любят, ластятся. Поди, лучше с тётенькой побеседуй. Авось расскажет, куда собралась идти за такими украшениями на спину.


Толпы отдыхающих снуют по пляжу. Им никогда не увидеть того, что видит Лукьян. Но сами того не ведая, они обходят зловещую покойницу. Лукьян же движется прямиком к ней мимо просоленных покрывал и полотенец. Взгляд юноши превратился в объектив, способный различать одну её. Выжидающую смерть. В голове шарахаются вопросы: «Что я спрошу?! Как обману покойницу? Почему дедушка опять посылает меня неизвестно к…»


— Погоди, Яш… – мосластая ладонь ложится на плечо внука, – я сам всё ж. Поди-ка за вещами лучше пригляди.

— Почему, дедуль? Я справлюсь!

— Иди, малой, – дед бросает это уже через плечо.


Лукьян возвращается к тому месту, где лежат его и дедовские сандалии. Больше ничего с собой у них нет. «За чем же приглядывать?» – юноша вертит головой и встречается глазами.


С ней.


Лопата привычно вспарывает земное брюхо, вынимает горсть, складывает наружу. Руки деда Лукьяна делают своё дело. Серые глаза лишь созерцают. Рядом с ямой гроб и крест с её фотографией. Дед не хочет, чтобы кто-то ему помогал: «Хватит и двух рук!» Для этого на кладбище пришлось ехать ночью. Слишком уж много у неё осталось друзей и почитателей. Слишком много работы потом досталось бы двум мозолистым рукам с лопатой.


Чавкает сырая земля.


— Мальчик, привет! Меня Дарья зовут, – девочка лет 10-11 приближается к Лукьяну, глядит в глаза. Юноша смущается, опускает взгляд. Молчит.


Дарья обходит его и задевает дедовские сандалии.

— Осторожно, это моего дедушки!

— Ой, прости, а я подумала, что ты немой.

— Много не думай…мала ещё.

— Мне одиннадцать! И когда я вырасту, то стану актрисой!

— А я уже вырос, – бубнит Лукьян и снова замолкает.


Чайки перекрикивают прибой.


— Ты скучный! И дедушка твой странный! Зачем он мою тётю отвлекает? Нам на экскурсию пора на катере!

— Это твоя тётя?

— А зачем бы я к тебе подошла? Всерьёз думаешь, что красивый? Оттяни своего деда от тёти, не то мы опоздаем!


Лукьян смотрит в сторону моря. Полная женщина в красном купальнике за что-то бранит деда. Не разобрать слов в общем гомоне. Дед усмехается, предлагает папиросу, но женщина машет руками, как чайка. Затем она опускается на колени и шарит ладонями по песку, едва не сталкиваясь с собственной смертью. Покойницу отвлекает дед, дымит на неё очередной папиросой. Он сел рядом на корточки, распуская пепельные хлопья по берегу.


— Если честно, тётя меня иногда раздражает. Думает только о себе. Хочу покататься с ней на катере, чтобы посмотреть, как она с него упадёт! – внезапное признание Дарьи заставляет Лукьяна вздрогнуть.

— Зачем ты так?! Она же твоя родня!

— Дальняя… и слишком уж она… жирная... надеюсь, не стану похожей на неё.

— Не хорошо так про собственную тё… – юноша осекается, поняв, что говорит по-дедовски, – Ты понимаешь, что твои желания могут стать твоим несчастьем?

— Ты прям, как старик говоришь.


Лукьян и впрямь чувствует себя стариком рядом с этой подвижной конопатой девчонкой. Она то и дело бьёт ногой по песку, рисует пальцем солнце, волны, черепа...


— Даша, ты что-то чувствуешь?

— Я не Даша. И с незнакомцами не разговариваю, – она отворачивается к морю, всем видом показывая, что оскорблена.


Да, она никем больше не могла стать, кроме как актрисой. Слишком была горделивая и утончённая.

Дед Лукьян заканчивает с ямой, ровняет вязкие стенки. Теперь нужно вылезти и обмотать гроб верёвкой особым способом. "Дедовским", – Лукьян улыбается этому слову. Теперь-то он и сам дед: "Дай Бог, чтобы внуку не пришлось изучать этот способ".


Он хромает вдоль гроба, держа ржавую лопату подмышкой, разматывая бечёвку. Моток за мотком. Он чувствует, что смерть сопит где-то рядом.


Из гроба доносится стук.


— Ладно-ладно, меня Лукьян зовут. Можно Яша...

— В смысле? Это же разные имена.

— Знаю, просто так меня дед называет.

— Странный он у тебя… а я вот ненавижу, когда меня Дашей называют. Я Дарья!


Лукьян размышляет над тем, что более странно: путать похожие имена или ненавидеть своё. Потом вспоминает, что с женщинами иногда лучше не спорить. Так советует дедушка. Юноша видит, что дед поднимается с корточек и бросает бычок на волю волнам. Полная женщина чему-то смеётся, отряхивая купальник.


Наконец, взрослые идут к детям.


Покойница спешит следом. Она поднялась на ноги и время от времени проводит рукой по спине, ощупывая борозды разрезов. Лупится пустыми белками глаз.


Берег необъяснимым образом пустеет. Люди спешно собирают вещи. Лукьян видит, как безобразная смерть шлёпает среди них. И как люди ещё быстрее сворачивают свои полотенца, а кое-кто зонты. Нет.


Зонты они разворачивают.


Люди спешат не от смерти, а от дождя. Капли буквально шипят на раскрасневшемся лице юноши. Сердце колотит по рёбрам.


— Девочки с нами идут ужинать, – заявляет дед, пытаясь прикурить от мокрых спичек, — это тётя Галя... а ты Даша? Верно?

— Дарья… здравствуйте!


Дед пожимает плечами и убирает спички с папиросами в нагрудный карман рубахи. Галя натягивает жёлтое платье в горошек, надевает очки, вскрывает зонт и прячет под него Дарью.


— Мальчики, не отставайте! Дарьюшка, ну видишь, какая погода? В другой раз покатаемся на катере…


Девочки удаляются. Лукьян с дедом натягивают сандалии, поглядывая на покойницу. Она застыла и больше не стремится к своей хозяйке. Водит невидящими глазами. Кожа на черепе слезает под ударами крупных капель. Мёртвая плоть пузырится, шипит, ломтями обваливается под ноги. Силуэт покойницы мельчает. Лукьяну видятся в нём черты девочки лет 11. Он немо стоит. Вскоре покойница рассеивается, как пепел дедовских папирос.


— Что это, дед?

— Бог весть, — дед чешет затылок и подмигивает, — говорят, любовь даже смерть победить умеет. Может у вас с этой… Дарьей чего? Ась?

— Не-е-е… она маленькая и хвастливая! — юношу передёргивает.

— И то верно, лиса бесхвостая, — старик трёт обгорелую шею, — Ну, значит, тётя Галя в твоего деда втрескалась. А иначе как?

— А что ты ей сказал?

— Говорю, уронили что-то! Она: где?! Перекинулись парой слов. Я ей покурить предложил. Она в отказку. Стала шарить по песку. А я сел на корточки и шепчу ей в ушко: сердце моё, в самые пяточки ушло! Посмеялись, и дождь пошёл.


Они отправляются вслед за спутницами. Пепельные хлопья ещё долго мотает по берегу.


Чайки молчат.


Дед Лукьян затягивает узел, перекидывает верёвку через плечо. Волочит гроб. Внутри кто-то повизгивает. На небе путаются тучи, курносят луну. Старый могильщик привык к выходкам смерти. Она вечно шутит с ним на похоронах. Только в этот раз всё немного иначе. Обманутой старухе хочется получить расплату.


Крышка гроба ухает от удара изнутри. Стонут дубовые доски. Крепче дерева в посёлке не нашлось, но, похоже, и это не выстоит. Ещё удар. Отлетает щепка. Бледный палец выбивается наружу. Танцует червяком. Затем исчезает, и вот кто-то смотрит из гроба. Звенит голос бубенчиком: «Лукьяша! Ну ты чего, родной? Выпусти!»


Дед угрюмо потирает хромую ногу и продолжает тащить свою ношу к могиле. Ухает новый удар и маленькая девичья ручонка выпрастывается под лунный свет: «Отдай, что должен!» — хрипит уже старушечий шепелявый рот. Ручонка покрывается струпьями, вздуваются вены.


Лукьян подволакивает гроб на край ямы. С другого края он видит неопрятного мёртвого мальчишку.


Себя.


— Вот! — дед вытаскивает из-под кровати продолговатый свёрток, протягивает Лукьяну, — всегда при себе держи!


Они в санатории, собираются выходить.


Внук смотрит исподлобья:

— Дедуль, тебе мало, что я на кладбище помогаю? Хочешь, чтобы я совсем блаженным прослыл? Как ты её в поезде вёз?! Я не…

— Некому прослывать будет, ежели заартачишься. Бери! Кому сказано?!


Лукьян забирает свёрток. Смотрит деду в ноги:

— Почему ты отдаёшь сейчас? Разве пора?

— Билеты с деньгами в тумбочке. К девчонкам пошли, — дед стряхивает пепел с плеча и выходит в коридор. Оборачивается на внука через распахнутую дверь, шарит узловатой ладонью по груди. Находит спички и папиросы.


Лукьян глядит на деда внимательно, вдумчиво. И замечает, как невесть откуда сыплет пепел на дедовские плечи, волосы, лезет в глаза. Юноша разлепляет губы, чтобы сказать об этом, но дед уходит из дверного проёма. Он никогда не дымит в помещении и собирается прикурить на улице. Но по коридору за ним тянется витиеватый узор из дымных линий. Шевелящийся, готовый укутать хозяина. Удушить.

Юноша наскоро разворачивает свёрток, хоть и уверен в том, что там внутри. Лопата. Старая, с сеткой ржавеносных сосудов по всему полотну от самого наступа до лезвия.


Лукьян ухватывает её, будто двуручный топор. Бежит.


Он несётся сквозь дрожащий коридор. Бьёт ногами по уносящейся спирали лестницы. Выбрасывается в южный сентябрьский воздух. И видит, что второй корпус санатория объят огнём. А дед вон он. Шагает в горящий дверной проём, как в могилу. Где-то там, в глубине здания Дарья и тётя Галя. Юноша бежит к пожару, задрав лопату над головой:

— Дедушка!


Дед оборачивается на внука и усмехается его яростному виду:

— Ну, смотрю, повзрослел, Яшка! Только поздно чудо-лопатой махать. Смерть моя уже во мне. Внутрях! — старик выпрямляется и выпускает папиросный дым. Серые завихрения сплетаются в смеющийся череп, — Лопату береги, а покойников не щади… даже самого себя.


Дед шагает в пекло.


«Даже самого себя…» — дед Лукьян медленно опускает на верёвке гроб в могилу. Он чувствует напряжение в руках, слышит, как на лбу пульсирует вена. Это также привычно, как и снующие вокруг мертвецы. Они любят прийти на похороны. Обычно, один или два. Но сегодня. В ночь похорон жены. Дарьи. Кажется, что пришли все. Сколько раз он спасал её от смерти? Столько же и покойниц пришло сюда. От мала до велика. Она чувствовала каждую. Пусть не видела так ясно, как он. И всё же чувствовала. Как и любая женщина. Сам же Лукьян по-настоящему ходил под смертью всего раз.


Старик заглядывает в разрытую могилу, как в книгу. Здесь в минуту скорби перед разверстым брюхом земли он видит то, что никому уже не нужно видеть. Смерть усопшего. Состоявшуюся. Необратимую.


Дед Лукьян смотрит через дверь смерти и видит себя. Только он – мальчишка. Но с той же лопатой. Стенки прямоугольной ямы покрываются огнём.

И юноша Лукьян шагает в неё.


Все смерти Дарьи стягиваются вкруг огня. А младшая из них окончательно пробивает дубовый ящик и тянется в прошлое, источая дым.


Смерть не знает времени.


Заходя в горящий корпус санатория, юноша чувствует взгляды. Сквозь вспышки огня они щупают его. Их не счесть. Средь них он сам. И он – дед. Некогда! Лукьян крепче сжимает лопату и бежит по коридору в самый очаг:

— Дарья!

— Лукьяша!


Именно так, Лукьяша. В момент, когда решаешь, что всё потеряно, хочется найти кого-то близкого и наречь его родным.


Лукьян видит её в конце коридора. Одиннадцатилетнюю девочку. Рядом с ней смерть того же возраста. Сотканная из дыма и пепла. Тронь и рассыплется. Юноша несётся вперёд, сигая через пылающие дыры в паласе. Держа лопату, как копьеносец, пропарывает смерти живот. Морок рассеивается. За ним окно. Лопата проламывает хлипкую раму. Звенят стёкла. В жар врывается морской воздух.


— Вылезай! — кричит Лукьян, а сам порывается обратно. Искать.

— Стой! Их завалило, ты не спасёшь... — девочка ещё водит губами, но не разобрать. Теряет сознание.


Юноша бросает лопату на улицу, поднимает Дарью на руки и влезает на подоконник. Первый этаж. До земли метра два. Он хочет спрыгнуть, но цепляется за что-то штаниной. Роняет свою ношу. Девочка мягко падает в кусты акации. С потолка срывается горящая балка и бьёт Лукьяну по ноге. Юноша вскрикивает и вываливается в окно вниз головой.


Тучи застят луну.


Дед Лукьян защищает прошлое от смертей. Грозит лопатой. Особенно самому себе. Мальчишке с хромой ногой и свёрнутой шеей. Смерти стоят смиренно, пока дед засыпает яму. Ставит крест.


На фотографии Дарья. Ей уже совсем не 11. Всегда стройная. Совсем не похожа на тётю Галю.


Смерти разбредаются прочь.


— Лукьяша, ты проснулся! — Дарья стоит у койки. Стены и потолок белые.

— Проснулся? Где дед? Где лопата?!

— Всё позади. Ты спас меня!

— Где дед?!

— Тихо-тихо...


Лукьян оглядывается. Больничная палата. Рядом лопата и костыли:

— Для меня?

— Да… нога заживёт.

— Не до конца...

— Думаешь?

— Видел. И нас видел старенькими.

— Хорошо бы... У меня документы все сгорели. И тётя... Я сказала милиции, что ты мой брат.

— Я твой муж, — юноша протягивает руку.


Дарья отступает на шаг, но возвращается:

— Да.


Да. И до старости. Так бывало раньше.


Дед Лукьян шагает с внуком по аллее родного посёлка. При себе всегдашняя лопата. Здесь полно людей, а где-то впереди Маша из 3Б. И её смерть.


Внук то и дело спотыкается.


— Сёма, разжмурься! Кому сказано?

— Страшно, дед! А мы спасём Машу?

— Страшно, когда их не видать, а они есть! Учись в глаза им глядеть! А Машку глядишь и спасём. Поразмыслить надо.


Лёнька Сгинь


Начало: Следующий.

Показать полностью
81

Мученики | Часть 2

Читать предыдущую часть


«Чтобы вы оба сдохли!» — пронеслась мысль в его мозгу, непрошенная, злая, постыдная — так о родителях не думают.


В тусклом свете пыльных фонарей серые улицы сменяли друг друга, безлюдные и пустынные. Как же это несправедливо: нормальные семьи сидели за столом, ужинали и смотрели телевизор, а он, Гриша, изгнан из собственного дома. Изгнан этими оскотинившимися созданиями, которых он считал своими родителями.


«Своей матерью!» — поправил он себя, будто назвать отчима отцом даже в мыслях было непростительным поступком.


«Мамочка, любимая, родная, выздоравливай, пожалуйста! Я не хочу, чтобы ты умирала, мамочка!» — неожиданно раздалось в голове. Гриша даже остановился посреди улицы, едва не налетев на погнутое заграждение детской площадки в чьём-то дворе. Услышанное точно не было его мыслью. Он огляделся на всякий случай, но вокруг никого не было, а голос продолжал причитать:


«Мамуля, выпей лекарство, ну пожалуйста! Я не переживу если тебя не станет!»


И голос даже не его — какой-то плаксивый, женский или детский. Следом к нему присоединился еще один:


«Господи, прибери меня уже к себе! Не могу больше мучиться!»


Этот принадлежал уже старухе, и теперь двое выли в унисон прямо в Гришином черепе, от чего казалось, что виски дадут трещину, мозги размягчатся, начнут кипеть и пузыриться через эти отверстия. Гриша попятился, потом развернулся и перешел на бег, покинув пустырь детской площадки, но голоса не утихали. По мере того, как он приближался к рядам пятиэтажек, их становилось всё больше, точно бельчане выходили на балконы специально, чтобы быть услышанными. К плаксивому бабьему вою и отчаянной старческой мольбе добавлялись все новые и новые голоса.


«Давай же, сыночка, хоть ложечку, я прошу тебя!» — Вот мать пытается накормить с ложки своего великовозрастного, парализованного полиомиелитом сына.


«Когда же все это уже закончится?» — беззвучно вопрошает уже сын, едва способный пошевелить губами.


Матерится на все лады пожилой директор гастронома, катаясь по полу от почечных колик. Лежит с мигренью на кушетке проститутка, а в соседней комнате надрывает глотку ее годовалый малыш, у которого режутся зубки. И его бессловесный визг тоже разрывает сознание Гриши на части, вливается в чудовищную многоголосицу, становится последней соломинкой, что переламывает хребет верблюду.


Лихорадочно, пытаясь сохранять хоть какую-то ясность мысли в этой чудовищной какофонии, Гриша осознал — это всё обитатели домов. Пятиэтажки сжимали его со всех сторон, будто огромные сценические мониторы, наполняли мозг этой дисгармонической неразборчивой молитвой, обращенной непонятно к кому.


Поднимая пыль, увязая кроссовками в горке песка, Гриша нёсся прочь, не выбирая направления, не глядя по сторонам — лишь бы подальше от этих жужжащих муравейников, наполняющих его сознание своими трескучими просьбами, увещеваниями и мольбами. Подобное случалось в далёком детстве: тогда маленький Гриша пугался, залезал под кровать и не выходил из своего убежища даже под уговоры мамы. Но сейчас этот стенающий хор был в сотни, нет — в тысячи раз громче!


Чем дальше Гриша продвигался в сторону пустыря, разделённого маленькой речкой-вонючкой, тем тише становился шум в его голове. Будто тонкие ниточки огромного каната, голоса расплетались, отваливались один за другим, какофония становилась все тише. Когда юноша наконец добрался до заброшенного кафе, нависавшего над рогозом ржавым мусорным контейнером, канат истончился до одной-единственной, но особенно яркой и громкой нити:


«Сука, клизмочку, одну-единственную! Ни о чем больше не прошу, Господи! Один полный баян до Золотой Дозы — и в Вальгаллу! Отче наш, иже еси, что угодно сделаю! Дай мне только подняться, я свечку тебе поставлю! Сначала себе поставлю, потом тебе! Сука, как же козявит! Душу за любой кайф, Господи — хоть крок, хоть винт, хотя бы тюбик клея! Кажись, иду я к тебе, Господи! Хоть понюшку… Хоть миллиграмм, и я умру с улыбкой, умоляю!»


Грише не нужно было даже спрашивать себя, чьи причитания вгрызались в его сознание. Почти машинально идя на голос, звучавший в голове, он уже знал, что увидит внутри — понял по гнилостному запаху разлагающейся плоти. Он перешагнул заполненную водой трясину прямо посреди пола, ставшую убежищем для комаров; захрустело битое стекло под ногами. Юноша шёл на кухню заброшенного кафе, где и обнаружил эту «громкую ниточку».


Сидя спиной к стене, мужчина профилем лица приникал к потрескавшемуся кафелю. Ноги раскинуты в стороны — в коротких шортах, тощие, испещренные «кратерами» от инъекций. Правую руку торчок баюкал у себя на груди — черную, вздувшуюся, блестящую, с короткими, будто объеденными пальцами. Источник зловония! Лишь подойдя совсем близко, Григорий услышал, что все эти слова наркоман произносил в том числе и вслух, только очень тихим шепотом.


— Эй! — Сам не зная зачем, Григорий осторожно ткнул его носком кроссовки в колено. — Эй, ты живой?


Торчок среагировал не сразу. С явным неудовольствием оторвавшись от прохладной стены, он вперил взгляд бессмысленных, стеклянных глаз в Григория, отчего тому стало не по себе.


«И зачем я сюда приперся? Еще СПИДом заражусь, да и кто его знает, что у этого наркоши в голове?» — думал Гриша.


Торчок же по-птичьи вертел головой, будто изучая незваного гостя. Не зная, что ему делать дальше, Григорий спросил первое, что пришло в голову:


— Ты звал меня?


— Тебя? — наконец прохрипел гниющий заживо бедняга.— Только если ты — Господь…


Отразившись эхом в голове Григория, это слово разбилось на множество маленьких осколков, впившихся в каждую клетку его тела, в каждый уголок сознания, наполняя его силой и четким пониманием того, что нужно делать. Искалеченное ядами существо перед его глазами распалось на слои, стало прозрачным. Похожую кавалькаду картинок Гриша видел в детском атласе по анатомии. Его привлекло сердце: измученное, обросшее рубцами и бляшками, оно нервно билось в тщедушной груди торчка. Еще немного — и остановится совсем. С каждым толчком глупый орган толкал к мозгу многочисленные тромбы, раскинувшиеся по кровеносной системе. В ужасе и благоговении Григорий наблюдал за наглядным умиранием живого существа. В какой-то момент он даже засомневался — что его напугало больше: возможность наблюдать за смертью бедняги или инстинктивное, почти неудержимое желание спасти его.


Никаких сомнений, сторонних мыслей или страхов не оставалось. Нужно было изменить состав крови торчка, чтобы у того появились шансы на спасение.


Гриша на подсознательном уровне ощущал, что эти мысли и знания ему диктует чья-то чужая, нечеловечески сильная воля, которой невозможно противиться. Словно через толщу воды или старинный пузатый кинескоп он наблюдал за своими действиями, движимый лишь одним желанием — спасти, исцелить…


Опустившись на корточки, Гриша деловито отыскал среди разномастного мусора использованный инсулиновый шприц. Придирчиво осмотрев его на предмет повреждений, он удовлетворенно кивнул и внимательно оглядел помещение. В этот момент он окончательно перестал чувствовать себя хозяином собственному телу, отдавшись чужой несокрушимой воле. Взгляд Григория остановился на старом холодильнике. Упершись плечом, он с кряхтением сдвинул его с места. Мокрицы, жуки и многоножки брызнули в стороны, застигнутые неожиданным появлением человека. С невероятной точностью Григорий схватил за бока самую жирную сороконожку и поднес ее к лицу. Перед глазами молодого человека шевелились не глазки и не усики, но скопление клеток и веществ, которые меняли свой состав по его приказу. Единственному приказу, что беспрерывно пульсировал в сознании: «Исцелить!»


Насекомое недовольно перебирало лапками, извивалось в попытках укусить юношу, но Гриша был молниеносен. Хрустнул хитин, и игла воткнулась прямо в желтовато-бурое нутро сороконожки. Поршень пополз вверх, шприц наполнялся густой, ядовито-желтой жижей. Капли крови, оставшиеся от предыдущего пользователя, растворялись в ихоре, пока насекомое медленно скручивалось в кольцо, погибая. Наконец, когда процедура была закончена, Григорий отбросил сороконожку в сторону, выпустил воздух из шприца и повернулся к наркоману.


— Не-не-не... Я себе это не вколю, и не думай! — Наркоша опасливо заелозил ногами; пытаясь отползти назад, он лишь сильнее вжался в стену.


— Я определяю, что яд, а что лекарство! — провозгласил Григорий, испугавшись звука своего голоса — ведь это были не его слова, не его мысли. Встретившись с сознанием, они отложились непреложной истиной, истиной не земной, а высшей, божественной.


Григорий резко схватил руку торчка — сначала здоровую, потом и ту, что с гангреной. Бесполезно — вены испорчены.


— Снимай шотры! — строго скомандовал он.


— Э, ты чего? — испуганно спросил наркоман, его даже немного отпустила ломка. — Я жопой не торгую!


Вздохнув, Гриша просто дернул резинку шорт, и так еле висевших на тощей талии. С деловитостью хирурга нащупав на бедре здоровую вену, он вогнал иглу и надавил на поршень. Напрягшийся до этого наркоман теперь блаженно обмякал на полу, растягивая лягушачий рот в блаженной улыбке.


— Так ты — Бог? — засипел спасённый, потянувшись к Грише «обгрызенной» рукой. Через грязные, обгнившие костяшки начало что-то проклевываться. Засочилась слизь, отпала почерневшая кожа, трухой осыпалось тухлое мясо. Из кисти наркоши полезло что-то белое, твердое, похожее на кость.


Все это Гриша видел как в замедленной съемке. Усталость накатывала тяжелыми волнами, грозя унести за собой в любую секунду в море кошмарных снов и страданий. Каждую кость ломило, словно его растягивали на дыбе, сжимало конечности до хруста, выкручивало суставы. По венам хлынул жгучий яд, подобно раскаленному свинцу, он прокладывал себе путь, запекая кровь, а кожа трескалась будто дно высохшей лужи. Не глазами — сознанием Гриша видел бесконечные мириады неспасенных, разлагающихся заживо тел, что тянули к нему свои искалеченные руки. Огромная тёмная фигура где-то на совершенно ином плане существования протянула к нему длинный узловатый жезл и коснулась почти ласково его сердца, миновав кожу, мышцы и грудную клетку. Из последних сил Гриша держался за реальность, но вот — очередная, слишком сильная волна вырвала из его рук спасательный круг, снесла пирс, маяк и бухту, накрыв его черной волной боли, повесив на шею тяжелый якорь усталости. Последнее, что Гриша успел заметить перед отключкой — как наркоман удивленно шевелит новыми, длинными и узловатыми пальцами, никак не похожими на человеческие.


* * *


Первое, что увидел Гриша перед собой — это закопченный и исписанный безвкусными граффити потолок. Спину кололи бесчисленные осколки стекла и штукатурки, а на лице пировала целая стая комаров. Согнав назойливых кровососов, юноша поднялся с пола и брезгливо окинул взглядом свое лежбище.


«Наверняка, что-нибудь подхватил! — подумал он и тут же вновь всплыли твердые, не вызывающие сомнений слова в сознании — “Я определяю, что яд, а что лекарство!”»


Наркоман, похоже, ушёл сам. Ну, или Грише всё привиделось, а тело торчка утащили его товарищи по зелью. Последние дни вообще стало казаться, что крыша решила поехать далеко и надолго. Что привиделось, а что нет — поди разбери.


Сквозь проржавевшую решётку окна в глаза бил грязно-розовый рассвет.


— Сколько ж я дрых! — протянул Гриша задумчиво, желая услышать звук своего голоса — нормальный, знакомый, немного писклявый, но зато его собственный.


Посмотрев на наручные часы — подарок матери на одиннадцатый день рождения — Григорий порадовался: на учёбу он все же успевает.


Лишь потом, выйдя из заброшенного кафе и зашагав в сторону ветучилища, он задумался — а был ли смысл после всего произошедшего возвращаться? Избиение напарником, побег из дома, потом это странное, почти галлюциногенное приключение с гниющим торчком. На секунду Гриша засомневался — было ли всё это на самом деле, не пригрезилось ли после тяжёлых ударов остроносым ботинком по голове, но сомнения даже не успели сформироваться и угнездиться в сознании — всё было взаправду. И покрытое бляшками сердце, и волосатый лобок торчка, и его почерневшие, мёртвые вены и стеклянные глаза. И все эти голоса.


Застыв ненадолго посреди тротуара, он согнулся пополам, сблевав немного желчи: было жутко хреново. Казалось, что болит буквально каждая клеточка тела. Но Гриша он всё же принял решение пойти на занятия. Побег из дома не обязательно означает, что нужно тут же бросить учёбу. Возможно, удастся перекантоваться в ветклинике, можно шабашить на рынке, чтобы заработать на еду — многие парни с его потока так и делали. Чем жили девчонки с его потока, Гриша предпочитал не задумываться, однако проблем с деньгами у них обычно не было.


«Окончу училище и свалю куда подальше из этой дыры! В Бухарест!» — решил он окончательно и ускорил шаг; занятия начинались уже через двадцать минут.


Стоило Грише отворить обшарпанную дверь с облупившейся белой краской, как стоящий неподалеку ректор — осунувшийся мужичок лет пятидесяти с блестящей лысиной — мрачно подозвал его к себе.


— Кожокару! Идём со мной!


Григорий неохотно плёлся следом за широким и коренастым Андреем Павловичем к единственной двери на этаже, обитой дерматином. Уже заходя в прокуренный кабинет, молодой человек почувствовал чей-то взгляд и обернулся. У подоконника, ровно там, где до этого стоял ректор, опирался на костыль Влад. Со странной смесью страха и злорадства он наблюдал за Гришей. Вздрогнув от такой неожиданной встречи, юноша нырнул в кабинет.


Ректор уже занял своё место за широким столом с потёртой полировкой. Коренастый мужчина выглядел гораздо старше своих пятидесяти. «Подкова» волос торчала белесым пухом, лицо печально обвисало, под глазами гнездились тяжёлые тёмные мешки. Он побарабанил пальцами по кожаной подложке, растерянно погладил старый эбонитовый телефон, потом резко поднялся, приоткрыл окно и отер лоб рукавом. Лишь после этого заговорил:


— Присаживайся, Кожокару. Разговор предстоит долгий. — Слова Андрей Павлович выплевывал, будто речную гальку, после чего замолкал, делая огромные паузы между фразами. Дождавшись, пока Гриша займёт место на неудобном колченогом стуле для посетителей, он продолжил. — О твоём поведении в ветклинике ходят нехорошие слухи. Может, объяснишься сам?


— Я не совсем понимаю, о чём вы, Андрей Павлович, — растерянно ответил Григорий. Его взгляд привлекла фотография в рамке — на ней ректор казался круглым, пышущим здоровьем и внутренней силой. Его рука лежала на плече черноволосой кареглазой девчонки чуть младше Гриши.


Проследив за направлением взгляда студента, Андрей Павлович резко, будто спохватившись, повернул рамку к Григорию, чтобы было лучше видно.


— Моя дочь, — сглотнув, проронил он, — в этом году должна была поступать в медицинский.


Коротким мозолистым пальцем Андрей Павлович нежно провел по фотографии, впал в секундный ступор, тут же одёрнул себя, откашлялся и с прежней строгостью взглянул на Григория.


— Значит, рассказать тебе нечего? При последней описи в клинике были обнаружены перерасходы некоторых препаратов для усыпления. Ты что-нибудь об этом знаешь?


Гриша покачал головой. Ему едва хватало сил сидеть на стуле ровно; все мысли сейчас были о том, как бы не наблевать на ковёр. Но он продолжал украдкой смотреть на девушку с фотографии. Вид этой молодой и красивой, стройной молдаванки с глазами цвета черешни и антрацитово-чёрными волосами вызывал у него неясное чувство тревоги. Почему-то, глядя на неё, Гриша видел не здоровую студентку, но изломанную, искалеченную тень с пугающей неровностью в районе виска.


— А что с ней случилось? — неожиданно спросил Григорий, не в силах оторвать взгляда от рамки.


— Не вздумай даже заговаривать о ней! — мгновенно взорвался ректор, брызгая слюной. — Кто тебе подсказал? Думал, разжалобишь меня? Думал, я сейчас расклеюсь, начну тебе рассказывать про аварию, про то, что она уже два месяца в больнице? Даже не надейся!


В глазах Андрея Павловича стояли слезы, но те сверкали яростью:


— Ты и правда думал, тебе это сойдет с рук? Влад Ставару тебя сдал с потрохами — он сам видел, как ты душишь кошку! Хотел списать препараты, да? Что ты потом с ними делаешь? Продаешь? Или ты еще и наркоман? А? — Вскочив с кресла, ректор метал глазами молнии, но Гриша был где-то далеко в своих мыслях. За спиной ощущалась исполинская тень с жезлом в руке, и жезл этот тянулся к фотографии.


— Проснись! — неожиданно твердо и уверенно произнес юноша, сам не узнав свой голос. Приподняв руку, он направил видимый ему одному жезл к голове девушки на фото и с силой прижал. В ту же секунду его будто бы озарило: огромная гематома, подпирающая мозг со стороны виска, готова в любую секунду открыться кровоизлиянием. Не желая видеть мерзкую картину, Гриша помотал головой, провел рукой перед глазами, но галлюцинация не ушла.


— Ты и сейчас под чем-то? Ты вконец обнаглел? — заходился в ярости ректор; его руки отчаянно шарили по столу, будто желая себя чем-то занять, лишь бы не расквасить нос наглому беспринципному юнцу. — Учёба для тебя на этом закончена, а вот твои проблемы только начинаются. Когда ты выйдешь из кабинета — снаружи тебя будет ждать милиция. Ты слышишь меня?


Но Гриша уже не слышал. Он был тончайшей иглой, микроскопическим лезвием скальпеля, окончанием жезла. Для начала нужно рассечь гематому, чтобы ослабить давление на мозг. Так, уже лучше. Теперь нужно избавиться от кровоизлияния — иначе девочка погибнет, не приходя в сознание. Минуя сопротивление организма девушки, Гриша не без труда потянул за один сосуд, другой, соединил, срастил их вместе и перенаправил кровь. Ближайшим путём вывода оказалось ухо, куда юноша и перекинул созданный им кровеносный сосуд, почти почувствовав, как по ушной раковине девочки стекает густая, темная жидкость.


Видение пропало, и Гриша откинулся на спинку стула, взмокший и изможденный. Хотя он и чувствовал, что сделал нечто нужное и правильное, ощущение тяжести и не думало уходить. Оно усилилось — руки, грудь, колени — все было словно залито свинцом. Боль придавливала его к стулу, жгла кожу, накатывала нестерпимыми приступами; всё это было неприятно знакомым — ровно то же Гриша почувствовал перед тем, как отключиться в заброшенном кафе. Разбегаясь по мышцам, судороги, словно кислота, болезненно ввинчивались в кости. Казалось, нужно скорее смыть это с себя, избавиться от чужой боли.


Неосознанно Григорий потянулся дрожащей рукой к Андрею Павловичу, но тот, словно что-то почувствовав, скорее вскочил с места и подошел к несгораемому шкафу.


— Где там твое дело! Каприяну, Коваленко, ага, вот — Кожокару! — Ректор копался в личных делах, пока Гриша спешно расстегивал манжеты рубашки. Обнажив собственные предплечья, он в ужасе уставился на то, что когда-то было его руками.


— Ты чего там… Твою мать! Ты видишь, что ты с собой сделал? Видишь? Будешь отрицать? — ярился ректор, схватив Гришу за запястья и тряся ими в воздухе. — Ты понимаешь, что это — амба, финиш?


Андрей Павлович всё орал что-то, а Григорий не мог поверить, что эти почерневшие и иссушенные конечности — действительно части его тела. Фиолетовые вздувшиеся вены бугрились под кожей, точно пытаясь вырваться наружу, а по коже, похожие на лиловые бородавки, были разбросаны вспухшие, уродливые абсцессы.


— Твои родители должны сдать тебя в клинику, понимаешь? Ещё не поздно! — сменив гневный рык увещеваниями, принялся убеждать ректор. — Сейчас я им позвоню, и мы вместе всё им объясним. Знаешь, это ещё не конец. Это болезнь, а болезни лечатся.


Пока Гриша пытался прийти в себя, рассматривая свои изуродованные, испорченные руки типичного торчка, Андрей Павлович уже было взялся за телефон, но тот первым наполнил помещение гадкой, звонкой трелью. Растерянный, ректор поднес эбонитовую трубку к уху, и его лицо в этот момент выразило сразу бурю эмоций.


— Алло? Да! Наташа? Когда? Не может быть! — Едва не потеряв равновесие, он присел на угол стола, на его лице сама собой расплылась рассеянная улыбка. — Это же чудо! Я немедленно выезжаю! Да-да, я понимаю, только пришла в сознание, ей нельзя перенапрягаться! Я мигом, через полчаса буду в больнице! Ждите!


Не с первого раза Андрею Павловичу удалось уложить трубку на рога. Окинув Григория совершенно сумасшедшим взглядом, он на секунду посерьезнел и наказал:


— Сиди и жди меня. Кабинет я запру. Не думай, что ты здесь самый умный. Вернусь — мы продолжим разговор. — Ректор ткнул пальцем в горящие огнем запястья юноши и выбежал из кабинета. Заскрежетал ключ в замке, и Гриша остался в одиночестве.


Дожидаться ректора и милицию решительно не хотелось. Он для верности подергал дверь, непонятно на что надеясь. Безуспешно! Руки горели огнём, касаться чего-либо было неприятно и болезненно — точно кожу кто-то проскрёб наждачкой и прошёлся по нежно-алому мясу. К окну Гриша подошел больше для очистки совести: сигануть со второго этажа училища — верный способ переломать ноги.


Свежий вечерний ветер, словно бы в насмешку, наслаждался своей свободой — шумел в деревьях, качал белые занавески на окне, трепал рыжие волосы какой-то девчонки, мечущейся меж гаражами…


Сердце Гриши подскочило, когда в тощей невысокой фигурке он признал ту самую пацанку, что вступилась за него во дворах. Он уже было собирался позвать её, окликнуть, попросить его дождаться, когда заметил три бесформенные фигуры, что теснили девчонку в узкий проем между гаражами. Даже со второго этажа Гриша мог различить нездоровый, коричневатый цвет кожи ублюдков, а ветер услужливо доносил до носа знакомый, привычный запах разлагающейся плоти.


— Эй! Я сейчас милицию позову! — крикнул Гриша, уже зная наперед, что это ни к чему не приведет. — Оставьте её в покое!


Один из бродяг обернулся и вперился в молодого человека единственным гноящимся глазом. Будто удостоверившись, что кричавший ничем не сможет им помешать, бомж вновь принялся надвигаться на рыжую.


Повинуясь какому-то заложенному в глубинах подсознания инстинкту, юноша забрался на подоконник и свесил ноги. Было ли это вбитое ещё в детском саду «девочек надо защищать», первобытное желание отбить самку, христианский порыв помочь ближнему или же просто чистое устремление не бросать человека в беде, Гриша не знал. Усилием воли он отбросил в сторону малодушное желание остаться в стороне, отпустил оконную раму и спрыгнул вниз.

Показать полностью
5392

Фигня - эти суеверия

Когда я учился в АГМУ, познакомился с пацаном из параллельной группы на потоке. Подружились. Ну и встретил он девушку своей мечты да позвал меня в свидетели на их свадьбу. Свидетельница оказалась девчонка (слегка суеверная и которой я, вроде как, нравился) из другой группы на нашем же потоке, с которой были знакомы и мой друг, и его будущая жена, и я. Ну, бывает такое, ага.


Гуляли свадьбу в деревне друга, при том нам на следующий день ехать обратно в город (мне, свидетельнице ее подруге и еще паре-тройке общих знакомых), так как автобус оттуда только один в тот день идет. Свидетельница мне, пока трезвый был, тет-а-тет мне сказала: "Ты когда все спать будут ложиться ко мне подойди, кое-что сказать тебе надо". Я сказал, что постараюсь не забыть это сделать. А то свадьба - дело такое...


Естественно свадьбу отгуляли на славу. Напились все. Было весело и без мордобития. Всякие там конкурсы и прочие радости. В общем, я был в ударе настолько, что вызвал лютую симпатию у одной симпатичной особы из гостей. А поскольку алкоголь творит чудеса в сближении людей, мы с ней очень сблизились за один этот вечер. Ну, сами понимаете, дело молодое. В общем, провел ночь с ней.


На утро все с бодуна, второй день свадьбы, продолжаем традиционное... Похмелились, конкурсы. Только свидетельница букой ходит. Ну да ладно. До обеда отстрелялись и в автобус. И уже там, значит свидетельница мне выкатывает претензии. Тихим голосом, чтоб остальные не слышали.


- Вань, ты чего это вчера ночью ко мне не подошел?

- Ну, не знаю, как-то так получилось. Забыл.

- Ты ведь в курсе, что дабы у молодоженов была долгая супружеская жизнь, свидетель со свидетельницей должны в 1 ночь свадьбы тоже, того... А ты блин такую им мину подложил.

- М-м-м... Я вообще-то в суеверия не верю.

- Сволочь ты. У тебя друг женится, а ты ему будущее ломаешь...

- Ань, ну нельзя ж быть до такой степени суеверной. И что ты готова была бы мне дать?

- Конечно. Иначе б в свидетельницы не пошла...

- Мда...


Ps: Свадьба была в 99-м году. Сейчас 2019-й. С другом, у которого я был свидетелем, до сих пор общаюсь. И до сих пор, спустя 20 лет, они с женой вместе. Двое детей. Так что, фигня - эти суеверия.

430

Как я чуть не потеряла Плюшу.

Позавчера ночью я сидела и писала дневник по практике. Думаю, студенты меня поймут – зачем писать понемножку каждый день практики, если можно две недели нихера не делать, а потом сесть и за ночь, проклиная "прошлого" себя, написать всю работу. Пишу я, значит, пишу, время уже около двух часов ночи. Крыс выпустила погулять на кровать, пока не сплю, а то скучно же в клетке сидеть. Одногруппницу позвала, такую же горемыку (живу в общаге).
Сидим с ней, значит, пишем, и вдруг она спрашивает: "слушай, а что это у тебя с крысой?" Смотрю – а Плюша лежит тряпочкой, задыхается, слюни текут рекой, хрипит тихонечко. Год назад я при схожих обстоятельствах потеряла Ксюшу, но там была совсем другая причина. Тот, у кого на глазах не умирал питомец, не поймёт, как мне стало страшно. Я взяла её на руки, она на меня почти не реагировала – обмякла тряпочкой в ладони и продолжила пускать слюни. Повторюсь, около двух часов ночи, город маленький, круглосуточных вет.клиник нет. Хорошо, что я вовремя сообразила, что она, по всей видимости, подавилась. Вспомнила, что делала в похожем случае в клинике (учусь на ветеринара), взяла её в ладони, сложив их лодочкой, зафиксировала голову, чтобы она не болталась и несколько раз резко встряхнула вниз головой, чтобы то, что застряло в горле, выскочило наружу. Слюней меньше не стало, но она хотя бы перестала задыхаться. Тогда я вспомнила, что в аптечке есть фуросемид, быстро взвешала крысу, вколола и стала ждать результата. Буквально через 5 минут перестали течь слюни, дыхание восстановилось. И вот тогда я уже позволила себе разрыдаться.
Да, для кого-то крыса – это просто животное, паразит, кто-то их боится, даже ненавидит. Бывший парень, когда у меня на руках умирала Ксюша, зашёл в комнату, сказал: "чё ты ноешь, это же просто крыса" – и ушёл в другую комнату играть в комп. Но сейчас, пока я пишу этот пост, Плюша обхватила мой палец лапками и вылизывает его, покусывает, смотрит мне в глаза своими маленькими красными глазками. У меня были собаки, были кошки, но никто из моих животных не любил меня так, как сейчас любят крысы. И, чёрт побери, как же я благодарна своей безалаберности. Ведь, если бы я, как нормальный человек, писала и сдавала всё вовремя – я бы спала этой ночью, а наутро обнаружила в клетке хладный трупик.
Ну и фото виновницы всех моих волнений :)

Как я чуть не потеряла Плюшу. Крыса, Декоративные крысы, Домашние животные, Питомец, Студенты, Спасение, Длиннопост
Как я чуть не потеряла Плюшу. Крыса, Декоративные крысы, Домашние животные, Питомец, Студенты, Спасение, Длиннопост
Показать полностью 2
155

Лагерь «Лесная сказка»: ужас в корпусе №3

Дорогой мой читатель, я догадываюсь, что уже утомил тебя постоянным включением в посты спутниковых карт и всяческих схем, но мне кажется, что так проще и нагляднее представлять описываемые события, поэтому в этой публикации они тоже есть. Ещё я мог напутать с нумерацией корпусов, хотя знающие люди в комментариях подсказали, что вроде бы всё верно. На суть рассказа это всё равно никак не влияет.


Эта загадочная и жуткая история случилась с моим отцом, человеком не робкого десятка, зимой 1992 года. Я уже упоминал, что, будучи главным инженером в местной котельной, он головой отвечал за всё, что касалось водоснабжения и отопления лагеря, а так как специалистов в его распоряжении было раз, два и обчёлся, то все сезонные обходы и проверки осуществлял лично: осматривал трубы и батареи в корпусах и остальных зданиях, составлял графики гидроиспытаний, сам же их проводил, контролировал работу сантехников, кочегаров, давал им наряды на работу и всё такое.


Отопительный сезон обычно начинался в октябре и заканчивался в апреле, после чего рабочие обследовали все узлы системы на наличие дефектов и производили опрессовку трубопроводов, то есть нагнетали воду под высоким давлением для обнаружения протечек. Если всё было в порядке, то отопительная система считалась готовой к следующему сезону. В «Лесной сказке» работа несколько осложнялась тем, что дети заезжали отдыхать дважды в год: в летние и в зимние каникулы, но топить пустые корпуса в полную силу ради пары январских недель не имело смысла — только топливо жечь впустую, поэтому отец постоянно выдумывал разные способы, как оптимизировать схему циркуляции горячей воды и давления. Дом и гостиница отапливались по-обычному графику, а баня — круглый год. В домике сторожа стояла простая печь-«буржуйка».


Январская смена 1992 года закончилась без происшествий, и в конце новогодней недели отец отправился на дежурный осмотр корпусов. Ходил он обычно не как все местные жители — через ворота в берёзовой аллее (жёлтый маркер) — а делал крюк: поднимался в гору (красный маркер) и на развилке уходил в лес на центральную дорогу (синий маркер), чтобы по пути к лагерю заглянуть в водонапорную башню. С ней у отца была особая любовь по причине вечно барахлящего насоса, так что при любом удобном случае он проверял, как там поживает агрегат.

Лагерь «Лесная сказка»: ужас в корпусе №3 Длиннопост, Рассказ, Реальная история из жизни, Пионерский лагерь, Лесная сказка, Ужас, 90-е, Гифка

Смеркалось. Всю первую половину дня в котельной принимали мазут (автоцистерна приезжала к нам раз в неделю, хорошо помню водителя — смешного дядьку с вечно торчащим из-под рубашки голым пузом и ни на секунду не закрывающимся ртом, из которого автоматной очередью летели матюки вперемешку с шелухой от семечек), потом отец утеплял свинарник, забежал домой перекусить и только ближе к четырём двинулся в сторону лагеря. Снег шёл уже несколько дней, но центральную дорогу ещё не завалило, даже можно было распознать следы уехавших вчера автобусов. Впереди между сосен мелькал огонёк в окне сторожки.


Провозившись с делами в башне около двадцати минут и убедившись, что ничего не обледенело и не сломалось, отец грохнул железной дверью, повернул в замочной скважине ключ и направился к КПП. Солнце уже почти село, сосны вокруг стремительно погружались во мрак, и лишь луч прожектора на будке сторожа разгонял темноту. Далеко-далеко за лесом лаяли собаки.


Створки ворот были накрепко перехвачены цепью, скреплённой огромным амбарным замком. Спустя мгновение выяснилось, что цепью заблокирована и калитка. Тихо выругавшись, отец постучал в окно. Тишина. Побарабанил сильнее — ни звука. Шторка даже не шелохнулась.


— Эй, есть кто дома?


«Дома, ома, ома, ома!» — громко разнеслось эхо среди деревьев.


Отец выматерился и полез через ворота. В сугробе у крыльца будки лежал окурок, снег на пороге был размётан.


— Вот же сукин сын, а, — зло подёргав за ручку, папа стал что есть мочи колотить в дверь, — Юра, заснул, что ли?!


Тут дверь неожиданно распахнулась: в лицо ударило домашнее тепло жарко натопленной комнаты, крепкий запах спирта и псины.


— Чего орёшь как резаный, — в проёме маячила раскрасневшаяся заспанная харя хмельного сторожа, — да не студи ты хату, проходи скорей!

— Ну, Юра, рожа ты пьяная, посредь рабочего дня бухаешь?

— А что? Имею право: смену отпахал, детишек вчера проводил, бутылочку откупорил — хорошо! Ты чего припёрся-то?

— Корпуса надо проверить, батареи посмотреть... Начальница здесь ещё?

— Не, она вчера с ребятишками укатила, сказала, что дня через три вернётся посмотреть что да как.

— Ясно всё с тобой: кот из дома, мыши в пляс. А пёс твой где?

— А пёс его знает, бегает где-то, он сам себе хозяин.

— Ладно, понятно. Ключи давай.

— Так их ещё не приносили...

— В смысле, не приносили? Откуда? Юра, мать твою!

— Вчера, как все уехали, вечером то бишь, Валентина пришла, новая уборщица, сказала, что ей в город срочно надо, попросила ключи, чтоб за ночь корпуса прибрать, полы помыть и уехать. Я так понял, что с начальницей они договорились.

— Юра, ёманарот, сутки прошли! Сутки! И куда она делась? Давно спишь? Она тебя, походу, тоже не добудилась. А дубли где?

— Вот только прилёг! Дубли в администрации, ключ от администрации у Валентины. Да не ругайся ты, давай лучше по писярику?

— Я те дам по писярику! Пойду уборщицу твою разыскивать, если она не свалила ещё. Где ключи теперь искать? Фонарик есть? Ага, ладно. И не спи!


Отец вышел в морозную темноту, включил фонарь и стал шарить лучом по дорожкам, пытаясь отыскать свежие следы. Ничего. Добравшись по узкой тропинке меж сугробов до первого корпуса, подёргал дверь — заперто. Обойдя здание, направился ко второму — и тут, окинув взором тёмные силуэты корпусов, понял, что смысла искать уборщицу в лагере нет, так как ни в одном окне не горел свет. Ну, ясное дело, вымыла полы, не добудилась этого алкоголика и ушла. Уехала в город. Снег валит не переставая, все следы уже замело. Но ключи-то она не могла с собой забрать! Значит оставила в гостинице.


Тут стоит отметить, что эти рассуждения были не лишены логики: уборщица Валентина не жила в «Лесной сказке», как и многие повара, например, — они работали в лагере лишь во время смен, селились в гостинице, которую им оплачивало руководство лагеря, а после отъезда детей возвращались в город или в свою деревню. Домой, в общем.


Отец вернулся в сторожку, объяснил дяде Юре свои догадки, заставил его снять с калитки цепь и отправился в гостиницу. Похолодало. Папа опустил уши шапки и мысленно поблагодарил жену за то, что она заставила его надеть валенки. Но в гостинице его ждало разочарование — да, всё верно, Валентина вчера вечером около восьми ушла в лагерь, но с тех пор не возвращалась. Проклиная всё на свете, отец зашагал обратно к КПП. Ты, уважаемый читатель, наверняка уже думаешь, как и я, что нет бы моему бате забить болт на этот осмотр, отложить его до завтрашнего дня и бежать домой — утро вечера мудренее, как говорится, — но человека упрямее моего отца днём с огнём не сыщешь.


— Юра, мать твою растак, что за херня у тебя тут происходит? Где человек-то?


Сторож лишь виновато пожал плечами. По глазам было видно, что с момента, как отец ушёл в гостиницу, одним писяриком точно не обошлось. 


Пока батя грелся у печки, мужики рассудили, что Валентина не рассчитала сил, устала и легла поспать в одной из комнат. Но в голову уже лезли и скверные мысли: вдруг споткнулась на лестнице или поскользнулась на мокром полу? Почему тогда свет нигде не горит? Или током её шандарахнуло, а пробки выбило? Отец встал:


— Ладно, идти надо. А то, может, счёт на минуты идёт.

— Не нагнетай, дрыхнет она где-нибудь без задних ног, вот и не объявилась, — довольно неуверенно произнёс сторож.


По своим старым уже едва различимым следам папа вновь дошёл до первого корпуса, подёргал дверь — заперто. Новых следов на крыльце не появилось. Лагерь по-прежнему тонул в кромешной тьме, лишь прямо через поле вдалеке виднелись огни нашего дома. У второго корпуса тоже никаких следов, дверь закрыта. Негромко ворча, отец брёл между сугробами по дорожке к третьему корпусу, направляя луч фонаря прямо на окна, как вдруг ему почудилось, что на крыше промелькнул чей-то силуэт и исчез в темноте. Человек. Отец встал как вкопанный, по коже побежали мурашки.


— Так, успокойся. Накрутил в голове чепухи, вот и мерещится чёрт-те что. Время ещё детское к тому же, — успокаивал он себя.


Постоял, посветил наверх — ничего. Поводил лучом по фасаду корпуса. Гробовая тишина, только кровь в ушах стучит. Оглянулся — прожектор на сторожке никуда не делся. «Надо было его на территорию развернуть», — с этой мыслью батя дошёл до очередного крыльца; снова нетронутый снег. Ни на что не надеясь, он с силой дёрнул дверную ручку — и едва устоял на ногах, хватаясь за распахнувшуюся створку. Наконец-то!


Корпуса в «Лесной сказке» были типовой планировки: холл, два «зеркальных» крыла, три этажа. Родного плана зданий у меня, конечно, нет, но удалось нагуглить вполне правдивый план эвакуации второго этажа (на первом этаже, соответственно, у входной двери расположен ещё тамбур-прихожая):

Лагерь «Лесная сказка»: ужас в корпусе №3 Длиннопост, Рассказ, Реальная история из жизни, Пионерский лагерь, Лесная сказка, Ужас, 90-е, Гифка

Щёлкнул выключатель — под потолком, перемигиваясь и тонко дребезжа, загорелись люминесцентные лампы. На пожарном щите висел полушубок и пакет с вещами, возле батареи лежали сапоги.


— Ладно, уже кое-что, — пробормотал отец и что есть силы крикнул, — Валентина!


Голос, отражаясь от стен, гулко разнёсся по лестничным пролётам. И снова безмолвие. Батя обшарил карманы шубы, заглянул в пакет, даже сапоги проверил — ключей нет. Вошёл в холл, снова гаркнул. Замер, прислушиваясь. Тишина стояла такая, что он слышал своё сердцебиение. В каждом холле по стенам стояли стулья, один диван, стол у подоконника, пара ростовых зеркал против друг друга. Всё как всегда, ничего необычного, за время работы отец видел эту картину уже много раз (изобразил схематично):

Лагерь «Лесная сказка»: ужас в корпусе №3 Длиннопост, Рассказ, Реальная история из жизни, Пионерский лагерь, Лесная сказка, Ужас, 90-е, Гифка
— Мыла она здесь, не мыла — хер разберёшь, — пробубнил отец и отправился в левое крыло проверять помещения, всюду попутно включая свет, чтобы разогнать беспокойство.


Чуть слышно шуршали по полу валенки, над головой жужжали лампы, нагоняя тоску. Он надеялся, что вот сейчас откроет дверь очередной комнаты, а там на кровати безмятежно спит эта Валентина, представлял, как он её разбудит, как они вместе посмеются над этим нелепым происшествием и благополучно разойдутся. Заглянул в туалет и сушилку — безрезультатно. Кладовки были заперты на ключ. Правое крыло — то же самое. Второй этаж — голяк. Взлетев по лестнице на третий этаж и отворив дверь в холл, он чуть не опрокинул полное ведро со шваброй. Нашлась, етить-колотить! Воспрянув духом и будучи твёрдо уверенным, что наконец-то обнаружит спящую уборщицу, отец ринулся распахивать комнату за комнатой, зажигая в них свет, но, дойдя до последней в правом крыле, обмер — пусто.


— Валя! Валентина!


Снова гулкое эхо — и мёртвая тишина. На душе стало очень скверно. И тут в левом, противоположном, крыле оглушительно хлопнула дверь. Отец застыл и почувствовал, как по спине потекла ледяная струйка пота. Храбрясь из последних сил, он произнёс в пустоту:


— Валя? Валя, ну хватит уже, заканчивай.


И вдруг прямо над ухом кто-то тихо, но отчётливо прошептал:


— Стой где стоишь.


Отец побелел, в ужасе отшатнулся и, никого не увидев рядом, больше не медлил ни секунды: бросился по коридору к выходу, перескакивая через несколько ступенек, сбежал вниз, пулей вылетел наружу и не оглядываясь понёсся к сторожке. На бешеный град ударов из-за двери появился удивлённый дед.


— Ты чего? Смерть увидел, что ли? Нашёл Вальку-то?


Батю потряхивало минут десять. Сторож в изумлении глядел на отца, покачивал головой и причмокивал губами, терпеливо ожидая, когда тот заговорит.


— Юра, какая-то чертовщина тут творится!

— Ну какая тут чертовщина! Ты где так долго ходил? Нашёл её, что ль? — хитро подмигнул дед.

— Давай, одевайся, пойдём.

— Да куда я пойду! Чего случилось-то?

— Пойдём, тебе говорят. До третьего корпуса. Меня караулить будешь. Пёс объявился?

— Да где там, он может и неделю пропадать!

— Ну, давай, давай, одевайся, собирайся... Шустрее.


Пока сторож, чуть пошатываясь, плёлся позади, отец вкратце рассказал о случившемся, но про шёпот и про то, что чуть в штаны не наложил, ясное дело, умолчал.


— Вот ведь дурная баба, а! А вроде даже красивая! На дочь мою похожа. Может, ушла куда?

— Юра, куда она в халате и тапочках уйти могла, м?


Обойдя всё здание по новой, мужики стояли на втором этаже и думали, как быть дальше. Решили всё же сходить до остальных корпусов: выяснили, что везде закрыто, никаких следов. Вернулись, поднялись на третий этаж, где ведро стоит. Отец сел на стул, старался разговаривать как можно громче и вообще производить как можно больше шума, чтобы отогнать страх. Дядя Юра пару раз громогласно выкрикнул «Валентина», прошёлся из крыла в крыло, встал перед отцом и произнёс:


— Ну чё, ментов надо вызывать. И правда чертовщина.

— И чего мы им скажем? Человек пропал?

— А разве не пропал? Расскажешь, как всё было, завтра-послезавтра, может, приедут. Праздники всё-таки...


Сторож крутанулся на пятке и направился к окну. Облокотился на подоконник, втиснувшись между стулом и столом, поглядел в темноту за стеклом и что-то невнятно сказал. Отец переспросил. Дядя Юра стал разворачиваться к нему — и вдруг обомлел, уставившись в противоположный угол. Батя привстал, чувствуя, как страх снова берёт его за горло.


— Ты чего?


Сторож медленно  повернул голову в его сторону, поднял правую руку и пальцем потыкал в направлении угла за диваном.


— Она там. Валентина, — почти бесшумно, одними губами проговорил он.


Отец вскочил, подбежал к столу — и остолбенел: в самом углу, наклонившись так, что голова касалась пола, и практически забившись под диван, лицом к стене беззвучно сидела женщина в синем халате. Ноги она  подогнула под себя, руки зажала между животом и коленями, тело била мелкая дрожь. Батя шагнул к ней и прошептал:


— Валя. Валентина, что случилось?


Ноль реакции.


— Давай, помоги мне, надо её поднять.

Лагерь «Лесная сказка»: ужас в корпусе №3 Длиннопост, Рассказ, Реальная история из жизни, Пионерский лагерь, Лесная сказка, Ужас, 90-е, Гифка

Кое-как оторвав женщину от пола, им удалось водрузить её на диван, но сидела она в той же позе, согнувшись в три погибели. Чтобы заглянуть ей в лицо, дядя Юра опустился на колени — и отпрянул.


— Это не она! — сторож мгновенно протрезвел.

— То есть как это не она? А кто тогда?

— Ну, она... Похожа. Но не она. Лицо какое-то другое. И смотри, она же лысая почти! А у той волосы красивые.


Отец сам опустился на пол, чтобы взглянуть. Глаза Валентины были широко распахнуты, неподвижно смотрели в одну точку, а рот перекосило в жуткой гримасе. Маска, а не лицо.


— Так, Юра, вот теперь точно надо ментов звать. Или скорую. Кого-то надо звать. Просто вилы какие-то. Сиди здесь, охраняй, а я до котельной и обратно.

— Да ты охерел! Я тут не останусь. Ещё и с этой...

— Нет смысла спорить! Я моложе, быстрее, ты можешь и до утра ходить!

— Ладно... Только мигом давай!


Выскочив из корпуса, отец пустился прямо через поле, по целине, посчитав преступным делать огромный крюк. Проваливаясь где по колено, где по пояс, он бежал, шёл, полз к дому, подгоняемый адреналином. Добравшись до телефона, он что-то такое наговорил дежурному, что «бобик» из Казмаски прибыл к воротам лагеря через двадцать минут. Когда отец возвращался к третьему корпусу, то стянул из подъезда чьи-то охотничьи лыжи, а потому домчал за считанные минуты. Сторож стоял на улице и встретил батю со словами:


— Ну нахер там сидеть.


Потом были допросы, проверки, приехали врачи, отца с дядей Юрой мурыжили долго и с пристрастием, вызвонили из города начальницу лагеря — а в итоге сошлись на том, что это несчастный случай: когда Валентина мыла пол в холле на третьем этаже, то двигалась поперёк — от стены к стене. Будучи твёрдо уверенной в том, что в корпусе кроме неё никого нет, она, конечно, не ожидала никого увидеть. И вот, домыв очередной участок, она почти упёрлась в стену, развернулась — и оказалась прямо перед зеркалом, увидев своё отражение. А это отражение отразилось в зеркале напротив, поэтому Валентина вполне могла подумать, что кто-то стоит за её спиной. Плюс воображение сыграло злую шутку — в гулком пустынном корпусе трудно удержаться от пугающих фантазий, особенно когда ты хрупкая женщина чуть за сорок. В общем, испугалась до полусмерти. В буквальном смысле.  И в каком-то жутком приступе вырвала у себя почти все волосы. Ходили слухи, что она так никогда и не пришла в себя и впредь не проронила ни слова.


Кто, когда и почему вырубил в корпусе весь свет, никого уже сильно не волновало. 


Отец же случившееся с ним в правом крыле третьего корпуса со временем стал объяснять усталостью, наваждением и слуховой галлюцинацией на почве нервного расстройства. Но по спальным корпусам в одиночку никогда больше не ходил.

Показать полностью 4
623

Мытарства студента с аппендицитом

История случилась на 1 курсе института, в 1998 году. По иронии судьбы я учился в АГМУ на лечфаке и снимал комнату у одной вредной и немного неадекватной бабульки (спасибо отцу) в г. Барнауле на Новом рынке.


Когда в воскресенье ехал из деревни в город на электричке (ехать 5 часов), проголодался. Купил себе чебурек и пепси-колы. Благополучно все скушал и прибыл в город. Приехал поздно. Голоден не был, потом просто лег спать.


В понедельник проснулся часов в 7 от боли в животе и позывов на рвоту. Пробежка до унитаза закончилась понятно чем. Вернулся в комнату, стал одеваться. Боль нарастала. Снова позывы на рвоту. Снова туалет. Бабулька, расспросив, чой-та я забегал, говорит мол, дуй в поликлинику. А мне идти тяжело. Я говорю - может скорую? Она - какая скорая, это только по серьезным поводам и к соседке она звонить не побежит... Что мне делать, учитывая что город почти не знаю, а уж где наша поликлиника, которая принимает студентов с АГМУ и подавно? Тогда все студенты города были распределены по поликлиникам, дабы нагрузку между учреждениями распределить.


Выбор у меня был тогда не велик, да и ввиду болей, соображал плохо. Стояла осень. Оделся, пошел. Я знал что есть одна больница возле вокзала, и еще одно где-то возле Нового рынка. Пока шел опять рвота. Уже пошла желчь. Люди от меня шарахались как от прокаженного. Наверное думали что нарик.


Добрался до поликлиники у вокзала, в регистратуре объяснил ситуацию, но был послан, во всех смыслах. Сказали идти в ту что на Новом рынке, там должны принять. Охреневая и чувствуя себя все хуже, пошел искать второе место спасения. Доехал до остановки на троллейбусе, умудрившись сохранить содержимое желудка во время поездки. И опять пешая прогулка вдоль рынка и расспросы людей в промежутках между позывами рвоты. Нашел. Говрю мне очень хреново - живот режет, рвота, плохо мне... Результат - так же послан. Но, уже в неизвестном направлении. Уже не вспомню к чему там апеллировали, но вроде что студентов из АГМУ они не принимают, у нас своя поликлиника вот туда и шуруй. И ничего их, блин, не смущало.


Не зная что делать и как быть, возвращаюсь в пешем порядке (благо не сильно далеко) к бабке. Говорю. Вызывай скорую, если не хочешь чтоб студент у тебя в квартире помер. Она было собиралась опять что-то там возражать, но видимо посмотрев на мое состояние, побежала к соседке.


Через минут 20 приехала скорая. Беглый осмотр, пальпация... Предварительный диагноз - острый аппендицит. Поехали. Попал в первую городскую, на Демитрова. А там сразу же, после мелких формальностей, очутился на операционном столе. Хирург обработал, обкололи место разреза обезболивающими. Меня отпускать начало. В общем, под местной анестезией операция. Передо мной белая ткань, ну чтоб я не видел что они там колдуют... Чувствую, по боку потекло, спрашиваю (медик же будущий, интересно): "Что, уже резать начали"?


Хирург: - Не, еще обкалываем анастетиком.

Я: - Ну как бы сочинять не надо, я ж чувствую, что кровь по боку течет. Значит режете уже.

Х: - Ну, да, режем. Не бойся. Больно не будет. Ну, только если в паре моментов. Потерпишь?

Я: - А есть варианты?


Через некоторое время хирург предварительно попросил меня потерпеть... мужики, у вас было когда-нибудь ощущение, что ваши яйца вытаскивают изнутри, через паховые каналы? Вот у меня было именно такое ощущение. И было оно ооочень неприятным. Ну, просто внутри-то все не под анастетиком... Уже когда операция почти завершилась и мне накладывали последние швы, мы с хирургом разговорились, и он такой: "Блин, что ж ты не сказал что будущий медик, мы б тебе швы пластические наложили"... ну, как-то во всем этом сумбурном утре, не догадался.


Неделю я обитал в больнице. Одногрупники привезли учебники, чтоб не отставал. Тяжелее всего мне давалась латынь. То 3, то 2 получал. К концу недели разобрался с окончаниями, родами и прочим. На 5 конечно не стал понимать, но на экзамене получил заслуженную 4.


Вот так, в общем-то благополучно закончилась эта история оставив на память хороший такой шрам.

Показать полностью
660

Опасно для здоровья!!!

Вечером пришел домой и включил телевизор. Показывают кино про ходячих мертвецов. Нормальные люди ловят грязных и уродливых мертвецов и вбивают им в башку гвозди, чтобы они больше не ходили. Какого-то дядьку покусали за ногу и ему ножом, без наркоза срезали испорченную плоть. Какой-то бандит-бизнесмен приватизировал плотину и не даёт людям пить воду. Этот бандит узнал, что воду воруют, рассердился и поймал людей, а одного сбросил с плотины - мясо во все стороны полетело. Мужик, которому ногу ножом скоблили, сосредоточился, собрался с силами, выхватил пистолет и застрелил охрану. Потом подумал и пальнул в голову бандиту... - в башке дыра и мозг полетел в разные стороны... И тут заканчивается серия и перед началом второй серии голос за кадром говорит: "Программа может содержать сцены курения. Помните, курение опасно для вашего здоровья!" Я испугался и следующую серию смотреть не стал.

Опасно для здоровья!!! Ужас, Страх, Кошмар, Зомби, Опасность, Жуть, Смерть, Реальная история из жизни

Хотя если честно, то после прочтения и просмотра фотографий про то, что японцы с китайцами в Нанкине творили, мне уже ничего не страшно.

Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: