32

Кольщик Ермолай (из рассказов о плотогоне Прохоре Картузове)

Прохор остановился у пристани Нижнего на закате дня, а в плотогонских рядах оказался уже в сумерках. Большинство лавок было закрыто, и он спешил со всех ног, надеясь застать Фридриха.

— Задержись, родной, — молил Прохор, ускоряя шаг. – Табак дома совсем на исходе.

Точно услышав его молитвы, у заветного прилавка мелькнула неясная тень, и блеснул огонёк. Добежав до лавки, Прохор с удивлением увидел там не долговязого Фридриха, а склонившегося над спиртовкой Ермолая. Тот, негромко напевая под нос, разогревал в жестяной кружке кашу. Ужин явно подгорал, распространяя запах горелого сала.

— Дядька Ермолай! – удивлённо воскликнул Прохор.

— Кто здесь? – испуганно подскочил кольщик и замахнулся кружкой. – Кто таков?

— Свои, — подходя ближе успокоил его плотогон. – Чего ты здесь жжёшь? Где Фридрих?

— Прошенька, — обрадовался тот. – А я ужин затеял. Взял у немца горелочку и кашеварю помаленьку. Ты, поди, за табачком? Сейчас исполним. Какого желаешь?

— Давай фунт «каспийского», да деду моему полфунта «турецкого».

— Это мы враз, — загремел банками с табаком Ермолай. – Не в первой.

— А, где сам хозяин? Уехал куда?

— Фридрих-то? Домой ушёл, а я у него навроде сторожа пристроился.

— Не колешь больше?

— Отчего же, днём колю. Просто дома-то скучно. Придёшь, ляжешь спать, а наутро опять сюда тащись. Вот я и решил здесь ночевать. И время берегу и копейку лишнюю зарабатываю.

— Заливаешь ты, дядька, — усмехнулся Прохор. – Опять нелады какие?

— Да, всё хорошо, Прошенька, — Ермолай отмерил на весах фунт табака, затем щедро добавил ещё. – Просто не тянет меня сейчас туда.

— Давай-ка угадаю. Не хочется домой, потому, как боишься, в городе или по дороге встретить кого. Вот и прячешься в плотогонских рядах за крепкими воротами.

— Время переждать хочу, — насупился Ермолай.

— Наколол что не так?

— Не тем людям наколол! Вот в чём беда, Прошенька. Не с теми я связался.

— Неужто с бурлаками?

— С ними, окаянными. Да уж шибко они просили. Всей артелью на коленях стояли, и деньги немалые сулили.

— Но, плату вперёд взял?

— С этим народом иначе нельзя!

— И отдавать отказался?

— Да, сам посуди, как же можно деньги вернуть? – Ермолай помолчал, пожевал губами. — Эти анафемы что удумали-то! Решили своему старшему во всю спину наколку сделать, как они артельно бечевой идут. Ты только представь: река, берег, а по берегу девять бурлаков баржу тянут. И захотели, что б у всех рыла на их собственные похожи были. Память, вроде как!

— Ну, а ты?

— А, я всё так и исполнил. Построил их, треклятых, в ряд и на спину к старшому перенёс. Рожи у них жуткие, опухшие, но все, как живые вышли.

— И в чём же промахнулся?

— С баржей ошибка вышла, — застонал Ермолай. – Ну, что такое баржа? Корыто корытом. Дай, думаю, я её подправлю маленько, вид придам. Вот и увлёкся! Палубу наколол, надстроечки, колёса по бортам, трубы дымящие, матросиков.

— Получилось, — засмеялся Прохор, — что, бурлаки идущий пароход тащат?

— Но, красиво же!!!

— Намяли бока-то? Или сбежать успел?

— Успел, — вздохнул Ермолай. – Пока они морды свои сличали и собачились, кто больше похож, я краски-иголочки собрал и ноги в руки.

— Долго же скрываться придётся.

— Ничего, подожду.

— Слушай, дядька Ермолай, — вдруг осенило Прохора. – А, отчего ты из наших краёв в Нижний перебрался?

— Захотелось в городе пожить, мир повидать, — уклончиво ответил тот.

— Ох, — погрозил пальцем Прохор, — я же всё равно узнаю.

— Сразу скажу, вины моей в том деле никакой не было, — начал Ермолай. — Видимо, на роду написано, вдали от родительского дома жить. Отродясь я никому зла не желал и обид не чинил, а оно вон, как вышло.

— Да, ты расскажи толком, что стряслось?

— Что же, слушай, — смахнул слезу Ермолай. – Жил в моей деревне богатый старик по имени Никифор и было у старого чёрта всё, что душа пожелает. Дом о двух этажах, скотины полный двор, сундуки одёжей набитые, посуда оловянная. Ходил он не в лаптях, а сапогах яловых и поверх рубахи надевал пиджак с карманами. Мясо на столе имел каждый день, а в кружку не самогон наливал, а винцо сладкое. Одним словом, катался себе, как сыр в масле. По такому случаю, вся Никифоровская родня подле него отиралась и расположения искала. Выйдет он, бывало, на улицу, а родственнички уже тут, как тут. Один здоровья желает, другой пирожок подносит, третий под руку взять норовит. Надеются, что старик их в завещании по-особому отметит и богатствами своими оделит.

Ермолай раскурил трубку.

— Время идёт, — продолжал он, — Никифор дряхлеет. Уже ходит с палкой, спина горбится, глаза слезятся. Родня, само собой, всё бойчее вокруг него вьётся. Со всей округи к нам слетаются, что б рядом со стариком побыть и почаще на глаза ему попадаться. Дрова ему колют, сапоги чистят, воду таскают, даже в нужник водят.

— Не пойму, ты-то здесь при чём? – спросил Прохор.

— Слушай дальше. Приходит Никифор как-то раз ко мне в избу.

— Беда, — говорит, — у меня, Ермолай. И, верю, что ты мне помочь сумеешь.

— Чем смогу помогу, — отвечаю.

— Родни у меня в последнее время развелось видимо-невидимо. Целым табором у ворот стоят. Племянники, двоюродные братья, невестки, внуки, правнуки. Всех не перечесть.

— И что же? – спрашиваю.

— Да все они мне на одно лицо! Стар я стал, и глаза уже не те. Не различаю, то ли внук, то ли племянник стоит. Вот я и задумал их всех пометить. Наколи-ка, Ермолай, каждому на лбу кем тот мне приходится.

— Брось, — говорю, — дед Никифор. Кто ж на такое согласится?

— А, тот согласится, — посмеивается старик, — кто наследство от меня получить хочет. А, не желает, пусть и дальше босяком живёт. Так, берёшься им на лбах наколки сделать?

— По рукам, — отвечаю. – От работы никогда не отказывался.

Ермолай, вспоминая, прикрыл глаза.

— Выходит назавтра Никифор во двор и держит такую речь, что, мол, по совету Ермолая, хочет он всех наследников пометить. Так, старый козёл и говорит «по совету Ермолая»! Те пошумели, поплевались, да и прямиком ко мне. «Коли», говорят, и лбы подставляют. Бабы, мужики, девки, даже дети малые.

— Ну, а ты?

— Я всем и наколол, кто чего хотел. «Внук Иван», «деверь Фрол», «невестка Арина». А через три дня старик Никифор помер и в завещании все свои богатства монастырю отписал.

— Ай, молодец, — захохотал Прохор. – Пошутил, выходит, старик?

— Только мне эта шутка боком вышла, — вздохнул Ермолай. – Родня-то решила на мне зло выместить. Вроде, как я Никифора на это дело надоумил. Избу сожгли, одежду изорвали и уж, было, кончать меня собирались, да я утечь успел.

— Одно странно, — покачал головой Прохор. – Неужто, ни один от клейма на лбу не отказался?

— Отчего же? Один как раз нашёлся, — усмехнулся Ермолай. – Никифор-то мне тоже родственником приходился.

— Так ты догадался, что он всех проведёт?

— Не то, что бы догадался. Спасло меня, Прошенька, что я всегда за работу деньги беру. А, как с самого себя плату возьмёшь?

Дубликаты не найдены

0

Избу сожгли, одежду изорвали так и

Иллюстрация к комментарию
0

Забавно)))

@0lezhka @koshkinamama @strelezzz