204

«Хозяин леса»

«Хозяин леса».  © Гектор Шульц


Я не испытал большой радости, когда отец попросил меня съездить в лес, к старой избушке деда. Дед постоянно в лес ходил, а как бабушки не стало, так вообще пропадать там стал. В город выбирался редко, да и то лишь за тем, чтобы запасы папирос и чая пополнить. Остальное ему лес давал. Он так сам говорил. И в бороду колючую усмехался. Любил он лес. Наверное, даже больше жизни любил.


Я выехал зимним утром субботы, когда жители нашего городка сладко спали в своих кроватях, укрывшись теплыми одеялами, и видели добрые сны. Но мне предстояла долгая дорога. Сначала на автобусе до последней остановки, потом пешком три часа по лесу до дедовой избушки. Отцу какие-то вещи его понадобились, а я не мог отказать. Поэтому, взяв рюкзак с провиантом, я отправился на остановку, где успешно сел в автобус, который водил дядя Саня. Сколько я себя помнил, дядя Саня всегда был водителем этого автобуса. Даже старел вместе с ним. Вот и сейчас он улыбнулся мне, кивнул в сторону пустого салона и, взяв из моих рук мелочь на билет, закрыл двери и тронулся в путь.


Пока я ехал, воспоминания сами по себе вернулись к деду, а в мыслях возникло его доброе лицо. В детстве я любил ездить к нему на выходные в лес. Постоянно просил отца, чтобы он проводил меня до остановки, а потом бодро шел по лесу до дедовой избы. Воскресным вечером он провожал меня до конечной остановки и, проводив, возвращался в избушку. Я всегда ждал выходных с особым трепетом. Ждал, когда дед меня обнимет и прижмет к своему колючему свитеру, пропахшему хвоей и дымом, а потом заварит крепкий чай и даст кусок грубого хлеба с вареньем. Ждал, когда мы с ним пойдет гулять по лесу, собирать какие-то пахучие травы, да проверять силки на зайцев. Вечером дед из зайца жаркое делал. С картошкой и травами, которые мы собирали. Вкуснее этого жаркого я ничего не ел. Даже став взрослым, и уехав в другой город, я постоянно вспоминал дедову нехитрую стряпню, от запаха которой текли слюнки и кружилась голова. В лесу голова часто кружилась. Всему виной чистый воздух. Такой не найдешь в городе. Только в лесу.


Выйдя из автобуса, я помахал рукой дяде Сане и, проводив его колымагу задумчивым взглядом, поправил рюкзак на спине и, вздохнув, отыскал знакомую дорогу, которая вела к избушке. Несмотря на зиму и мелкий снежок, летевший в лицо, лес пах, как и прежде. И голова кружилась.

Пахло прелой землей, чем-то сладким, терпкий запах древесной коры щекотал ноздри, а в глазах застыли слезы, когда я дошел до могучего дуба, возле которого меня обычно встречал дед. Сейчас царь деревьев спал, укрытый снежной шубой, а снег под его кроной был девственно чистым и ровным. Вздохнув, я улыбнулся и направился дальше. Три часа по заснеженной дороге, которая почти не видна. Но я помнил путь до мельчайших деталей. Знал, что надо повернуть направо у трех березок, потом идти прямо до родника, а затем еще раз повернуть направо и идти, пока не покажется дедова избушка.


Избушка немного покосилась, а сугробы почти достигли небольшого оконца, в котором когда-то горел мягкий, желтый свет. Как маяк для усталых путников, которые замерзали в темном лесу. Сейчас окно было черным, и над трубой не вился дымок, из-за чего мне снова стало грустно. Я знал, что так и будет, когда ехал в автобусе. Но не думал, что настолько.

Вздохнув, я взял широкую лопату для снега, которая стояла возле двери, и приступил к расчистке снега. Раньше этим дед занимался, а теперь настал мой черед. Снег скрипел, когда в него вгрызалась лопата, и рассыпался на сверкающую пыль, когда я отбрасывал его в сторону, очищая проход к избе и дверь. Но потрудиться все равно пришлось, а когда я закончил, то понял, что мне больше не холодно. Было жарко и весело. Как когда-то давно.


Войдя в избушку, я грустно обвел холодное помещение взглядом и, улыбнувшись, подошел к печи. Когда в темном горниле заплясал огонь, я снова вздохнул и, бросив рюкзак на аккуратно застеленную кровать, взял в руки закопченный чайник и налил в него заранее набранной в роднике чистой воды. Затем, заварив себе чай из дедовых запасов, я присел на кровать и, осторожно пригубив терпкую жидкость, пахнущую душистыми травами, улыбнулся. Изба оживала на глазах. Как когда-то давно. Не хватало только деда, который сидел на табурете возле окна и, весело попыхивая папиросой, рассказывал мне про лес.

Я любил его истории. В них всегда находилось место чему-нибудь интересному. То зайцу, которого дед случайно спугнул и тот, бросившись бежать, врезался в дерево и так и не оклемался. То лисе, приходящей под утро, которая постоянно скреблась в дверь и просила её впустить. Только вот убегала рыжая чертовка сразу, как только дед дверь открывал. Иной раз и волки приходили, но деда они никогда не трогали. Всегда в сторонке стояли, смотрели молча на избушку и потом уходили в ночь. Ночью дед мне и другие истории рассказывал. То о лешем, который у него под окнами ухал, то о русалках, которые на деревьях песни пели, то о домовом, что за печкой живет. Я же слушал его хриплый голос и замирал, когда за окнами хрустели ветки или снег, а за печкой кто-то копошился. А дед смеялся. Смеялся, закуривал свою папироску, поправлял мне одеяло и еще долго сидел, прищурено смотря в горнило печи, где тлели угли.


Я вздрогнул, когда в дверь кто-то тихо поскребся. В голове тут же возникли дедовы истории про лешего и русалок, а под ложечкой неприятно засосало. Но я мотнул головой и, громко рассмеявшись, подошел к двери и резко её открыл. Слишком резко. А потом удивленно посмотрел на старого пса, который сидел на пороге и смотрел на меня.

- Ты что тут делаешь, дружок? – спросил я и поежился, когда в лицо дунул морозный ветер. Погода портилась. Может, охотники гуляют неподалеку, а пес отбился? Нет, собака уже старая и таких не берут на охоту. Им тяжело по сугробам скакать, да и нюх уже не тот. Может, дед завел на старости лет собаку?

Пес был старым. Большие и умные подслеповатые глаза с прищуром, седая морда, редкая шерсть. Обычная дворняжка, которых в каждом городе тысячи бегают, да в мусорных баках роются.

- Потерялся? – спросил я, присаживаясь на корточки и протягивая псу руку, как учил дед. Пес осторожно обнюхал её, а потом, лизнув, завилял тощим хвостом. Только как-то быстро и нервно. Ойкнув, я понял, что собака попросту замерзла и, отойдя в сторону, освободил проход, после чего похлопал себя по бедру. – Заходи. Погрейся.

Пес не ответил, но осторожно переступил порог и фыркнул, когда ему в морду повеяло теплом. Он медленно подошел ко мне и начал ластиться. Улыбнувшись, я почесал собаку за ушком и растерянно обвел взглядом полки рядом с печкой.

- Ты есть, наверное, хочешь? – вновь спросил я. Пес зевнул и, подойдя к печке, свернулся колечком и, прижавшись к теплому кирпичному боку печи, закрыл глаза. Хмыкнув, я подошел к кровати и, раскрыв рюкзак, вытащил из него две банки тушенки, которые мне предусмотрительно сунул отец. Он, как и дед, постоянно говорил о том, что в лес без провизии соваться нельзя. Лес ошибок не прощает. Лучше пусть тяжело будет, но сыто. Быстро разогрев одну банку на сковороде, я поделил порцию пополам и, положив часть в чистую тарелку, поставил рядом с псом. Тот облизнулся, осторожно понюхал мясо и посмотрел на меня. – Кушай, бедняга. Кто знает, сколько ты тут уже по лесу ходишь.


Пес не ответил. Понюхал он мясо, задрожал снова и медленно принялся есть. Я, улыбнувшись, погладил его по голове и, повернувшись к окну, вздохнул. Погода разгулялась не на шутку. Снегопад усилился, солнце скрылось за темными тучами, а ветер громко выл и срывал с деревьев зимние шубы. Понятно, что домой идти нет смысла, пока не распогодится. Кивнув, я снова открыл рюкзак и вытащил из него еще две банки тушенки, пачку чая, спички и теплый свитер. До завтра хватит, чай у деда и так есть, дров достаточно. Да и новый друг ласково смотрел на меня и тыкался носом в пустую тарелку, которую вылизал до блеска. Дед всегда говорил, что если в лесу кому-то помощь нужна, то её обязательно оказать надо. Неважно кому. Зверю или человеку. Добро к тебе всегда вернется, а совесть спокойна будет, да и лес поблагодарит тоже.


Хмыкнув, я снова поставил чайник на огонь и подошел к полке рядом с кроватью, на которой стоял небольшой образок с Василием Чудотворцем и дедовы книги. Читать дед всегда любил, а его библиотека хоть и была маленькой, но даже я там умудрялся найти что-нибудь для себя. Сказки про зверей, к примеру, или рассказы Виталия Бианки. Были тут у деда и травники тех годов, когда меня еще в проекте не было, и энциклопедии старые. Одну я очень любил листать вечерами, когда дед закутывал меня в одеяло, а сам отправлялся за водой или дровами для печи. Я рассматривал карты других стран, читал о древних городах и народах, о великих царях и могучих войнах. А потом засыпал и видел яркие сны. Ну а если в них пробирался кошмар, то было достаточно открыть глаза и увидеть, что дед спит рядом на соседней кровати. И тихо похрапывает. Спокойно. Все кошмары сразу убегали, а ветер за окном становился уютным и похожим на колыбельную.


Ночью мне снились странные сны. Я, задыхаясь, бежал к дедовой избушке и никак не мог добежать. Я видел желтый свет, который горел в окне, и дым над трубой. Видел и деда, который стоял на пороге и махал мне. В правой руке он держал свою любимую металлическую кружку, из которой всегда пил чай, и улыбался. А я бежал и бежал. Ноги были словно вата, грудь горела от морозного воздуха, а избушка все удалялась и удалялась от меня. Я так и не попрощался с дедом, когда он ушел. Задержали рейс, я проторчал почти сутки в аэропорту и опоздал. Вот и сейчас я бежал к деду и не мог добежать.


Вздрогнув, я проснулся, когда на кровать прыгнуло что-то тяжелое. Но тут же успокоился, увидев седую морду моего нового друга, который свернулся калачиком в ногах и завилял хвостом. Я похлопал рукой по груди и пес, с опаской, лег ближе, чтобы я мог достать до него рукой. Он смешно фыркал, когда я чесал его за ухом и постоянно тыкался мокрым носом мне в ладонь, если я переставал его гладить.

За окном бушевала метель, но в избе было тепло и уютно. Рядом со мной лежал старый пес, в печи тлели угли и пахло чаем с дикими травами. Не хватало только одного. Запаха дедовых папирос. Улыбнувшись, я взял с тумбочки пачку и коробок спичек. Затем, чиркнув спичкой, наполнил избушку терпким дымом и грустно вздохнул.

Второй сон был добрым. Мне снова снился дед. Он улыбался, гладил меня по голове и курил папироску. От тепла сладко защемило в груди, когда он налил в кружку кипяток и в воздухе разлился аромат его чая. Дед пил чай, смотрел на меня, а я боялся пошевелиться. И молчал. Не знал, что сказать ему. Но его глаза говорили мне о том, что он и так все знает.


Проснувшись, я протер глаза и сильнее закутался в одеяло. Печь давно потухла, и в избе было холодно. Даже пес прижался ко мне еще сильнее. Обычно дед разжигал утром печь, пока я еще спал, а тут мне пришлось вылезать из-под одеяла и, дрожа от холода, разводить огонь. Собака сонно посмотрела на меня и, свернувшись, снова уснула. Таким был и я. Слышал, как дед гремит кочергой и заслонкой, тихо бормочет что-то под нос, а потом гладит меня по голове и говорит, чтобы я спал дальше. Рано еще. И я спал. И видел добрые сны.


Выйдя из избушки, я поморщился, когда в глаза ударило солнце, отражающееся от снега. Все было таким ярким и белым, что слезились не только глаза, но и сердце. Я вспомнил, как помогал деду расчищать двор от снега, как таскал дрова в общую кучу и потом пил горячий чай, прижимая к себе металлическую кружку. В этот раз я был здесь один. Если не считать старого пса, который вышел вслед за мной и фыркнул, понюхав снег. Он ласково помотал хвостом, подбежав ко мне, и даже сделал попытку отобрать у меня лопату, которой я вновь принялся орудовать. Пришлось отложить и поиграть со старым дуралеем. Пес с радостным лаем носился за снежками, которые я быстро лепил и кидал в разные стороны, а затем приносил их обратно. Частично, конечно. Правда он быстро замерз и стал скрестись в дверь, прося впустить его в избу. Впустив его, я разогрел еще немного тушенки и, вздохнув, снова отправился во двор.

Затем, пополнив запас дров и натаскав воды домой, я взглянул на часы. Пора домой, пока погода снова не испортилась. Завтра у меня самолет, а послезавтра все как обычно – работа, дом, семья, друзья. Я улыбнулся, когда из избы выглянул пес и коротко гавкнул, привлекая внимание. Да, новый сосед тоже все понимал. Прямо, как дед.


Вернувшись в избу, я собрал дедовы вещи, постоянно сверяясь со списком, который мне дал отец. И с каждой вещью, исчезающей в рюкзаке, мне становилось невероятно грустно. Понятно, что отец решил постепенно освобождать избу, но в следующий раз здесь не будет некоторых дедовых книг, маленького образа на полке, колючего свитера на кровати и жестяных баночек с чаем. В какой-то момент изба станет пустой и холодной, пока не развалится совсем.

Вздрогнув, я мотнул головой, отгоняя грустные мысли и еще раз обвел избу взглядом. Сейчас здесь все было так, словно дед просто вышел на улицу и скоро вернется. Пахло чаем, от печи тянуло жаром, а в воздухе ощущался даже запах его папирос. Я потушил угли, сгреб их в ведерко и залил водой, после чего закрыл горнило и повернулся к старому псу, который грустно на меня смотрел.


- Чего? – усмехнулся я. – Думал, что я тебя тут брошу? Пойдем со мной. Сейчас поводок тебе соорудим какой-нибудь, чтобы не убежал.

Но пес тихо заскулил и отодвинулся в сторону, когда сделал к нему шаг. Словно не хотел уходить.

- Ты замерзнешь тут! – рассердился я, хлопая себя по бедру. – И кормить тебя никто не будет!

- Пф… - фыркнул пес и, тяжело поднявшись, побрел к двери, опустив хвост.

- Ты не хочешь идти? – спросил я, подходя ближе. Пес не стал отворачиваться. Лишь лизнул мне руку и грустно посмотрел в глаза. Когда-то дед говорил, что лес – это дом. Дом для тех, кто надеется найти здесь приют. Пес слабо поскребся в дверь и, когда я открыл её, выбежал во двор. Он скачками помчался к лесу и задержался лишь на секунду. Обернулся и посмотрел на меня. В груди екнуло, а глаза заслезились против воли. И мороз был тут не при чем. Пес гавкнул, вильнул хвостом и скрылся в кустах, покрытых снежной шапкой, словно его и не было.

- Прощай, дружок, - улыбнулся я и, повернувшись, обвел взглядом темную избу. – Прощай, деда.


Идти было тяжело. И дело было не только в сугробах. Я обернулся еще раз и посмотрел на избушку, понимая, что еще нескоро сюда вернусь. В какой-то миг я увидел знакомую серо-коричневую шерстку и далекий звонкий лай. Словно со мной прощался сам хозяин леса.

Дубликаты не найдены

+18

"У меня есть нож, есть арбалет,
Они служат мне уже тысячу лет.
У меня есть лес, и это мой дом,

Всю жизнь, обитаю я в нем..."

раскрыть ветку 3
+7

Над кронами леса плывут облака...

Если стреляю, то наверняка.

раскрыть ветку 1
+8
Нынче все духи от феи до беса
Меня называют хозяином леса
+4
Зашёл в комменты ради этого))) Горшок жив!
+11

Грустно. Тепло и грустно на душе стало после прочтения. Не знаю, автобиографичный или просто выдуманный рассказ, но всё очень живо стоит в глазах. Будто за дверью стояла и подсматривала.

+4
Пасиб, дядя Гектор_))))
+6

Тут Шульц слезу нагоняет

@alya130666 @Lipotika

раскрыть ветку 43
+5

Ой да ладно! Немножко же...

раскрыть ветку 2
+2

У Вас вообще очень классный стиль)))) За него можно простить некоторую минорность)))

раскрыть ветку 1
раскрыть ветку 39
+2

Очень трогательно и очень душевно от Гектора @MadFokkenPanda @Andikl @RheinMiller @Janesk @Parkad

раскрыть ветку 38
+2
Чёртовы ниндзя, чёртов лук...от души, за деда..
+2

Красиво написано, с душой.

+2
Спасибо за душевный рассказ... Читала и представляла лес,домик,печку, пса... Грустно...
+2

Спасибо за такой душевный и трогательный рассказ!

+1

Дед это и был, вернулся к внуку, чтобы тот смог отпустить печаль. Он теперь сам стал хозяином леса, помогать добрым людям будет.

+1

Ох уж эти ниндзя...

0

Прекрасная история! Проняла до глубины души!

Похожие посты
588

Картины, Карантин и День рождения

Всем здравствуйте) Меня зовут Настя, и так вышло, что у меня сегодня день рождения)

Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост

Как и у многих людей, у меня был примерный план - что я хотела успеть к 30-ти годам, и одним пунктов была выставка картин, но случился карантин и вся эта нереальная жесть, что происходит в мире. В общем, с вашего позволения, я бы хотела добавить щепотку позитива, а заодно и исполнить свою мечту и выложить мои картины здесь.
Очень надеюсь, что кому-то станет теплее на душе от моего творчества, я правда старалась.

Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост
Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост
Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост
Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост
Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост
Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост
Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост
Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост
Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост
Картины, Карантин и День рождения Карантин, Выставка картин, Творчество, Сказка, День рождения, Длиннопост
Показать полностью 10
1249

Монстр и Рождество  - 5

Монстр и Рождество  - 5 Комиксы, Веб-комикс, Рисунок, Творчество, Сказка, Волшебство, Монстр, Доброта, Длиннопост
Монстр и Рождество  - 5 Комиксы, Веб-комикс, Рисунок, Творчество, Сказка, Волшебство, Монстр, Доброта, Длиннопост
Монстр и Рождество  - 5 Комиксы, Веб-комикс, Рисунок, Творчество, Сказка, Волшебство, Монстр, Доброта, Длиннопост
Монстр и Рождество  - 5 Комиксы, Веб-комикс, Рисунок, Творчество, Сказка, Волшебство, Монстр, Доброта, Длиннопост
Монстр и Рождество  - 5 Комиксы, Веб-комикс, Рисунок, Творчество, Сказка, Волшебство, Монстр, Доброта, Длиннопост
Монстр и Рождество  - 5 Комиксы, Веб-комикс, Рисунок, Творчество, Сказка, Волшебство, Монстр, Доброта, Длиннопост
Монстр и Рождество  - 5 Комиксы, Веб-комикс, Рисунок, Творчество, Сказка, Волшебство, Монстр, Доброта, Длиннопост
Монстр и Рождество  - 5 Комиксы, Веб-комикс, Рисунок, Творчество, Сказка, Волшебство, Монстр, Доброта, Длиннопост

пока мир завис между паникой и скукой, добавляю в него немножко тепла! все будет хорошо 🖤
часть получилась несколько больше запланированной, так что у главы будет продолжение. и чтобы на карантине было чуть менее скучно, на этот раз продолжение выйдет в ближайшие дни. берегите себя, друзья 🖤

паблик автора https://vk.com/jwitless
Монстр и Рождество. Часть 1
Монстр и Рождество. Часть 2
Монстр и Рождество. Часть 3
Монстр и Рождество. Часть 4

Показать полностью 7
45

« Олимпия»

«Олимпия». Гектор Шульц

Поблескивая редкими хромированными деталями, стояла на столе потёртая пишущая машинка «Олимпия» темно-зелёного цвета. У неё периодически заедала буква «Е», давно уже никто не менял ленту и не прикасался к отполированным клавишам, наполняя комнату громкими щелчками и слабым запахом пыли. «Олимпия» пылилась в углу стола, спрятавшись за ворохом бумаг и двумя книгами по философии, а её место занял новенький ноутбук, заливавший темную комнату холодным светом.

По комнате туда-сюда ходил взъерошенный мужчина, то и дело поправлявший сползавшие на нос очки. Хозяин. Он что-то тихо бубнил себе под нос, загибал худые пальцы и мотал головой. В правой руке хозяин держал томик Сократа, а левой в который раз поправлял съехавшие очки. «Олимпия» молча наблюдала за ним из своего темного угла. Да и что она могла сказать? Пишущие машинки не разговаривают, пока к ним не начинают прикасаться человеческие пальцы. «Олимпия» наблюдала, «кося» логотипом, когда хозяин садился за стол и принимался быстро стучать пальцами по клавиатуре ноутбука. Она хотела бы ему сказать, но не могла. Только его пальцы могли вернуть ей способность говорить. Но его пальцы сейчас помогали говорить ноутбуку и, мерцавшему холодным голубым электронному листу, на котором периодически появлялись буквы, складывающиеся в слова. «Олимпия» молчала. Да и что она могла сказать?

Мужчина тихо выругался и, вдавив до упора» клавишу «Backspace», удалил всё то, что писал почти час. Он снова мотнул головой, отложил на край стола том Сократа и, прижав пальцы к вискам, закрыл глаза. Не писалось. Вообще. Выходящие на холодном голубом листе бумаги слова были бездушными и глупыми. Они кривовато плясали перед глазами, а может виной всему снова съехавшие на нос очки. Мужчина вздохнул и, поднявшись, отправился на кухню, а когда вернулся, поставил на стол кружку с горячим кофе. Черным, крепким и без сахара. «Олимпия» помнила, что от сахара хозяина тянет спать, поэтому молчаливо пожалела его, понимая, что бодрствовать он будет еще долго.
Кофе кончился быстро, и пустая кружка отправилась коротать время к троице своих немытых, покрытых той же пылью, что и «Олимпия», подруг. «Олимпия» помнила, что кружки будут мыться только тогда, когда весь текст будет дописан и на лице мужчины появится слабая улыбка. Она это помнила, будто всё произошло вчера, хотя последний раз к её клавишам прикасались десять лет назад. Именно тогда её поставили в угол, а законное место занял странный новичок с отдельной бежевой клавиатурой и каким-то хвостатым другом, присоседившимся рядом с ним.

Тогда «Олимпия» ещё ждала возвращения хозяина. Радостно светились хромированные детали, поблескивали отполированные клавиши, но взгляд мужчины лишь вскользь пробегал по «Олимпии» и спустя минуту хозяин разбавлял тишину комнаты новым треском клавиш. Тоже сухим, но безжизненным. Пластиковым. Будто ветер гонит по асфальту помятую пластиковую бутылку и никак не может наиграться с ней.
Поначалу «Олимпия» с любопытством наблюдала за тем, как хозяин прикасается к отдельно лежащим на столе клавишам, и ждала, откуда же он вытащит лист с готовым текстом. Но листа так и не появлялось, пока на столе не появился еще один сосед. Громоздкий, шумный и резко пахнущий. Он натужно кряхтел и скрипел, а потом исторгал из своих недр тонкий, похожий на газетку, листок с бледными буквами. «Олимпия» недоуменно смотрела на лист с буквами и не понимала, как хозяин там хоть что-то видит, но хозяин улыбался, а «Олимпии» становилось грустно. Она понимала, что этот странный ящик, ворчащий и пищащий, отдельная клавиатура и хвостатое недоразумение почему-то смогли её заменить. Да так, что хозяин, раньше бережно стиравший с «Олимпии» пыль мягкой тряпочкой, заставил забыть об этой маленькой, но приятной для машинки обязанности, из-за чего «Олимпия» медленно покрывалась пылью. Правда иногда он ставил её на центр стола и тогда вся механическая душа «Олимпии» безмолвно вопила от восторга, предвкушая прикосновение любимых пальцев, но её темно-зеленый корпус довольно грубо и небрежно обтирали грязноватой тряпкой, которой до этого вытирали нового соседа, а потом ставили обратно в угол. Со временем хозяин всё реже и реже стал доставать «Олимпию» и та уже не удивлялась, когда он садился за стол, включал эту странную, гудящую машину и наполнял тишину комнаты сухим, пластиковым треском, в котором не было жизни. «Олимпия» молча наблюдала за работой хозяина, невольно вспоминая его пальцы, и молчала. Да и что она могла сказать, когда к ней никто не прикасался?

Шумный сосед исчез, но радость «Олимпии» была преждевременной. Его место занял другой – маленький, тонкий, похожий на неё. Но похожесть эта была слабой, а вот треск сухих, пластиковых клавиш был всё тем же. «Олимпия» поняла, что новая игрушка не даст ей занять место в центре стола. Это подтвердил и хозяин, то забиравший соседа с собой на диван, то уходивший с ним куда-то на несколько часов. Возвращался хозяин всегда счастливым и осторожно ставил пластикового соседа обратно на стол. Тот еле слышно гудел и наполнял комнату холодным голубым светом. «Олимпия» молчала, с трудом наблюдая за тем, как хозяин касается его клавиш, потому что её всё чаще и чаще заставляли книгами, скомканными бумагами и прочим мусором. Иногда она просто слышала сухой треск, но ничего не видела. «Олимпия» молчала, потому что исчез тот, кто заставлял её говорить.

От мыслей «Олимпию» отвлекло странное шуршание, а потом кто-то поднял её в воздух. «Олимпия» увидела напротив себя другие глаза, внимательно осматривавшие её темно-зелёные бока и редкие, хромированные детали. У хозяина глаза были усталыми, светло-серыми, а у незнакомца, который держал её в руках, глаза светились теплым, медовым огоньком. А может виной всему луч солнца, светивший прямо в лицо гостю.
Незнакомец поставил «Олимпию» на стол, чуть подвинув ноутбук, а потом сделал то, от чего «Олимпия» невольно замерла. Он прикоснулся к её клавишам – всё ещё отполированным и блестящим, несмотря на пыль. Незнакомец прикоснулся мягко, словно не желая причинить «Олимпии» боль. Даже западавшая «Е» нехотя, но подняла голову, прикоснувшись к вставленному в машинку листу бумаги. Незнакомец повернулся к хозяину, улыбнулся и кивнул, а потом положил «Олимпию» в небольшой чемодан, которого она уже давно не видела, и скрыл от неё знакомую до мелочей комнату.

Свет вернулся спустя какое-то время. «Олимпия» молча осмотрела, как могла, другую комнату. В ней было много книг, пахло вареным кофе и у большого окна стоял тяжелый стол. Центральное место на нём было свободным и именно туда «Олимпию» поставил незнакомец. «Олимпия» настороженно следила за его действиями, но то, что произошло дальше, заставило её в который раз замереть. Хотя она и так не двигалась…
Незнакомец, вытащив из-под стола ящик с инструментами, достал из него пачку салфеток, маленький бутылёк и принялся осторожно очищать «Олимпию» от пыли. Затем он поставил новую ленту, смазал что-то внутри, натер бархоткой хромированные детали и починил западавшую букву «Е».

«Олимпия» с восторгом наблюдала за тем, как он вставляет в неё лист бумаги и начинает печатать, поочередно нажимая на каждую клавишу. Только печатал он не мягко, как хозяин, а твердо и решительно, но уверенные щелчки моментально изгнали тишину из комнаты. Эти щелчки не были сухими. «Олимпия» впервые за долгое время начала говорить и не могла этому нарадоваться. Лишь одна вещь омрачала радость. Её касались не пальцы хозяина. И порой они были слишком уж жёсткими.

На следующий день «Олимпию» вновь засунули в чемодан и куда-то понесли. Но машинка чувствовала, что её несут домой, к хозяину. И от этого хромированные детали светились еще ярче, как и отполированные до блеска клавиши. «Олимпия» хотела лишь одного. Чтобы хозяин еще раз прикоснулся к ней, дал ей поговорить его пальцами. Не твердыми и сильными, а мягкими и нежными, когда он был особенно задумчив, устремив светло-серый взгляд на лист бумаги, вставленный в машинку.
Свет появился внезапно, но первой, что «Олимпия» увидела, была улыбка хозяина. Еле заметная и теплая. Он осторожно взял «Олимпию» за темно-зелёные бока и понес к столу. Отодвинул ноутбук в сторону и поставил в центр машинку. Затем достал из ящика стола лист, осторожно вставил его между роликом и опорой, а затем, чуть подумав, прикоснулся к клавишам.

Молчал рядом ноутбук, прислушиваясь к новым звукам и светя в угол холодным голубым светом. Молчали грязные чашки с пылью внутри. Молчали смятые листы бумаги. Молчала вся комната, слушая звуки, которые не нарушали тишину уже десять лет. Улыбался хозяин, все быстрее и быстрее пробегая пальцами по отполированным клавишам. Да и «Олимпия» улыбалась, пусть её улыбки не видел никто. Она наконец-то говорила и что-то подсказывало ей, что в этот раз говорить она будет чаще. Так же, как и сейчас – громко, в полный голос, наполняя тишину комнаты уверенными щелчками, белый лист бумаги чуть вдавленными, чёткими буквами. «Олимпия» говорила, а рядом с ней росла стопка бумажных листов, наполненных «её» словами.

Показать полностью
255

«Враг рода человеческого»

«Враг рода человеческого».  ©Гектор Шульц


- Диавол! ДИАААВОЛЛЛ! – закричала, а потом и вовсе сорвалась на нечеловеческий визг, пышнотелая доярка, уронив помятое ведерко на жирную, набухшую влагой, землю.

- Истинно говорю вам – энто Диавол! – торжественно произнес в который раз худощавый мужчина в черной мантии, указав пальцем на привязанного к столбу, под которым виднелась внушительная куча дров, юношу. Юноша, оглядев беснующихся горожан, шумно сглотнул слюну, глупо улыбнулся и попытался оправдаться, но из его рта вылетела не идеально заготовленная оправдательная речь, а клекот гуся, которому в темном сарае прищемили лапу. Или еще чего похуже.

- Кваар-хаар… пфлюнги, - просипел юноша, ибо грубая веревка, которой были стянуты не только его руки и ноги, но и шея, не давала нормально говорить. Невнятная дребедень, вырвавшаяся из его рта еще сильнее раззадорила горожан. Доярка и вовсе побледнела лицом, став похожей на простоквашного голема, вызванного к жизни длительным воздействием солнца на вполне себе нормальную простоквашу.

- Колдует! – вновь завизжала доярка и, высунув нечистый язык, красноречиво секанула по нему грязным пальцем. – Отрезать ему губы, шоб не колдовал. Шоб богохульным, черным наречием своим умы наши не смущал!

- Иди… оты… - юноша-таки исхитрился выплюнуть что-то членораздельное, но популярности в глазах горожан почему-то не заимел.

- Как смеешь ты поносить нас?! – взвился худощавый в мантии. – Как смеешь ты осквернять воздух своим нечистым дыханием, отродье Тьмы?! Ничего! Потерпи немного. Скоро взметнется к небу очищающий костер и уж он-то точно унесет твою прогнившую душу на Божий суд.

- Вер… ьёвку осла… ослабьте. Сказ… ать дайте, - не сдавался юноша, но его слова остались без внимания. Худощавый в мантии, чьи глаза буквально горели обещанным им очищающим костром, откашлялся и приготовился к обличающей речи. Как и водится, подаваемой невероятно елейным голоском.


- Узрите, люди, врага рода человеческого! – елей очень быстро выветрился из речи худощавого, уступив место праведному гневу. – Он посмел осквернить землю, по коей вы ходите, своими нечистыми знаниями…

- Энтот Диавол шо, посрал на землю?! – возмутился крепкий кузнец, сведя мохнатые брови домиком. – Можа его по яйцам молотком? Шоб срать неповадно было?

- Знаниями тебе говорят, - зашипели на него остальные, а худощавый в мантии удовлетворенно улыбнулся. Не нравилось ему, когда его перебивали. Зато нравилось, когда народ целиком и полностью вставал на его сторону. – Уйди, Докуй. Не мешай своими скудоумиями!

- Шо вы, шо вы, - замахал руками кузнец. – И пропустить сожжение энтого Диавола? Да вот ишо!

- Он возомнил себя выше Отца нашего! – продолжил худощавый, метнув в сторону ворчащего кузнеца косой взгляд. – Ночами принимал он дома у себя бесов и варваров. Вступал с ними в оргии…

- Шо такое оргии? – нахмурилась доярка.

- Вроде как любовь, но такая… богопротивная, - попыталась ей объяснить мельникова дочка.

- В сраку? – округлив глаза, ахнула доярка.

- И это тоже. Извраты всякие, богохульные, - доярка поджала губы и с ненавистью посмотрела на привязанного юношу.

- Сжечь Диавола! – завопила она. – Как можно живого человека в сраку-то? Мы же знаем, люди, шо правильно на спине и глаза в потолок!

- ДА! – завопили остальные, заставив юношу, в который раз, побледнеть. Худощавый понял, что идет в правильном направлении и решил не одергивать людей, вставляющих комментарии. Толпа так быстрее дойдет до нужной кондиции. – Сжечь хуебеса!

- Осквернил бумагописание непристойностями. Только святые мужи имеют право писать книги, но никак не такие, как ты, душегуб и извращенец! Но куда хуже последнее деяние Диавола, проникшего в наш мир под личиной этого смазливого юнца.

- На землю ссал? – спросил кузнец.

- В рот оргиями занимался? – спросила доярка.

- Возжелал он не по земле ходить, но летать, аки ангел. Но знаем мы, что Диавола лишили крылов и низвергли, заставив пресмыкаться, аки ящерице склизкой. И эта гадина захотела крыла заиметь, а для этого мы знаем, что нужно.

- Жир недавно убиенного младенца, - кивнул кузнец.

- Перья черного лебедя, - кивнула доярка. – И варварово семя кипяченое в котле.

- Пиз… - просипел юноша, но закончить фразу не смог, ибо веревка сильнее впилась в шею. Худощавый понял, что немного затянул и решил ускорить, пока толпа горит жаждой убийства.

- За это и всё остальное врагу рода человеческого надлежит сгореть на костре очищающем, ибо только жаркое пламя способно уничтожить эту греховную оболочку и отправить Диаволову душу обратно в преисподнюю. Но гореть он будет на сырых дровах, дабы очищающий огонь полностью смыл скверну из его мыслей.

- Можа молотком по яйцам? – предложил кузнец.

- Можа в сраку его граблей? – предложила доярка, неприятно усмехнувшись и сжав огромные, отвислые груди.

- Може… отпуст… тить? – прохрипел юноша, но худощавый уже подошел к нему с лукавым выражением на лице. В правой руке он держал чадящий факел, отбрасывающий кривые тени на изможденное мукой лицо юноши.

- Только огонь избавит мир от Диавола, - возвестил худощавый, бросая факел в кучу дров. Он сладко улыбнулся, когда юноша захрипел и принялся извиваться, а потом оторопело уставился на веревки, каким-то непонятным образом упавшие с рук и ног юноши на землю, хотя пламя еще не успело сжечь их. Худощавый, подобрав мантию, быстро спустился с помоста, стараясь двигаться с прежней статью. Правда резкий хлопок, раздавшийся внезапно за спиной, заставил его отлететь в сторону и врезаться в груди доярки, которая особо-то и не была против. Наоборот, простоквашное лицо её чуть порозовело и на миг стало красивей, чем прежде. Всего на миг, потому что потом все внимание горожан оказалось приковано к юноше, который свободно парил над костром и казалось сам не понимал, как так вышло. А затем раздался голос. Другой голос. Могучий и злой. И он говорил правду.


- Как смели вы сжечь невиновного?! – возвестил голос, приковав своей силой людей к местам. – Как смели обвинить в том, чего он не творил?! Как смели обвинить в этом МЕНЯ?!

- Диавол… - прошептал худощавый, вцепившись сухонькими пальцами в грудь доярки. Та лишь что-то бессвязно промычала в ответ, глядя округлившимися от страха глазами на парящего юношу. Глаза у юноши тоже были круглыми, и тоже от страха, но этого никто не замечал, ибо все внимали обладателю голоса, чья могучая фигура вдруг показалась в дыму и пламени.

- Истинно Диавол… - прошептал кузнец. В фигуре, которая виднелась в огне, было по меньшей мере четыре метра росту, огромная козлиная голова с четырьмя рогами и заросшее черной, колючей шерстью мускулистое тело. Глаза горели, словно раскаленные угли, а в воздухе ощутимо завоняло серой, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, КТО посетил их сегодня.

- Ты, Докуй, - усмехнулся Диавол. – Разве не ты сегодня утром предался похоти с соседской бочкой мёду, покуда твоя жена спала в теплой постели? Разве не ты оправдывал свою похоть тем, «шо у жены усё раздолбанно, а тут все лепо»? Вы обвинили его в оргиях, а сами?

- Ах ты гусье гузно?! – взвыла жена кузнеца, влепив супругу подзатыльник. – Я тебе покажу «раздолбанно»! Сам, значится, совал в меня десяток детей хером своим кривым, а потом бочки дерешь? Медоёб проклятый!

- А ты, Глафирья? – продолжил Диавол, явно наслаждаясь смутой в человеческих сердцах. – Разве не ты мечтала о том, «шобы муж как взял, да как засадил мне, как колом, у сраку»?

- Не можно живого человека у сраку, - вяло попыталась оправдаться доярка Глафирья. – Ну токмо если шибко хочется.

- Разве не ты отлупила дочку за то, что та съела всю простоквашу, хотя потом ты вспомнила, как сама её и съела ночью, когда очень хотелось есть? Тебе было плевать на детские слезы, даже вспомнив, ты не решилась признаться в ошибке, - голос Диавола резал правдой, как острым серпом по крайней плоти. – Вы обвинили его в грехах, а в своих признаться боитесь!

- Не слушайте Диавола, - пискнул худощавый в мантии. – Он пытается разлад вызвать, хулу несет и умы смущает.

- Ты, Котор, - голос Диавола стал еще громче и злее. – Ты обвинил невинного и меня до кучи в том, что мы поганим книги нечистыми знаниями. Разве не ты уже семь лет успешно пачкаешь бумагу, а потом продаешь плоды своего творчества всяким извращенцам? «Приключения отшельника Елды», «Оргии дев, варваров и гусей под ночным небом», «Хреном по лбу или в лоб» - твои книги? Твои, Котор, пусть и пишешь ты их под псевдонимом. И разве не ты черпаешь вдохновение, когда страдают другие. Чужая боль услада для тебя. Разве не ты заставил выпороть монахиню, разлившую молоко, а потом написал поэму «Кроваво-молочные груди», так хорошо разошедшуюся у черни столицы? Ты и только ты.

- Я творец. Я так вижу, - попытался оправдаться худощавый, но его никто не слушал. Все слушали правду, которую вещал Диавол.

- Если я враг рода человеческого, то пусть так и будет, - пророкотал голос. – Но казнить невинную душу я вам не дам. Жрите себя, жгите за свои извращения, а его не смейте трогать.


Когда раздался хлопок, вызвавший звон в ушах и разметавший костер из сырых бревен, люди увидели, что парящий юноша исчез, как и Диавол. Остались только смущенные человеческие существа, не решающие поднять друг на друга глаза. Лишь доярка тихонько бормотала, прижимая к своей груди бледного худощавого в мантии:

- Живого человека у сраку? Ну а если шибко хочется?


*****

Юноша не удивился хлопку. Не удивился и тому, что вдруг очутился в лесу, на какой-то странной полянке. Он удивился сморщенному старичку, который сидел на камне и задумчиво смотрел на ночное небо, сплошь усеянное яркими звездами и застывшей, похожей на заветревшийся сыр, Луной.


- Я не Диавол, - неуверенно протянул юноша, трогая красный след от веревки на шее.

- Я знаю, - кивнул старичок. – Потому что Диавол – это я.

- Вы?

- Я, - сказал он без особой радости. – Вообще-то у меня много имен, но вы, люди, выбрали это. Да и привык я нему.

- Я ученый, - снова неуверенно сказал юноша, на что старичок снова кивнул.

- Я знаю. Поэтому я тебя и спас. Ты еще молод и глуп, раз решил, что эти темные люди поймут то, чем ты занимаешься.

- Я хотел сделать крылья, чтобы летать.

- А в итоге чуть не стал дымом и не улетел к небу, - сварливо ответил старичок, доставая из кармана трубку. Набив её табаком и подкурив невесть откуда взявшимся угольком, он выдохнул густой дым к небу, словно показывая на деле, как могло быть. – Вот так. Только куда больнее.

- Я просто хотел сделать мир лучше, - старичок снова кивнул.

- Когда-то я тоже хотел сделать мир лучше. Не получилось, как видишь, - усмехнулся он. – Вместо пользы я обрек себя на всеобщую ненависть.

- Но вы же Диавол. Вы забираете души, мучаете их в Аду и искушаете тех, кого еще не забрали.

- Ага. Забираю только тех, кто достоин. Ты не поверишь, как их много. Ты их видел сегодня на площади, где тебя хотели сжечь за любовь к науке. Хе-хе. Как врага рода человеческого.

- Но вы же мучаете грешников?

- И что? Из-за этого я плохой? – вопросом на вопрос ответил старичок. – Они заслужили эти муки. Более того… Они их сами придумали, дружок. Я всего лишь претворил их в реальность. Слова с делом не должны расходиться, понимаешь? Они даже облик мне придумали. Ты его уже видел.

- Понимаю.

- Отрадно слышать, - старичок посмотрел на юношу и поднялся с камня, после чего неопределенно махнул рукой вперед. – Если пойдешь туда, то через день выйдешь к морю. Там будет ждать корабль, который увезет тебя на юг. На юге есть город, в котором один светлый муж организовал Академию. В ней учатся такие, как ты.

- Кто хочет летать?

- Кто хочет мир изменить, - вздохнул старичок. – Тут тебя не поймут, а там велик шанс того, что ты обретешь славу вместо костра. И это… будь осторожнее. Этот мир пока не готов к науке.

- Откуда вы знаете?

- Я же Диавол. Я знаю всё, - загадочно ответил Диавол. – И я видел много миров, где наука побеждала тьму неведения.

- Тогда почему вас называют врагом рода человеческого, если вы помогаете людям, пусть они сами этого не понимают пока? – нахмурился юноша.

- Всегда легче найти зло в других, чем в себе. Вот и винят они других, хотя сами куда хуже.

- Интересные слова, - задумчиво произнес юноша.

- Это слова одного писателя из другого мира. В котором наука с переменным успехом бьется с тьмой.

- Она победит?

- Не сомневайся, - кивнул старичок. – Всему свое время. Тому, что случилось, и чему еще предстоит случиться. Помни об этом, Леонардо.

- Вы знаете моё имя? – удивился юноша, заставив старичка рассмеяться.

- Я всё знаю. Я же Диавол, - буркнул он и поежился. – Пора тебе, а то на корабль опоздаешь.


Глядя вслед юноше, старичок невольно задумался. В каждом из миров он находил такого Леонардо, благодаря которому наука стремительно вырывалась вперед в борьбе с тьмой неведения. Были и другие имена. Чарльз, Михайло, Гульельмо, Томас, Исаак, Дмитрий… Каждый из этих людей был чем-то похож на спасенного юношу. Был у каждого из них тот особый блеск в глазах и мечта, горевшая в сердце. Каждый хотел изменить мир. И менял, невзирая на отчаянные крики тьмы неведения: - «Враг рода человеческого».

Показать полностью
426

«Подари воспоминания»

«Подари воспоминания». © Гектор Шульц


- Понятия не имею, что дарить Ване на Новый год, - буркнула Маринка, когда мы, найдя минутку в скрипящем от натуги рабочем графике, выбрались в любимый бар, чтобы пропустить по бокалу пенного.

- А у него всё есть? – спросил я и усомнился. – Так не бывает, Мариш.

- Оказывается, бывает, - ответила она, задумчиво уставившись в окно и смотря на серую улицу, начисто лишенную и снега, и новогоднего настроения. Марина всегда подходила к вопросу подарков любимым людям с необычайной ответственностью еще с детства. Каждый из нашей маленькой компании сорвиголов и бузотёров знал, что если Маринку пригласить на праздник, то она обязательно раздобудет такой подарок, которым ты потом годами хвалиться будешь. Так Семену, чья семья была тихой, бедной и скромной, она подарила «Сегу» с тремя картриджами. Правда для этого ей пришлось гоняться за нами несколько месяцев и с боем отбирать деньги на подарок другу. Но стоило увидеть Сёмин дрожащий подбородок и блестящие глаза, как вся жадность тут же улетучивалась, а гордый Маринкин вид заставлял всё больше и больше восторгаться предприимчивой подругой. Но сейчас, спустя без малого двадцать пять лет, Маринка ломала голову над подарком своему мужу и, по совместительству, нашему товарищу родом из детства, Ваньке.

- У него всё есть, - снова буркнула Маринка, мрачно смотря на янтарный бокал её любимого пива. – Телефон – один из последних. Приставка – тоже. Компьютер для работы больше, чем машина стоит. Вот кто знал, что однажды у него будет всё. Ну, из материального, само собой. А тут, как назло, вся банда наша собирается.

- Это точно, - согласился я. Впервые за долгое время в одном городе на Новый год собирались почти все мои друзья детства. Даже Сёма, теперь пузатый Семен Валерьевич, нашел время в плотном графике и взял билеты в Москву аж из далекого Китая. С минуту мы посидели молча, а потом Маринка внезапно вскинулась и, блестя от возбуждения карими глазами, повернулась ко мне, заставив неуютно поежиться.

- А может ему квадроцикл подарить?

- А задница у него не слипнется? – ехидно спросил я. Маринка чуть подумала, вздохнула и залпом осушила половину бокала.

- Слипнется. Но я правда не знаю, что ему подарить. Веришь?

- Верю, - кивнул я. – Избаловала малахольного, вот и страдаешь. А всего-то надо было разумно подходить к делу. Может, наушники какие-нибудь хорошие? Ваня же до сих пор гитару мучает.

- Мучает, да наушники у него и так одни из лучших. Отец из Германии привез, - кисло протянула Маринка. Она закусила губу и бухнула кулачком по барной стойке, заставив лысого бармена удивленно поднять бровь. – Извините.

- Повторить или хватит? – улыбнулся бармен. Маринка кивнула и протянула ему пустой бокал.

- Повторить. Пока не придумаю, что дарить своему ненаглядному и зажравшемуся супругу. Его сейчас ничего не удивит, - буркнула она и замолчала, когда посмотрела на меня. – Чего ты рот открыл?

- Да есть тут одна идейка, - ухмыльнулся я, вспомнив далекое детство и Ванькины глаза, когда я дал ему почитать несколько своих комиксов.

- Давай, делись, - обреченно махнула рукой подруга. – Я любую идею готова рассмотреть, если для этого не понадобится органы продавать.

- Не понадобится, - кивнул я и с заговорщицким видом подмигнул Маринке. – Если не знаешь, что дарить, то дари воспоминания.

- Чего? – удивилась та, но я поманил я к себе и начал шептать на ухо, словно боялся, что мою гениальную идею кто-то украдет.


За полчаса до боя курантов все уже наелись и лениво переговаривались друг с другом. Я болтал с Ваней и Маринкой, в квартире которых все и собрались. Сёма пытал о жизни Комара, который поразил всех бронзовым загаром и неестественно белозубой улыбкой, как у голливудской кинозвезды. Марат лениво листал ленту соцсетей со смартфона, с комфортом расположившись на диване и положив одну руку на внушительный живот, вместивший в себя кулинарного гения Марины. Он наотрез отказывался присоединиться к беседе, мотивировав тем, что если встанет с дивана, то лопнет и испортит всем праздник. А в углу, рядом с дверью на лоджию, ярко и весело переливалась разноцветными искорками небольшая ёлочка, под которой лежали упакованные в красивую бумагу подарки. На улице, то и дело, слышались глухие взрывы петард и фейерверков. Город, как и вся страна, готовился встречать Новый год, который уже стучал в двери.


- Ой, ребята, - всплеснула руками Маринка, взглянув на часы. – Давайте уже шампанское наливать.

- Давайте, - улыбнулся Ваня, лихо вырывая пробку из бутылки. С громким «ПУМ» пробка выскочила из бутылки под, не менее, громкие крики гостей. С тихим шипением шампанское полилось в бокалы, как раз в тот момент, когда куранты на экране телевизора возвестили о том, что Новый год наступил.

- С Новым годом! – крикнула Маринка.

- С Новым годом! – закричали все остальные. Кроме Марата, конечно. Его крик был тихим и осторожным, потому что Марат не сдержался и почти в одиночку уничтожил фирменный Маринкин салат «Сельдь под шубой» и половину «Оливье».

- А теперь всем открывать подарки, - снова крикнула Марина, когда все закончили звенеть бокалами и поздравлять друг друга. Было видно, как ей не терпелось увидеть реакцию гостей, потому что все подарки Маринка покупала сама, как обычно подойдя к делу со всей ответственностью.


Сёма открыл свой подарок первым и оторопело уставился на черную коробочку с цветной полиграфией под прозрачной пленкой, на которой виднелся логотип нашей любимой игры детства – «Ultimate Mortal Kombat 3». Сколько джойстиков было уничтожено во время ожесточенных баталий, когда Сёма таскал приставку к нам домой, если его родители запрещали приводить гостей.

На миг Сёма снова превратился в того тихого и скромного мальчугана, которому друзья, скинувшись, подарили то, о чём он и мечтать не мог. Его глаза поблескивали, а Маринка, хитро улыбнувшись, показала мне большой палец, благодаря за совет.

- XCABCZXABCZ… - прошептал Сёма, прижимая к себе коробку, которую Марина нашла на какой-то барахолке почти в отличном состоянии. Но потом Сёма вдруг побледнел, когда открыл коробку и трясущимся пальцем ткнул в картридж. Подойдя, мы увидели на яркой наклейке знакомые всем инициалы «С.П», которыми Сёма клеймил особо ценные вещи. Маринка удивленно присвистнула и тихо шепнула мне на ухо:

- Так бывает?

- Новый год же, - улыбнулся я. – Время чудес.

- Моя кассета. Ребята… - Сёма обрел дар речи, а потом, скривив лицо, сгреб Маринку в охапку и смачно поцеловал в щеку. – Я так обиделся, когда родители продали приставку… А тут… Она же. Она. «Смертельная битва». Моя.

- Ну-ка меня пропустите, - шипя, вклинился Марат, подползая к ёлке и беря сверток со своим именем. Он зашуршал бумагой, а потом радостно засмеялся, словно не было никакого салата и никакой тяжести, держа в руках сборник кодов для «Сеги». – Да ладно, Мариш! Ты помнишь до сих пор?

- Все помнят, Марик, - улыбнулся Ванька. – Как ты давал книжку на пару дней, чтобы мы выучили комбинации или пароли там какие-то переписали.

- А я свою потерял тогда. Дал кому-то, а кому – забыл, - растеряно улыбнулся Марат, прижимая к себе книжку. Затем он открыл её, словно наугад, и радостно рассмеялся. – Ха! Помню же. «С-вперед, А-назад, А-вверх. Два раза».


Комар получил в подарок перочинный нож в виде рыбки. Такой у него был когда-то, из-за чего с Комаром дружили даже старшие ребята и частенько просили нож, чтобы поиграть в «Ножички». Конечно, они запросто могли отобрать его, потому что Комар был худым и болезненным, но вот его отец, наоборот, был большим и суровым. Поэтому Комара никто не трогал, и тем более, никто не покушался на его нож. А нож был удобным. Он словно был волшебным, с удивительным изяществом вонзавшийся в землю после любого броска, но лучше всех им владел, конечно же, сам хозяин.

- С мизинчика. Со спины, - хохотнул он, после чего бережно раскрыл нож и осторожно потрогал лезвие. – Острый… Прям как мой когда-то. Такой же красненький.


Ваня открывал свой подарок с глупой улыбкой на лице. Он догадывался, что внутри его ждет нечто безумно дорогое и из далекого прошлого, но что именно, тогда еще не знал. Зато знали мы с Маринкой и сейчас, стоя рядом, смотрели, как Ванька шуршит бумагой, а потом вытаскивает из шуршащей кипы… книжку в черной обложке, на которой горят золотым английские буквы.

- Elf Quest, - прошептал Ванька и, глухо кашлянув, взглянул на нас с Мариной блестящими глазами. – Это же… тот самый комикс, да? Про эльфов и пустыню? Рубака, Лита, Звездочет, Рейек… Они же, да? – он словно не верил своему счастью.

- Тот самый, дружище, - улыбнулся я. – Помнишь, как ты выклянчивал его у меня каждые выходные?

- Помню, - всхлипнул Ваня, раскрывая книгу. – Блин… Тут все, как в детстве. Почти, как в детстве. Круче, чем в детстве.


Да, это была та самая «Сага о лесных всадниках» - нежно любимый всей нашей компанией комикс девяностых. Когда отец купил мне те пять выпусков, я еще не знал, насколько сильно полюблю и мир, и героев, и историю. Мои друзья тоже оценили сагу.

Всё лето мы носились душными днями на заднем дворе колледжа по соседству, играя в лесных всадников. Ванька был Рубакой, я Звездочетом, Маринка – Литой. Мы придумывали свои приключения, а вечером до самой темноты раз за разом листали комиксы, которые я выносил из дома. Тогда они еще были напечатаны на плохой бумаге, а со временем истрепались и куда-то пропали.

- Помнишь, как мы дерево свое обустраивали? – спросил Ванька, листая глянцевые страницы «переиздания» саги.

- Помню. Ты тогда с дерева навернулся и голову разбил, - ответил я. – Маринка тебе тогда своим платком кровь вытирала и домой отводила. Прямо как Лита, ей-Богу.

- Ага. А как он из дома нож для мяса украл, тоже помнишь? – хохотнула Марина.

- Отец потом мне знатно зад нарумянил, - хмыкнул Ваня. – Лесные всадники… Ну надо же… Спустя столько лет.


Я открывал свой подарок вместе с Маринкой. Та очень удивилась, когда я протянул ей маленькую коробочку, в которой что-то гремело. Она разорвала бумагу, покраснела и вытащила из коробочки маленькую, блестящую фигурку акулы с сундучком. Марина с трудом сдержала слезы, а потом обняла меня и чмокнула в щеку. Именно этой фигурки в своё время ей не хватало для полной коллекции акул из шоколадных яиц Киндер. Маринка ничего не сказала, только долго рассматривала фигурку и изредка бросала взгляд на мужа, с обожанием листавшего комикс про лесных всадников. А что я? Я тоже получил привет из детства в виде книги. Книги обожаемой мной и зачитанной буквально до дыр.


Открыв свой подарок, я увидел зеленую картонную обложку и буквы на ней – «Республика ШКИД». Точно такая же была у меня когда-то и точно так же, как и комикс, куда-то пропала. А сейчас я снова держал её в руках, а в голове вихрем проносились далекие, но такие знакомые сюжеты – Шкида, сламщики, черный хлеб с солью, ростовщик-Слаенов, журнальная лихорадка, табак японский, Янкель, Пантелеев, Цыган, Воробышек, Японец и другие. Все это снова возникло, словно никуда не исчезало. И исчезать не собиралось.


Улыбался Ванька, листая комикс. Улыбалась Марина, рассматривая маленькую фигурку акулы с сундучком. Улыбался Сёма, проводя пальцем по картриджу. Улыбался Комар, вертя в руках ножик. Улыбался Марат, вчитываясь с комбинации любимых бойцов. Улыбался и я, держа в руках книгу из детства. Улыбались все. Такое иногда случается, когда дарят воспоминания…

«Подари воспоминания» Гектор Шульц, Рассказ, Сказка, Новый Год, Текст, Длиннопост
Показать полностью 1
184

Наверно это KARABAS:)))

Наверно это KARABAS:))) Иллюстрации, Сказка, Творчество, Длиннопост, Карабас-Барабас

Очень давно (когда думал продвигаться как художник комиксов и типа того) планировал серию по сказкам. Но из-за занятости (я не зарабатываю картинками, а совсем иным) ничего не сделал кроме этого:)
Но и этим доволен, он даже попадал на принты футболок, и то не продался:)

Наверно это KARABAS:))) Иллюстрации, Сказка, Творчество, Длиннопост, Карабас-Барабас
Наверно это KARABAS:))) Иллюстрации, Сказка, Творчество, Длиннопост, Карабас-Барабас
Наверно это KARABAS:))) Иллюстрации, Сказка, Творчество, Длиннопост, Карабас-Барабас
Показать полностью 3
228

«Странница»

«Странница».  © Гектор Шульц


Она пришла в село с последними лучами заката, на миг осветившими её скрюченную спину. Одетая в ветхое рубище, седая старушка медленно шла по широкой улице, подслеповато смотря на могучие дома, в окнах которых горел теплый, желтый свет. Шла медленно, тихо бормоча себе что-то под нос.


Не огрызались на неё собаки, видя худую, сморщенную фигурку. Лениво уходили с дороги жирные курицы, направляясь к своим дворам. Даже немногочисленные селяне, сидящие на лавках возле домов, бросали в её сторону рассеянный взгляд, после чего их глаза подергивались усталой поволокой и устремлялись к чернильным небесам, в которых еще виднелись синеватые краски, напрочь забывая о старушке. А старушка продолжала идти. Медленно, потому что ноги, опухшие и растертые от дороги, плохо её слушались. Потому что спина ныла и рука, держащая посох, дрожала от усталости. Но она продолжала идти, всё так же смотря на могучие дома, в окнах которых горел уютный, желтый свет. Никто не приглашал её войти, разделить с ними ужин, рассказать о своём пути. Все прятали глаза в небесах, словно пытаясь там найти ответы на вопросы, мучавшие их.


- Бабушка, хотите пить? – старушка нахмурилась, услышав звонкий детский голосок. Напрягла больные глаза и внимательно осмотрела чумазую девочку в простеньком сарафане, которая стояла напротив неё и протягивала потускневший ковш с водой.

- Хочу, - осторожно ответила старушка, аккуратно беря в руки ковш и поднося его ко рту. Она пила медленными глотками, проливая большую часть на дырявое платье. Иногда шумно отфыркивалась, когда вода попадала в нос. И снова пила, пока ковш не опустел. – Спасибо, милая.

- Бабушка, а может вы есть хотите? – старушка улыбнулась и ласково прикоснулась дрожащей рукой к голове ребенка. – Хотите?

- Немного, - честно ответила она.

- Пойдемте. Сядьте на лавочку, а я мигом, - засмеялась девочка и, вцепившись в руку странницы, потащила её к занозистой скамье возле небольшого, покосившегося домика. – Я мигом. А вы пока отдохнете.

- Иду, иду, - улыбнулась старушка, еле поспевая за ребенком. И лишь когда она опустилась на скамью, тихонько вздохнула и выпрямила ноги, девочка оставила её и, весело напевая какую-то песенку, помчалась домой.


Вернулась девочка быстро. Плюхнулась на скамью рядом со странницей, положила на колени сверток и, развязав его, достала небольшой кусок сыра и половинку сухой горбушки, после чего протянула нехитрую еду старушке. Глаза странницы слабо заблестели в темноте, а голос задрожал, когда она поблагодарила девочку. Но та, кивнув, снова убежала. И вернулась спустя минуту, неся в руках белую кружку, от которой поднимался пар и устремлялся к черно-синему небу.

- Простите, бабушка, чая у нас нет, но есть отвар из душистых трав, - виновато шмыгнув носом, сказала она. – И хлеб черствый. И сыр.

- Не извиняйся, милая, - тихо ответила ей старушка, беря из детских рук кружку с отваром. – То, что от души дается всегда будет вкуснее самых изысканных блюд. Как тебя зовут?

- Тая.

- А меня Вера, - ответила старушка. – Вот и познакомились.

- А куда вы идете, бабушка Вера? – спросила девочка, болтая грязными ногами и смотря на странницу.

- Куда глаза глядят, туда и иду, - улыбнулась старушка, осторожно делая глоток душистого отвара. Она разломила сыр на две половинки и одну протянула девочке. – Угощайся. Одной мне не съесть, - и вдруг замолчала, когда увидела, что девочка заворачивает сыр обратно в сверток. – Почему не ешь?

- Братке оставлю лучше, - вздохнув, ответила девочка. – Хворый он немного, свой кусок давно уже съел.

- А чего ж ты всяким старухам тогда последнюю еду отдаешь? – удивилась странница.

- Мама говорит, что путника наперво покормить надо, а потом себе, что останется. Мама верит, что добро когда-нибудь вернется, - девочка прижала сверток к груди и, вздохнув, продолжила. – Хотите еще отвара?

- Спасибо, милая. Мне много не надо. Ты сухарь-то тоже возьми, - кивнула старушка, протягивая хлеб ребенку. – Зубов у меня уже нет, а размачивать – только время терять.

- Хорошо, бабушка Вера, - сухарик отправился в сверток к сыру незамедлительно. – Может вы у нас переночуете? В сарае сено мягкое и покрывало не колючее я вам дам. А утром пойдете. Куда ж вы ночью-то?

- Тая! – девочка вжала голову в плечи и виновато посмотрела на худенькую женщину в бедном платье, высунувшуюся по пояс в окно. – С кем ты там болтаешь?

- С бабушкой. Её Вера зовут, и она идет, куда глаза глядят, - тихо ответила девочка.

- А чего ж ты на улице-то её оставила? – сердито буркнула мать. – Холодно уже, тёмно.

- Не хочу смущать вас, - покачала головой старушка, но женщина лишь головой помотала.

- Дома и поговорите. А смущать? Было б чему смущать, - рассмеялась она. – Тая! Веди гостью в дом. Я как раз ужин сготовила. Всяк лучше, чем сухари сосать.


Старушка сидела за столом и с любопытством наблюдала за тем, как ужинает небольшая семья. Ужинали, чем Бог послал: вареной картошкой, по три кругляша на каждого, пожелтевшим, ломким сыром, да половинкой горбушки. Тая, сидя рядом со странницей, почти не ела, зато заботливо помяла картофелины вилкой, разломала сыр и принесла на блюдце пару размоченных кусочков сухаря. Помимо девочки за столом сидела и её мать – бледная, усталая женщина, в глазах которой, все же, горела любовь. И не только к детям, но и к жизни. А рядом с ней, прижавшись к материнскому плечу, сидел худенький, бледный мальчик. Он давно съел свою порцию и сейчас, осоловев от неожиданной сытости, клевал носом.


После ужина, женщина отнесла сына к печи, причем старушка заметила, что ноги мальчика неестественно тонкие и безвольно болтающиеся, после чего вернулась за стол, разлила по кружкам душистый отвар и с улыбкой посмотрела на дочь, ухаживающую за старушкой.

- Спасибо вам за приют, - тихо сказала странница, на что женщина лишь устало улыбнулась и покачала головой.

- Редко сейчас кому дают приют, - ответила она. – Вы уж не обижайтесь на людей. Раньше как было: странник идет, так ему со всего села еду несут, домой зовут, постель готовят. А сейчас так… глаза отводят и молчат. Не верят люди друг другу, что уж о помощи говорить.

- Нет в людях веры больше, - кивнула странница. – Зато страх есть. И злоба. Помочь ближнему – слабость для них. Не верят люди в доброту…

- Давно вы в пути?

- Давно. Сколько себя помню, - старушка удивленно замолчала, когда женщина встала и вышла на улицу, а когда вернулась, то увидела, что та несет в руках деревянный тазик с теплой водой. Она опустилась на колени перед гостьей, поставила израненные дорогой ноги в таз и принялась их мыть. Осторожно и медленно. Тая, крутясь возле матери, дождалась сигнала и принесла откуда-то чистую тряпочку, которой заботливо вытерла ноги странницы, а потом, взяв таз, выбежала на улицу, откуда почти сразу раздался шум выливаемой воды.

- Пойду я, пожалуй. Поздно уже, а мне еще идти и идти, - ответила старушка. – Да и не хочется вам мешать. Вижу я, что и сами вы стеснены. А доброты ко мне вы и так изрядно проявили.

- Куда ж вы пойдете-то? Ночь на дворе, луны не видно. Заблудитесь в трех соснах, - покачала головой женщина. – Постель мы вам найдем, поспите, а утром и пойдете. Не прощу себе, ежели с вами чего случиться на дороге…

- Оставайтесь, бабушка Вера, - поддакнула Тая и старушка, улыбнувшись, кивнула.


Она засыпала под сказки, которые Тае рассказывала мать. Сказки о добре и чудесах. Сказки, в которые сама верила. Верила в них и маленькая Тая. Впервые за долгое время странница спала в теплой постели, укрывшись одеялом до подбородка и, сжимаясь в комочек, слушала, как на улице грохочет гром и как барабанят тяжелые капли по окнам. И улыбалась до тех пор, пока не уснула.


Утром, только петухи пропели, Тая спрыгнула с печи и удивленно посмотрела на пустую кровать, где еще вчера спала странница. Кровать была аккуратно заправлена, словно никого и не было вчера в гостях, но на столе, за которым семья ужинала вареной картошкой, стоял одинокий кожаный мешочек, в котором поблескивали золотые монетки…


*****


Она пришла в село с последними лучами заката, на миг осветившими её точеную, молодую фигурку. Одетая в яркое, цветастое платье, молодая девушка уверенно шла по широкой улице, смотря озорным взглядом на могучие дома, в окнах которых горел теплый, желтый свет.


Её приветствовали собаки, разражаясь веселым тявканьем и кружась под ногами, жирные куры, недовольно квохча, убегали с дороги. И немногочисленные селяне снимали с голов шляпы, приветствуя странницу, посетившую село. Каждый из них зазывал девушку к себе, открывались двери, откуда тянуло жарким и теплом домашнего очага, но девушка шла вперед, напевая себе под нос веселую песенку.

Она остановилась перед покосившимся старым домиком, в окнах которого тоже горел свет. Теплый, желтый свет. Рядом с домом виднелась могучая фигура человека, коловшего дрова. Взлетал над головой топор, потом опускался и кривое полено разбивалось на две половинки, которые тут же летели в кучку своих собратьев. Мужчина работал молча и сосредоточенно, пока не остановился, увидев, что за его работой кто-то наблюдает.


Он прищурил глаза, утер рукой пот со лба и сделал шаг к страннице, предварительно вонзив в старый пень топор. Внимательно осмотрел задорное, юное лицо и, повернувшись к дому, крикнул:

- Тая! Принеси воды страннице!

- Иду, братка, - раздался веселый девичий голос и, спустя пару мгновений, странница увидела высокую девушку в белом платье, которая несла в руках потускневший и помятый ковш с ледяной водой. – Ой, и впрямь, странница.

- Благодарю, хозяюшка, - кивнула девушка, принимая из её рук ковш. Она пила медленно, с наслаждением, стараясь не пролить ни одной капли. Вода приятно охладила разгоряченное долгой дорогой тело, влила в усталые мышцы сил, а в голову свежесть мыслей.

- Давно ли и куда идете? – спросил мужчина, присаживаясь на лавочку.

- Давно иду. Куда глаза глядят, милый, - ответила странница, присаживаясь рядом. Она улыбнулась, когда увидела, что хозяйка чуть нахмурилась, словно пытаясь что-то вспомнить, а потом с облегчением вытянула длинные ноги. – Спасибо, что дали губы смочить. Пару вздохов отдохну, да пойду дальше…

- Куда ж вы пойдете-то? Ночь на дворе, - покачал головой мужчина, а потом повернулся к сестре. – Тая, нагрей воды и постель бы надо.

- Я не хочу смущать вас. Вы и так добры изрядно, - странница усмехнулась, когда увидела, что хозяйка снова нахмурилась. – Постелью будет мне трава, а крышей небо звездное.

- И звери лесные, да люди злые, - кивнула Тая. – Ужин с нами разделите, омоетесь, а поутру снова в путь-дорогу. Негоже странника ночью на дорогу гнать.

- Твоя правда, сестричка. Как звать вас, странница?

- Ваша правда, хозяева. А звать меня Верой…


На ужин было жаркое, горячий чай и много смеха. Улыбалась странница, смотря на брата с сестрой, которые, хохоча, разделывались с ужином. Сама же странница съела немного: лишь головку сыра да сухарь размоченный. Как её хозяева не уговаривали, к жаркому она не притронулась. Лишь сидела тихо, да отвар душистый из белой кружки пила. И продолжала наслаждаться им, даже когда мужчина, зевнув, отправился на печь. И продолжала пить его, когда хозяйка постелила ей постель. Улыбнулась девушка, увидев, как задумчиво смотрит на неё Тая, и, чуть подумав, взяла её за руку, после чего спросила:

- Почему лицо твое сурово, а губы улыбаться не хотят? Ты доброе дело сделала, Тая. Страннице усталой кров дала.

- Я будто знаю вас, - тихо ответила девушка. – Но вот откуда, не знаю.

- Конечно, знаешь, - снова улыбнулась гостья. – Когда-то я бывала в этом доме. И ты мне точно так же воду подала… А мать твоя постель мне приготовила, омыла ноги и была добра.

- Так вы… та бабушка? – ахнула Тая, прижимая руку к губам. – Та странница, что кошель золота оставила на столе? Мы Степку на ноги благодаря ему поставили, и мама все долги вернула!

- Я вижу, что вы им по уму распорядились, - кивнула странница. На миг Тая увидела, что перед ней снова сидит та старушка в ветхом рубище, но видение пропало, стоило лишь моргнуть.

- Но почему? Почему мы, а не другие? Степан говорил, что вас все в гости звали, а вы… к нам.

- Другие звали в гости красоту, а старость и усталость не замечали, - поджав губы, ответила странница, обнимая ладонями горячую кружку с душистым отваром. – Зачем им я? Они не нуждались во мне. А вы нуждались в Вере.

- Не верят люди друг другу, что уж о помощи другим-то говорить.

- Вот и бреду я по свету, ищу тех, кому нужна… - тихо продолжила гостья, - Иногда нахожу, молодею. Не нахожу – старею. Такой вы и увидели меня в ту ночь. Отчаявшуюся Веру, в которую никто не верит. И только вы заставили меня опять поверить. По-прежнему добры вы к тем, кому нужна помощь. И вам не важно, красив нуждающийся или грязен и уродлив. Последний кусок хлеба отдадите ему, о себе забывая. И верите, что доброе дело добротой вознаграждается. Долго брожу я по свету, ищу таких, как вы. Нахожу – молодею. Не нахожу – старею. И с каждым годом всё реже нахожу…


Ночь накрыла село. Изредка побрехивали собаки, вскидывались иногда потревоженные лисами куры, блестели холодной темнотой окна могучих домов. И только в маленьком, покосившемся домике горел теплый, желтый свет, а за столом мирно беседовали две девушки. Одна искала Веры, вторая этой Верой и была.

Показать полностью
253

«Призыв»

«Призыв».  © Гектор Шульц


В темной комнате громко бахнуло, запахло серой и нечистотами. Витя протер закопченными ладонями не менее закопченные глаза и, икнув от неожиданности, уставился безумным взглядом на роскошную (а она действительно была роскошной) брюнетку в черных брючках и аккуратной белой блузке с небольшой пунцовой розой в нагрудном кармане.

Брюнетка, посмотрев на Витю, наоборот скривилась, шмыгнула носом и тоскливо оглядела всё ту же темную комнату. Затем щелкнула пальцами и удовлетворенно кивнула, когда в воздухе начал разливаться аромат цветов, заглушающий все остальные неприятные запахи, включая прогоркло-кислый Витиных носков, каким-то образом завалившихся за шкаф.


- Желаю… - проблеял Витя, но тут же осекся под строгим взглядом брюнетки, которая сложила на объемной груди руки и поцокала языком.

- А насрать мне что ты там желаешь, - ответила она мелодичным голосом (голос действительно был мелодичным, словно в воздухе зазвенели крохотные серебряные колокольчики). – Для начала предложи даме стул, а потом начинай желать. Грубиян херов. Призываешь в какую-то странную комнату, где воняет прогорклыми носками, и еще что-то желаешь. Спалить бы твою душу к чертям собачьим… А, ты пентаграмму на полу намалевал, - она понюхала воздух и снова скривилась. – Погоди… Это козлиная кровь?

- Ага, - радостно ответил Витя. – Наисвежайшая. Два часа назад на рынке у армян купил. А почему вы босиком?

- В самом деле, почему? – фыркнула брюнетка, посмотрев вниз. – Наверное потому, что ты меня выдернул с законного отдыха, когда я только пришла в свою уютную пещерку и сбросила туфли?

- Простите, - потупил глаза Витя. – Желаю…

- Э, нет, человечек. Так дело не пойдет, - брюнетка осмотрелась еще раз и, выбрав наиболее чистое кресло, плюхнулась в него и водрузила ноги на журнальный столик, попутно снеся какую-то козлиную статую с пентаграммой. – Для начала позволь тебе прояснить несколько нюансов. Нельзя просто так взять и призвать Владыку Зла пред свои глупые очи и что-то там желать…

- Но я же жертву принес, - возмутился Витя, мусоля край своей черной мантии, сшитой из старого отцовского брезента для рыбалки. Брюнетка кивнула и ехидно посмотрела на частично размороженную цыплячью тушку, стоящую в центре пентаграммы, начертанной на обшарпанном полу.

- Хреновая жертва. Уже пованивать начала, - резюмировала гостья, разглядывая свой шикарный маникюр (а маникюр действительно был шикарным. Шутка ли, его делали десятки провинившихся, но чертовски талантливых мастеров маникюра). – И кто тебе сказал, что я предпочитаю в качестве жертвы замороженное птичье мясо?

- Ну так в книге написано.

- В какой книге? – брюнетка удивленно подняла бровь, когда Витя протянул ей толстенный, покрытый пылью томище со страшным заголовком. – «Черная магия», Папюс… Знаю такого. И там написано, что мне цыплят замороженных подавать надо?

- Ну… Там написано, что в качестве жертвы сгодится невинно убиенная плоть, - Витя покраснел от смущения, когда гостья мелодично рассмеялась. – Вряд ли этот цыпленок был согласен, чтобы его убили.

- Поправочка, человечек. Невинно убиенная плоть лично тобой, - глаза брюнетки вспыхнули жарким пламенем, заставив Витю отступить к стене. – Впрочем, спишем на озлобленность автора книги. Он, видишь ли, расстроился, когда я отказалась выполнить его желание, вот и понаписал черт знает что.

- А что мог Папюс просить у вас?

- Вечную жизнь, но не это меня разозлило, - брюнетка задумалась на минуту, а потом обрадованно воскликнула. – А… еще он хотел клубничный круассан и горячий кофе, потому что проголодался, пока готовился к призыву. Скажи, я похожа на официантку?

- Нет, - солгал Витя, тщетно пытаясь придать своему голосу безразличие. Черные брючки, белая блузка, розочка. Не хватало маленького блокнотика и фирменной доброй улыбки.

- Вот и я думаю, что нет, - брюнетка вновь щелкнула пальцами и сотворила себе из темноты бокал с зеленоватой жидкостью. – Твое здоровье.

- Слезы грешников? – осторожно спросил Витя.

- Яблочный мартини – поправила его гостья и тяжело вздохнула. – Ну что за идиотизм, а? По-твоему, если я Владыка Зла, то обязана жрать замороженных цыплят, которых мне идиоты вроде тебя жертвуют, и пить слезы грешников? Я вот яблочный мартини люблю, пиво баварское, мясное рагу с запеченными овощами.

- В книгах о таком не пишут.

- Это потому что никто не додумался спросить, что я люблю. Может, я сговорчивей была бы, предложи ты мне вместо цыпленка мартини или какой-нибудь шедевр кулинарии, - с непередаваемой грацией брюнетка выпила мартини, облизнула губы и задумчиво посмотрела на Витю.

- А почему вы не мужчина с головой козла и огромными рогами? – гостья устало вздохнула и влепила себе ладошкой по лбу. – Простите. Тоже невежливо?

- Еще как, - ответила она. – Стоило разок показаться в таком облике дремучему крестьянину, как теперь все об этом талдычат. Нет, человечек. Я не мужчина, а женщина. Хотя, ангелы, даже падшие, все же бесполые. Но ладно, для удобства пусть будет так. Но ты же один черт все забудешь, когда я исчезну… И не поверит тебе никто, что Дьявол – женщина. Ведь мужик с козлиной головой и рогами куда круче. Ладно, чего ты хотел-то?

- Эм… - Витя не был готов к этому вопросу. Ему просто хотелось увидеть Владыку Зла и проверить, работает ли та богохульная графомания, описанная в книге.

- Ну? Долго мне ждать? – сварливо поторопила его брюнетка и снова рассмеялась. – Шучу. Я читаю твои мысли. Ты просто хотел на меня посмотреть. Так себе идейка, человечек.

- Хотите кофе с коньяком? – слабо улыбнулся Витя.

- С печеньем и вареньем? – уточнила гостья и, когда Витя кивнул, кивнула в ответ. – Хочу.


- Вот ты как думаешь, почему я такая злая? – доверительно спросила брюнетка, она же Дьявол, она же Отец Лжи и Владыка Зла, она же Люцифер, она же Утренняя звезда. – Потому что мне никто кофе не предлагал. Благо тебе ума хватило это сделать. Сожгла бы твою душу, да полетела бы обратно.

- Совсем никто? – удивился Витя. Не каждую ночь пьешь кофе в компании Дьявола, поэтому он старался быть особенно вежливым и гостеприимным. Даже пентаграмму быстро смыл, проветрил комнату и принес гостье мягкие тапочки.

- Никто. Зато дохлых ягнят, телят, козлят и поросят ешь не хочу. Ты вот выделился цыпленком.

- Парная телятина дорогая, - покраснел Витя. Брюнетка кивнула и осторожно пригубила горячий кофе.

- Знамо дело, человечек. Возможно для вызова какого-нибудь Маркиза или Барона Ада сгодится, но для меня – это оскорбление, - ответила она. – Кофе, кстати, замечательный. Благодарю тебя. Печенье жестковато, но это не критично. Всяк получше той тушки, что ты благоразумно спрятал обратно в холодильник. Но меня другое интересует. Как так вышло, что у тебя нет желания? Ты же что-то хотел, когда я только появилась?

- Ну, это не желание, а так… просьба, - замялся Витя, снова отчаянно краснея. – Не сжигайте мою душу, пожалуйста. Я просто на вас посмотреть хотел. Так ли вы страшны, как говорят.

- И как? Страшна? – недобро усмехнулась брюнетка, но Витя помотал головой, заставив её вздохнуть.

- Нет. Вы красивая. Ехидная немного, но не страшная.

- Угу. Поглядела бы я на тебя, явись в другом виде, - ответила гостья. – Ладно. Только ответь мне, почему так вышло, что у тебя нет желания? Обычно все что-то желали. Круассан там, вечную жизнь, денег, власти, любви. А в обмен свою никчемную душу совали, представляешь?

- Разве не это ваша цель? Ну, душой завладеть, на муки её адские обречь? – уточнил Витя.

- Не-а, человечек. На кой мне души ваши-то? Что с ними делать? Рано или поздно все вы у меня окажетесь, так чего напрягаться? – рассмеялась брюнетка, болтая ногами сидя в кресле. – Или ты думаешь, что мне нравится праведников с праведного пути сбивать?

- А разве нет?

- Нет, конечно. Упертые они. Слишком уж целеустремленные и скучные. Да и желаний у них нет, кроме как постели да еды какой-нибудь простецкой. Скучно. Вот и вызывают меня дураки всякие, а потом удивляются, чего это я такая злая. Хуже всего, когда из дома выдергивают, - хмыкнула она и Витя, в который раз отчаянно покраснел от смущения. (Не каждый день приходится Высшим силам неудобства доставлять).

- Простите.

- Да чего уж там, - вздохнула гостья и поднялась с кресла. – Пора мне, пожалуй. И это… книжечку я у тебя заберу. Хобби у меня последнее время такое. Всякие книжки, где написано, как меня призвать, изымать и в костре потом сжигать.

- Понимаю. Устали, - улыбнулся Витя.

- Не то слово, человечек. Но знаешь, что…

- Что? – Витя напрягся, потому что мелодичный голос вдруг стал каким-то слишком уж грозным и злым. Даже воздух от этой угрозы завибрировал.

- Ты все же напиши о нашей встрече. Обстоятельно так напиши, чтобы у тебе подобных желание выдергивать меня по пустякам начисто отпало. Ну или пусть хотя бы мартини яблочным запасутся. А то сожгу к херам их души… Плевое дело, знаешь ли. Ох, черт, - чертыхнулась брюнетка. – На вопрос-то я так и не получила ответа.

- Почему у меня желаний нет?

- Ага. Почему? – спросила она, лукаво сверкнув глазами.

- Да у меня всё есть вроде. Квартирка, пусть и небольшая, работа, которая нравится. Даже девушка есть. Надо до её прихода убраться тут, кстати, - шмыгнул носом Витя. – Чего мне желать еще? Машину? Так я коплю потихоньку, то там, то сям подработки беру. Зачем вас напрягать ради такой мелочи? На море билеты попросить? Тоже накопить проще. А вечная жизнь и власть с богатством мне ни к чему.

- Почему это?

- Цель из жизни пропадет, - вздохнул Витя. – А у человека должна быть цель, и он к этой цели сам идти должен. Вы уж простите, что я вас выдернул с отдыха. Обещаю, что больше не буду.

- Извинения принимаются. Забавный ты человечек. Не те Царство наследуют, знаешь ли, - усмехнулась брюнетка. – Ох, не те… Но не мне это решать. Прощай. И запомни хорошенько наш разговор…

- Запомню, - кивнул Витя и, улыбнувшись, осмотрел пустую комнату, в которой пахло цветами.

Показать полностью
172

«А кем ты был?»

«А кем ты был?». © Гектор Шульц


- Лео, а кем ты был в прошлой жизни? – стройный кот, сидящий на подоконнике и меланхолично смотрящий на Луну, слабо поморщился, выгнул спину и лениво зевнул, услышав вопрос. Он посмотрел одним глазом на сидящего под окном щенка и еле слышно фыркнул. – Лео? Ты меня слышишь?

- Тебя весь дом слышит, дружок, - мягко, с ноткой недовольства в голосе, ответил кот. Улегшись на живот, он снова еле слышно фыркнул. – Чего это тебя на разговоры потянуло?

- Так хозяев нет. Скучно… - протянул щенок, смешно плюхаясь на пол и с обожанием смотря на кота.

- Скучно? - коротко спросил кот. – В кои-то веки ты можешь побыть наедине со своими мыслями, Ангус, но тратишь время на пустую болтовню.

- Но всё же. Я вот помню, кем был в прошлой жизни. Только с каждым днем оно… как бы это сказать…

- Забывается? – усмехнулся Лео, не сводя янтарных глаз с Луны. Щенок радостно тявкнул и замотал головой, словно подтверждая догадку кота. – Так и есть, дружок. Каждый день приближает тебя к перерождению, поэтому прошлая жизнь забывается. Становится тонкой, как самая легкая и воздушная ткань, покуда вовсе не превращается в мираж. И ты гадаешь, а было ли это на самом деле. Помнишь тот миг, когда очнулся в новом… хм… теле?

- Помню, - в голосе щенка послышалась грусть, заставившая кота слабо улыбнуться. – Сложно забыть, Лео. Но и это забывается.

- О, да, Ангус. Панический страх, ужас, непонимание, шок и боль, - тихо проворчал кот, выпуская коготки и еле слышно царапая лакированное дерево подоконника. – В отличие от тебя, я помню это так, словно вчера переродился. Тебе всего пара месяцев, а ты всё забываешь. Счастливец.

- А почему ты не забываешь, Лео?

- Я другой, Ангус, - улыбнулся кот и острые клыки блеснули в лунном свете. – Видишь ли, я уже двенадцать лет в этом теле, и я всё помню. Помню прошлую жизнь, даже мельчайшие и незначительные детали помню.

- А я на поле брани умер, - ответил ему щенок и почесал себя за ухом лапой. – Шумно было, страшно, а потом резкий свет, словно я куда-то полетел, и вот я в теле собаки. И кушать хочется.

- Так ты воином был? – удивленно спросил кот, поворачивая голову к щенку. – Под чьим началом?

- Под покровительством этого… как его… - щенок задумался на секунду, а потом радостно ответил. – Суибне-заики.

- Знакомое имя, - задумчиво буркнул Лео, меняя позу. Лежать на одном боку ему надоело, да и постоянно вертеть головой туда-сюда тоже. – Король Ирландии, да?

- О, так Суибне королем стал? – щенок радостно завыл, вызвав ехидную усмешку у Лео. – Мы как раз против Маэл Кобо и его орд сражались, когда меня по темечку тюкнули.

- Задержался ты, дружок, - усмехнулся кот. – Это тысячи тысяч лет назад было.

- А какая разница? Для меня всего миг прошел, - растеряно ответил Ангус. – Но все равно странно, Лео. Вот я на поле топором махал, а тут раз… и собакой стал. Видать, боги меня в наказание собакой обратили.

- Боги тут не причем, Ангус. Да и есть ли они… никто не знает, - фыркнул Лео, снова возвращаясь к созерцанию Луны. – В любом случае, через пару месяцев ты забудешь свою прошлую жизнь.

- А ты?

- А я буду помнить, - скривился кот.

- Но почему? Почему ты помнишь всё, а я всё забуду? Я не хочу забывать, Лео, - всполошился щенок и принялся скакать внизу, пытаясь обратить внимание кота на себя.

- Потому что я другой, Ангус. Говорил же. И таких, как ты, я уже видел. Жил тут один. До тебя, - ответил Лео. – В прошлой жизни он в легионах Марка Аврелия служил. Тоже воин, как ты. Погиб в германских лесах от топора варвара. Долго пытался смириться с тем, что в собаку переродился. Чуть с ума не сошел, бедняга. Мебель драл, да на людей кидался…

- Стало быть, мы и после смерти служить обязаны? – чуть подумав, буркнул щенок. – Только другим хозяевам.

- Именно так. И неважно, воином ли ты был или земледельцем, Ангус. Собаки всегда были ближайшими друзьями человека, а ты… Ты наверняка был слепо предан этому своему Заике?

- Конечно. Славный он был человек, хоть и странный немного, - кивнул Ангус, заставив кота рассмеяться. – Что смешного, Лео?

- Вот поэтому ты в теле собаки, дружок. Тебе важно кому-нибудь служить.

- А ты? Ты тоже кому-нибудь служил?

- Нет, - покачал головой кот. – Люди служили мне, а я служил своей стране.

- Ты был кем-то знатным? – охнув, спросил щенок.

- Сейчас это не важно. Сейчас я кот, а ты пёс. Об этом и надо думать, - туманно ответил Лео, положив голову на лапы.


Какое-то время они молчали, думая о своем. Ангус вспоминал славные битвы и иногда коротко тявкал, словно вновь ощущая запах пролитой крови врага и хриплые крики раненных. Лео дремал на окне, прикрыв глаза. Но сердце кота взволнованно билось и скоро даже щенок услышал его биение.


- Лео… Я тебя расстроил? – спросил он.

- Нет, дружок, - усмехнулся кот. – Скорее мысли расстроили. Двенадцать лет я в этом теле, а до сих пор гадаю, почему.

- Ты был плохим? – осторожно спросил Ангус. – Как Фаэлху-пердун?

- Не знаю, кто такой Фаэлху-пердун.

- Плохой человек. Скверный воин. Трусливый, - презрительно ответил Ангус, вновь заставив Лео рассмеяться. – Я не хотел тебя обидеть, Лео…

- Ты и не обидел. Я понял твой вопрос, - кивнул кот и, задумавшись, прищурил янтарные глаза. – Нет, я не был плохим, Ангус. Несмотря на благородную кровь, мне тоже пришлось воевать рука об руку с такими, как ты. С обычными воинами. Потому что это был мой долг, дружок, - усмехнулся он, когда Ангус открыл рот, чтобы задать очередной вопрос.

- Ты был принцем?

- Был. А потом стал королем, когда моего отца забрали горы.

- И у тебя была королева? – Лео нехотя кивнул и поморщился. Воспоминания резанули по сердцу острым ножом. – Красивая?

- Очень красивая, - вздохнув, ответил он. – Её звали Астрид. Спустя год после женитьбы её не стало.

- Ох… прости, Лео.

- Не извиняйся, Ангус. Воинам свойственно задавать прямолинейные вопросы. Еще одно отличие между мной и тобой, - тихо ответил кот. – Короли вынуждены взвешивать каждое свое слово.

- А дети? Дети у тебя были? – Ангус кивнул, сочтя молчание Лео за согласие. – У меня тоже были дети. Интересно, они тоже теперь в телах собак?

- Не исключаю.

- Лео?

- Да, Ангус?

- Но почему ты тогда в теле зверя, раз был королем? Почему не переродился опять в человека?

- Увы, дружок, ответа на этот вопрос я не знаю, - ответил кот. – Возможно потому, что я потерял свою власть. Возможно потому, что народ винил меня в смерти Астрид. Возможно потому, что все благородные мужи и девы после смерти обязаны провести время в зверином теле, чтобы поразмыслить о былой жизни и сделать правильные выводы.

- О… Это объясняет, почему ты хозяина царапаешь, когда он тебя на руки берет, и еду ешь не всякую, - Лео рассмеялся и взглянул на щенка с интересом.

- В проницательности тебе не откажешь, Ангус, - улыбнувшись, ответил он и тут же серьезно добавил. – Я никогда не бегу по первому зову, дружок. Не пристало королю, пусть и бывшему, так себя вести. Склонен думать, что остальные коты и кошки тоже себя так ведут. А еще думаю, что людские души делятся на два типа. Простые люди, как ты, Ангус, после смерти перерождаются в собак, а благородные в кошек. Вы забываете свое прошлое, слишком быстро все поняв и осознав, служите людям, а нам надлежит помнить прошлое до следующего перерождения. Помнить, кто мы есть и кем всегда будем…

- А что будет потом, Лео? Ну, в следующем перерождении. Я снова буду воином?

- Не исключаю этого, Ангус.

- А ты снова будешь королем?

- Не могу знать. Возможно, в следующей жизни я снова буду котом. И так раз за разом, пока не разберусь в ворохе своих мыслей или пока не забуду прошлое, - хмыкнул кот, смотря на Луну. – Никто не знает, что ждет нас за порогом, Ангус. Ни ты, ни я.


- Знаешь, Лео. Нечасто мне доводилось вот так просто говорить с королем, - спустя пару минут молчания произнес щенок. – Я вообще короля только пару раз видел. Украдкой, на поле боя, когда он с ревом сносил головы врагам, да на пиру одном. И знаешь, что я понял?

- Что, Ангус?

- Простым людям, как я, нужны такие, как ты. Мы неспособны много думать, наша жизнь, как ты сказал, проста. А твоя сложна и запутана. Кто-то должен брать ответственность за других на себя. Как взял однажды ты, Лео.

- Кто-то должен брать, - согласился кот. – Но важнее не злоупотреблять этим, а мировая история как раз хранит много случаев такого злоупотребления. Но, справедливости ради, тоже признаю, что нечасто мне доводилось вот так говорить с простым людом. Знаешь, Ангус, мне было бы спокойнее, если бы меня окружали такие люди, как ты. Сейчас преданность только у собак и встретишь.

- Спасибо, Лео.

- Не за что, дружок. Ладно, пошли уберем подальше те обслюнявленные ботинки, что ты погрыз, пока твои хозяева не вернулись. Сомневаюсь, что ты задумывался о том, какая порка тебя ждет по их возвращению.

- Не задумывался, Лео, - заволновался щенок. – И впрямь, всыплют мне, как Фаэлху-пердуну, когда он на пиру газы шумно выпустил и нос владыки нашего осквернил. Ох-ох, Лео. Вот ведь срам-то…

- Знаю, Ангус, знаю, - кот спрыгнул с подоконника и грациозно виляя хвостом отправился в коридор, а щенок, забавно потряхивая головой, двинулся за ним на почтительном расстоянии.

Показать полностью
343

«Сделка»

«Сделка».  © Гектор Шульц


- Итак, ты наконец-то решился.

- Решился.

- Хорошо. Пробежимся еще раз по договору. Предмет договора – исполнение трех твоих самых сокровенных желаний. Верно?

- Верно. В обмен я отдаю свою душу.

- Именно так. Давно я к ней подбиралась…

- Можешь хоть сейчас не злорадствовать?

- Не могу, - ехидный смешок. – Это же так прекрасно. Наблюдать за твоей неловкостью и стеснением. Ладно, не будем отвлекаться. Первое желание?

- Хочу похудеть.

- Хм… Принято. До каких размеров? Это, знаешь ли, нужно обговаривать. Были случаи… Запустив процесс, я не смогу его остановить. Вряд ли тебе хочется превратиться в скелет, обернутый кожей. Поэтому укажи границы.

- До семидесяти килограмм.

- Стройняшка-милашка? Сделаем, - снова ехидный смешок и царапанье плотного листа бумаги старой перьевой ручкой. – Второе желание?

- Избавь меня от лени.

- Сложно, но когда я отказывалась от сложного? Никогда. Пару уточнений. Ты хочешь превратиться в одержимого человечка, который только и будет делать, что трудиться? Или заложим махонький пунктик о лени на выходных? К примеру, поваляться в кроватке до полудня, или разгрузить мозги хорошей книжкой.

- Не знаю. Просто хочу перестать лениться. Пора бы изменить свою жизнь, стать лучше…

- Пафосно, но я тебя поняла. Тогда внесем пунктик «Без фанатизма». Были случаи, когда отсутствие этого пункта превращало человека в идиота и тот натурально сходил с ума. Мы же не хотим превратить тебя в картошку-идиота?

- Нет, конечно!

- Вот и славно. Третье желание?

- Мне бы уверенности в себе…

- С этим еще сложнее, но у меня есть идеи. В крайности бросаться не будем, поэтому сделаем стандартную уверенность. Видишь ли, если ты вдруг пожелаешь остановить поезд, то поезд тебя размажет по рельсам, как бы ты в себе ни был уверен, дружок. Нам такого не надо. А вот подойти к симпатичной девушке и завязать разговор…

- Да, было бы здорово.

- Не мешай обдумывать! – перо перестало скрипеть и воздух стал холоднее. – И никогда не перебивай меня!

- Прости.

- Прощаю, - царапанье вернулось, как и легкое бормотание. – Мало кто в наше время уверенности просит… Золота? Да. Любви? Еще как «да». Впрочем, можно. Главное, тебе самому не переборщить. Уверенность имеет свойство расти, и растет очень быстро. Вот! Точно! Благоразумие добавим. Бонусом. Так… Кажется, закончили. Пробежимся еще раз. Ты хочешь похудеть, перестать лениться и стать увереннее в себе. Правильно?

- Да. Вроде бы всё так.

- Вот. Ты даже сейчас не уверен в том, что делаешь, - ехидный смешок. – Ладно. Ставь подпись тут и тут.

- Готово, - росчерк пера. – Договор подписан.

- Вижу. Не слепая. И… фанфары! Твоя душонка теперь моя. Начинаем исполнять желания с шести утра завтрашнего дня. Сегодня у меня маникюр и поход в блюз-бар.


- Ты очень злая, Воля.

- Все так говорят, знаю, - усмехнувшись, ответила Воля. - И ты знал, на что шел, когда подписывал договор со мной. Только я могу контролировать твое поведение. И поверь, если мне будет нужно наступить тебе на горло, чтобы ты достиг своих целей, я сделаю это без раздумий. В этом твое проклятие и благословение одновременно. Поэтому ты обратился ко мне, а не к Дьяволу. У меня сил побольше…

Показать полностью
211

«Сказку в душе своей я найду»

«Сказку в душе своей я найду». © Гектор Шульц


Лёвке удивлялись многие. Друзья, которые знали его, казалось, еще с детсадовских времен. Коллеги, с которыми Лёвка проводил большую часть своей жизни и иногда выбирался на совместные посиделки где-нибудь на лоне природы. Даже ребята из компании ролевиков, где Лёвка проводил время вне работы, тоже ему удивлялись. Удивлялись, как Лёвке удается всё время улыбаться и даже в диком негативе находить какие-то плюсы.


На улице шпарит ливень, ледяной ветер вырезает на лице измученную маску, пальцы ног задубели от холода, но Лёвка, с витающей на губах улыбкой бодро идёт по мокрым улицам. Лишь иногда останавливается, поправляет здоровенный рюкзак за спиной, и идёт дальше. На голове наушники, длинные волосы стянуты в хвост дешёвой резинкой, видавшие лучшие времена джинсы постираны, а новые дырки на них бережно заштопаны. На рюкзаке, сбоку, висит странный металлический шлем, которому не нашлось места внутри, а сам рюкзак весь в нашивках: никому неизвестные клубы, в которые Лёвка ходил на концерты, какие-то руны, логотипы его любимых групп и просто забавные надписи, сделанные маркером.


Лёвка идёт и улыбается хмурому небу, потокам ледяной воды и колючему ветру, людям, идущим навстречу. Те в ответ не улыбаются, а хмурятся. Иногда останавливаются и смотрят вслед, будто увидели умалишенного, сбежавшего из больницы. А Лёвка идёт дальше. На станцию электрички, на которой потом ехал далеко за город, где в одном лесу собирались ролевики.


Когда я только познакомился с Лёвкой, то тоже удивился его беспечному оптимизму и хорошему настроению. Тогда у меня болела голова после вчерашнего злоупотребления дешевым пивом, в ногах хлюпала мутная жижа, а в груди свербил и ворочался зародыш простуды. Я сидел на мокром бревне с кислой мордой, зябко кутался в чей-то пропахший дымом плед и меланхолично смотрел на костёр, отбрасывающий неровные тени на землю. Так и смотрел, если бы не Лёвка, который плюхнулся со мной рядом и сунул в озябшие руки погнутую кружку с горячим кофе.

- Чего киснешь, друг? – улыбнувшись, спросил он. Я хотел было послать его куда подальше, но человек позаботился обо мне и принес кофе, хотя я не просил, поэтому я выдавил из себя ответную улыбку и неопределенно мотнул головой.

- Чему радоваться-то?

- Как чему? – искренне удивился Лёвка и обвел взглядом полянку, по которой изредка ходили мокрые и злющие, как мордорские орки, ролевики. – Прекрасная погода, горячий кофе, бодрящая прохлада.

- Ты никак шизик? – рассмеялся я, но парня мои слова не обидели. Он легонько хлопнул меня по плечу и кивнул на кофе, намекая, что напиток остывает.

- Не скажи, брат, - хмыкнул он. – Может, и шизик, а может, единственный нормальный. Ты взгляни-то вокруг. Хорошего куда больше.


Когда он ушёл, я скептично покачал головой и вернулся к своему кофе. С каждым глотком холод уходил всё дальше и дальше, пока не исчез окончательно. Я постепенно согревался и даже пахнущий дымом плед перестал раздражать мой сизый нос. В какой-то момент пришли мысли, что раньше люди так и жили. Ставили лагеря, готовили на костре еду, сидели и смотрели в оранжевое пламя, делясь с другими историей своей жизни. А утром снова выходили на дорогу. Наверняка и в фэнтези все было точно так же. Не всегда солнце светит и дорога не всегда ровна. Всегда есть и дождь, и снег, и какие-нибудь гоблины, устроившие засаду рядом с лагерем. Чего грустить?


Я допил кофе и поднялся с бревна, после чего отправился в палатку к Шимусу, местному торговцу и по совместительству заведующему алкогольным складом. Шимус после пяти минут пререканий выдал мне бутылку коньяка и велел до конца игры больше не приходить. Но я лишь отмахнулся от него и направился к палатке Лёвки.

Лёвка тоже сидел на бревне, закутавшись, как индейский вождь, в странное одеяние, и раскачивающийся на ветру, как маятник. Подойдя ближе, я увидел черные ниточки, теряющиеся в густых Лёвкиных волосах, и понял, что Лёвка не качается, а слушает музыку. Правда, увидев меня, он вытащил наушники из ушей и улыбнулся. Его улыбка стала еще шире, когда я, чуть покопавшись, вытащил из своей куртки бутылку коньяка. Лёвка подвинулся, и я послушно сел рядом на бревно. Тут же из ниоткуда возникли одинаковые помятые кружки с горячим кофе, а еще через пять минут мы цедили дивный напиток и смотрели в костер. Тогда Лёвка хитро улыбнулся и, ткнув меня локтем под бок, тихо буркнул:

- Видишь? Как тут не радоваться-то?


После той игры я крепко задружился с Лёвкой. Его странный оптимизм магическим образом действовал на всех. Ладно, почти на всех. Даже хмурый человек не мог противиться Лёвкиной улыбке и мягкому голосу, хотя красивым Лёвку не назвали бы даже гномьи бабы, у которых представления о красоте были куда страннее прочих рас. Всё отступало перед силой Лёвкиного оптимизма, и хмурый, рано или поздно, тоже начинал улыбаться, как дурачок.


Однажды Лёвка попал в больницу, и я решил его навестить. Запасшись апельсинами, мандаринами, всякими соками и свежими книжками, я перешагнул порог Лёвкиной палаты и присвистнул, когда увидел его лежащим на кровати с замотанной головой и синими кругами под глазами. Но меня, как обычно, встретила его фирменная улыбка, от которой тревога постепенно сошла на нет. Да и как ей мучить человека, когда Лёвка с восторгом ребенка радовался каждой вещи или фрукту, которые я доставал из пакета.


- Что случилось-то, дружище? – спросил я, когда Лёвка угомонился и перестал поглаживать обложки книг слабыми пальцами.

- Да ничего, - улыбнулся он и поморщился, когда разбитые губы лопнули и на свет выступила сукровица. – Все нормально, правда.

- Ты это другим заливай, - нахмурился я, заставив Лёвку притворно вздохнуть. – Ну, расскажешь?

- А чего тут рассказывать, - хмыкнул он и, не выдержав, рассмеялся. Даже боль не смогла исказить его смех. – Ох, ну лицо у тебя. Ладно, расскажу. Шёл я позавчера с игры, как обычно. В рюкзаке шлем, кружки, котелок, сбоку меч, на ногах сапоги. И тут из кустов четыре гоблина вылезают и ко мне. «Слышь, путник», говорят. «Не попутал ты часом по земле нашей ходить? А чего это у тебя волосы длинные? Никак воин ты заблудший»? «Воин», говорю я. «Ну раз воин, то проверим силу твою». И кинулись на меня. Ох, дружище, битва была знатная. Один меня всё норовил с ног сбить, второй кинжалом бок проткнуть хотел, а два других дубины с земли схватили. Если б не меч мой, то не валялся бы я в этом дивном лазарете.

- Ясно, - вздохнул я. – На гопоту нарвался.

- А чего им, причин много надо? – парировал Лёвка. Согласившись, я кивнул, и он продолжил. – Одного я мечом по головушке осушил и тот сразу ретировался. Второго между ног сапогом пнул. На этом везение закончилось. Против дубины, брат, даже зачарованный клинок эльфов не устоит. Вот и я не устоял. Получил по голове, на землю рухнул, а они меня пинать давай. Еще и смеются, поганцы. Тут мое везение, видимо, решило вернуться. Слышу я крик чей-то, от которого уродцы эти врассыпную бросились, а потом отключился. В общем какой-то добрый дядька мне помог, врачей вызвал, да сюда определил.

- А чего ты так странно говоришь-то? – рассмеялся я. – Голову тебе похоже неплохо повредили.

- Не, что с ней станется, - улыбнулся Лёвка и тут же побледнел, когда в палату вошла медсестра. – О, дружище. Теперь уходи. Не след тебе видеть воина, который дубин гоблинских не боится, а от иглы острой в обмороки падает.


Я приехал за Лёвкой через неделю, когда его выписывали. Я не мог сдержать улыбки, когда увидел, как он ковыляет по неровному асфальту, опираясь на костыль. В паре шагов от меня он остановился, вдохнул холодный воздух и тоже улыбнулся, после чего отрицательно покачал головой, когда я открыл дверь такси.

- Давай пройдемся, – попросил он. – Устал валяться. Весь больницей пропах, как лекарь какой-то. Погода дивная, хоть воздухом подышу.

Я кивнул, расплатился с таксистом и медленно пошел рядом с Лёвкой, который слабо морщился, опираясь на костыль, но продолжал радоваться тому, что я обычно не замечал. Он восторгался осенними листьями, которые шуршали под ногами. Лужами, из которых пили воробьи. Еле теплыми лучами солнца, когда оно показывалось из-за облаков. Даже прохожим, которые недоуменно на него смотрели, Лёвка тоже радовался. Иной раз он улыбался и принимался негромко мурлыкать что-то себе под нос:

- Только тот воин, в чьем сердце свет,

С честью получит от солнца ответ… - напевал он и его глаза слабо поблескивали в свете солнца.

- Лёв, - тихо окликнул его я и, дождавшись, когда Лёвка прекратит петь и повернётся ко мне, продолжил. – Слушай, давно хотел спросить. Как тебе удается постоянно быть на позитиве? Тебя чуть не убила озверевшая быдлота, а ты об этом не вспоминаешь, зато радуешься всякой мелочи. Кучке грязи под ногами, осенним листьям, лужам, холоду и теплу. Неважно чему, но радуешься. В чем секрет? Или про тебя правду говорят, что ты немного шизик?

- Конечно, правду. Я шизик, - улыбнулся Лёвка, ничуть не обидевшись моей пространной тираде. Он остановился, почесал нос, после чего улыбка с его лица слетела, будто ветер её сдул. Такого Лёвку я еще не видел: усталый, с воспаленными глазами, бледный и измученный. Он, видимо заметив, какую реакцию произвел, тут же снова улыбнулся. – Видел?

- Видел.

- Понимаешь, в жизни дерьма навалом, - тихо продолжил он без улыбки. – Гопники, которые караулят прохожих в ночи. Жуткий холодный ветер, из-за которого ты проваляешься с температурой все выходные или целую неделю, если не повезет. Люди, которые видя улыбающегося человека, считают, что он шизик. Не дуйся, дружище. Я привык к этому. Поэтому и выдумываю себе миры, где всё не так плохо. Попробуй сам и увидишь, как меняется мир вокруг. Исчезают гопники и вместо них ты видишь гоблинов или орков. Исчезает противный холод и ему на смену приходит освежающий ветер с далёких зачарованных гор. Всё меняется. И становится проще переносить ту серость и злобу, которыми наполнена жизнь. Сидя на мокром бревне, я представляю себя воином в походе, который греется у костра, вкушая жареное на углях мясо. И холод не так донимает, и сказка появляется, и радостно на душе. Понимаешь? Пламя костра, пляшущие на ветру желтые листья, теплое солнце – вот оно, волшебство, рядом. Но ты его не видишь, гонишь от себя, как назойливого комара. Зато я вижу. Вижу это, и оно мне помогает осветить тьму вокруг. Я концентрируюсь на хорошем, представляю сказку, и сказка оживает. Больше ты не замечаешь грязи. Замечаешь только красоту. И жить становится куда проще. От меня зависит, что я увижу. От тебя зависит, что увидишь ты, - Лёвка выдохнул, снова почесал нос и поежился, после чего пошел вперед. До меня снова донеслись слова песни. Я посмотрел себе под ноги и увидел танец желтых листьев, и казалось, что не листья это, а маленькие феи, что кружатся в хороводе. Взглянув на небо, я не увидел облаков, зато увидел могучего серого дракона, который величаво плыл в лучах осеннего солнца. Затем я посмотрел на Лёвку и не увидел худощавого паренька, который неловко ковылял вперед, опершись на костыль. Я увидел могучего воина, возвращающегося в родной дом после славной битвы. И в голове тут же зазвучала та самая песня, которую напевал Лёвка.


- За корону, за земли и горы,

За долины драконов в цвету… - тихо начал я и тут же услышал Лёвкин голос. Он стоял впереди и ждал меня, и на его губах снова витала улыбка.

- Ради славы и силы сражу Темного Лорда,

Сказку в душе своей я найду…

Показать полностью
276

«Отцепись»

«Отцепись». © Гектор Шульц


- Лизка! Отцепись! Ай! – крикнула Саша, когда Лизка, толстая трехцветная кошка, ни с того ни с сего принялась мурчать и жмякать руку острыми коготками. – Гладь тебя еще, зараза.

Лизка промолчала, лениво посмотрела на хозяйку, но прекращать и не думала. Лишь замурчала громче и сильнее выпустила коготки. Саша покачала головой и, вздохнув, слабо улыбнулась.

- Ласки не хватает? – спросила она, поглаживая кошку по голове другой рукой.

- Мяу, - согласилась Лизка и, прекратив иглотерапию, положила голову на руку хозяйке.

- Ничего, Лизка. Это всего лишь простуда, - снова вздохнула Саша и рассмеялась, когда Лизка оторвала пушистую задницу от кровати и взобралась ей на грудь. – Лиза! Тяжело же.

- Мр-р? – вопросительно промурлыкала кошка и, не дождавшись ответа, выпустила коготки.

- Опять? – улыбнулась Саша, устраиваясь поудобнее. – Ладно. Развлекайся, пока я слабая. О, тебе этого мало?

- Мяу, - снова согласилась Лизка, на сей раз поворачиваясь к хозяйке задом и принимаясь махать перед лицом хвостом.

- Чудо, а не кошка, - Саша сморщила нос, чихнула и, вздохнув, откинулась на подушку.


Обычная простуда почему-то не прошла быстро, как обычно, а развилась в нечто странное и противное. Температура скакала, как ей вздумается. Грудь горела, а в легких, казалось, собралась вся мокрота мира. Еще и постоянная головная боль с заложенным носом, что совершенно не прибавляло радости. Поначалу Лизкину шизу Саша восприняла вполне нормально, но потом кошка стала вести себя не так, как обычно. Она часто запрыгивала на грудь и, меланхолично смотря на хозяйку, впивалась коготками в кожу, как умеют только кошки, словно делая массаж. Потом аналогичные действия Лизка проводила с руками и ногами, а однажды ночью забралась на подушку и уснула в голове, чего отродясь не делала.


Вздохнув, Саша взяла с прикроватного столика пластиковую баночку и вытряхнула из неё таблетку. Затем, поморщившись, закинула таблетку в рот и запила водой, после чего обессиленно легла обратно. Головная боль вернулась, как и Лизкины коготки, которые на сей раз принялись методично жмякать левую ногу, торчащую из-под одеяла. Саша не стала прогонять кошку. Наоборот, прикосновения Лизки странным образом успокаивали и нагоняли сон, хотя десять минут назад покалывания были куда раздражительнее. Улыбнувшись, Саша услышала над ухом громкое мурчание Лизки, протянула руку и, дождавшись, когда кошачий нос ткнется в пальцы, уснула.


*****

- Отцепись, зараза! – прошипела черная тень, когда в бесформенную конечность вонзились Лизкины когти. – Сколько можно защищать, а? У тебя своя работа, у меня своя.

- Мур! – гневно ответила Лизка, заставив тень отпустить руку Саши и, демонстративно сопя, усесться на прикроватный столик между банкой таблеток и скомканными салфетками. Тень покачала головой и ехидно усмехнулась, но кошка, отвернувшись, продемонстрировала гостю пушистый зад и хвост, яростно скачущий туда-сюда.

- Не надоело тебе? – хмыкнула тень и осторожно потянулась к голове спящей Саши, после чего побледнела, увидев перед собой два недобро горящих желтых глаза. Лизка слабо зашипела, услышав, как Саша застонала во сне, а потом резко махнула лапой, врезав по лицу тени. – Драться нехорошо.

- Мур, - согласилась кошка, внимательно следя за гостем. Тень безразлично покосилась на банку с таблетками, градусник в зеленом чехле и одинокую аскорбинку, после чего негромко кашлянула, привлекая внимание Лизки.

- Ты пойми, что рано или поздно я до неё доберусь, - ласково произнесла тень. – Ну какая разница, сегодня или через десять лет, к примеру? Тебе-то какое до неё дело? Она тебя вон раз веником отлупила, когда ты кактус с балкона выбросила. И сейчас вон бурчит, что ты ей больно делаешь. Ты не бойся, я быстро. Она даже не пикнет.

- Мур.

- Чего? Серьезно? Любишь? – удивилась тень и даже чуть уменьшилась от удивления. – Странные вы. Один вон всю ночь гавкает, терпит, пока хозяин в него башмаками кидается, а меня не пускает. Ты вон когтями лупишь и кусаться лезешь, злыдня. Ай!

- Мяу, - елейно ответила Лизка, когда тень грохнулась с кровати, снова попытавшись добраться до Сашиной руки.

- Понятно, - проворчала тень, взбираясь на столик. – Не уймешься, да? Ну и я не уймусь. Эх, жаль, что только сейчас я могу… Тихо, Лизка. Тихо. Сиди на месте, - тень почти растворилась в воздухе, когда кошка прижала уши к голове и страшно зашипела. – Ай! Ай!

- МЯЯЯУ!

- Отцепись, зараза! – тень вприпрыжку ринулась к шкафу, придерживая бесформенными руками полы своей мантии, на которой когти Лизки оставили знатные дыры. Она забилась в щель, куда кошка не могла забраться и тихо рассмеялась. – Ху, блин! Зверюга! Чего ж вы дикие-то такие? Как тут работу свою делать, а?

- Мур.

- Ну конечно. Язви, язви. Потом посмотрим, кто последним посмеется.

- Лиза… Кис-кис, - кошка повернулась в сторону кровати, услышав слабый голос Саши. – Иди сюда, киса. Кис-кис.

- Иди уже, - буркнула тень, отряхивая мантию от пыли. – Слово даю, что отстану. Я с тобой и так столько времени потерял. Проще найти того, у кого питомцев нет. Тем более, таких диких.

- Мяу!

- Знаю, что будешь ждать, - кисло ответила тень, робко выбираясь из щели. – Упертая ты, Лизка. Давно таких не видел. Кусачие, злые… Хоть молоко у начальства проси. За вредность…


*****

Саша улыбнулась, когда что-то тяжелое запрыгнуло на кровать, а потом раздалось знакомое мурлыканье и острые коготки снова принялись жмякать руку.

- Ты чего носишься? Спи давай, - устало произнесла она, поглаживая кошку.

- Мр-р-р, - согласилась Лизка, устраиваясь рядом с хозяйкой. Она прикрыла глаза, но через щелочки внимательно следила за комнатой и прикроватным столиком, в частности. На миг ей показалось, что там мелькнула какая-то тень, но стоило сильнее выпустить коготки, как тень исчезла. Лизка знала, что та отступила на время и когда-нибудь обязательно вернется. Ну и пусть. Она-то всегда будет на страже хозяйкиного сна.

Показать полностью
124

«Нет добра»

«Нет добра».  ©Гектор Шульц


- Как обычно, - фыркнул Кирилл Сергеевич, трясясь в переполненном автобусе на работу и держа в руках свежий выпуск «Столичных вестей». На главной странице в глаза бросался громкий заголовок: «Известный певец впал в кому после протухшего банана».

- Так ему и надо, - подал голос тщедушный мужичок в рабочем комбинезоне красного цвета. Он пискнул и сильнее вцепился в поручень, когда его неделикатно отодвинула тучная дама «метр на метр». – Все они – жополюбы проклятые.

- Угу, - согласился Кирилл Сергеевич, переворачивая страницу и шипя на других пассажиров, норовящих раздавить газету своими дебелыми телами. Перед глазами Кирилла проносились заголовки поскромнее, но все, как один – сплошной негатив.

- Извините, - виновато улыбнулась девушка, когда автобус резко затормозил на светофоре и она влетела локтем в грудь читающего Кирилла Сергеевича.

- Держись крепче, корова! – буркнул он и прошипев что-то язвительное, вновь углубился в газету, но от новостей и спертого воздуха салона ему стало душно. И тошно.


Раздражали сонные люди, раздражали их утренние запахи, а от чьей-то нечищеной пасти хотелось выть волком и рвать на части всех, кто стоял рядом. В середине салона кто-то громко рыгнул и спустя минуту до Кирилла Сергеевича донеслись нотки перегара.

- «Плодовое», - подумал он, но покраснев, озвучил другое. Громко. – Совсем ополоумел, рыгало?! Люди ж тут едут, свинота!

- Простите, - донесся до него виноватый шепот. – Сдавили…

- Жаль не задавили, - пробурчал Кирилл Сергеевич и, радостно охнув, отпихнул дряхлую старушку, после чего бросился к освободившемуся окну.

- Хам! – крикнула ему вдогонку старушка.

- Изергиль! – крикнул он первое, что пришло на ум. Вдохнув через щелочку кислорода, Кирилл Сергеевич слабо улыбнулся и, чуть попихав соседей локтями, вновь принялся читать. - «Жители Вольнодумска в очередной раз устроили несанкционированный митинг. Власти сообщают о сорока девяти с половиной пострадавших», - прочел он и, покачав головой, перевернул страницу. – «Нападающий Жирновского «Свистопляса» упал в туалете и сломал две ноги парализованному инвалиду», «Пользователь Сети запустил волну рассказом о кознях северных чукч». Нет добра… Одно дерьмо.


- Ну куда ж ты суешь-то, олух? – застонал Кирилл Сергеевич, когда новенький оператор пресса с глупым именем Никодим в очередной раз пустил в мусорное ведро тысячу листов свежеотпечатанной бумаги.

- Простите. Вы же сказали, что лимит тысяча, вот я и…

- Вот я и дебил, - передразнил его Кирилл Сергеевич. – По очереди же надо, а не кипой, балбес.

- Отстань от мальца, Сергеич, - вмешался толстый Валя, поправляя на голове кепку. – Себя вспомни.

- Помню. Все помню. Но чтоб тыщу листов коту под сраку… не помню, - огрызнулся тот и смерил Никодима тяжелым взглядом. – Иди вычищай все. Полчаса простоя теперь из-за тебя. Когда ж понятливых-то брать будут, а не идиотов, как ты? Валь, подсоби!

- Некогда мне, - ехидно улыбнулся Валя и отправился в курилку, оставив Кирилла Сергеевича сопеть от возмущения. Под раздачу снова попал бедный Никодим.

- Сначала внутри, потом снаружи, - Никодим вжал голову в плечи и поспешил спрятаться за прессом от язвительных комментариев коллеги. – Где ж вы беретесь-то? Нет бы добрых брать… Одно дерьмо пролазит.


- Это щи по-вашему? – Катя, усталая повариха на выдаче скривила лицо и показала Кириллу Сергеевичу язык. – Мясо либо сами сожрали?

- Что дали, из того и приготовлено. Отвяжись, Сергеич, - ответила та, наливая щей в новую тарелку и протягивая её следующему в очереди.

- Сами-то колбасы жрут, - тихо добавил желтый, как удав из мультфильма Степан Степанович Шумовили, перерывая хлебницу в поисках горбушки. – Кать, а горбушки нет?

- Веник для тебя есть! – крикнула Катя, увидев, что весь хлеб оказался раскрошен и поломан толстыми пальцами желтушного мужичка. – Шо ты там роешься постоянно? Золото ищешь? Старатель херов. Забрали уже горбушку. Позже приходи и вообще без хлеба останешься. Следующий!

- Серьезно, Степаныч, на кой ляд ты весь хлеб перекрутил? Ни себе, ни людям, – расстроенно спросил Валя. Но Сергей Сергеевич уже сбежал, опасаясь народного гнева.

- Хлеба нет, мяса в щах нет, добра нет, - хмыкнул Кирилл Сергеевич и, взяв из хлебницы что поцелее, отправился к свободному столу.


Домой Кирилл Сергеевич возвращался в препаскуднейшем настроении. Магазин, где он обычно брал бутылочку пива в долг до зарплаты, был закрыт на учет, с неба лил меланхоличный дождик, а проезжающие машины так и норовили облить его мутной, грязной водой. Так еще и Валя, увязавшийся за ним до остановки, лыбился и еще сильнее портил настроение.

- Чего ты скис, Сергеич? – радостно улыбнулся он, подставляя лицо дождевым каплям. – Чудная погодка.

- Ага. Ноги мокрые, жопа мокрая, голова трезвая, - согласился Кирилл Сергеевич, но Валю было не остановить.

- Да ладно. Придешь домой, чайку бахнешь с вареньем, а там и пиво в холодильнике ждет, - Валя козырнул знакомой буфетчице, которая прошла мимо, и спросил. – Тебя ждать сегодня в танки?

- Наверное, - пожал плечами Кирилл Сергеевич. – Если дома работой не забросают. Везет тебе, Валька. Ни жены, ни детей. Домой пришел и весь вечер твой.

- Как сказать, - грустно вздохнул Валя, поменявшись в лице. Но спустя пару мгновений на его лицо снова вернулась улыбка. – Ладно, давай тогда. Созвонимся перед боем.

- Давай, - махнул рукой Кирилл Сергеевич и заскрипел зубами, увидев, как от остановки отъезжает его автобус. – Ну, замечательно. Типа я недостаточно мокрый? А ты чего скалишься?

- Простите? – удивилась девушка, идущая навстречу, но Кирилл Сергеевич уже забыл о ней и медленно побрел к остановке.


- Пап, почитай сказку, а? – робко спросил Ваня, подходя к отцу, который злым взглядом буравил монитор и что-то бурчал себе под нос.

- Не, Ванька. Устал я на работе, иди мамку попроси, - отмахнулся Кирилл Сергеевич и вдруг заорал, заставив сына подскочить от испуга. – Куда ты прешься, рачина тупая? Кто ж на «Маус» «трактором» лезет? Баран!

- Одну хотя бы, - не сдавался Ваня. Он любил, когда отец читал ему сказку на ночь. А все из-за того, что Кирилл Сергеевич всегда рассказывал сказки разными голосами. У старушек и стариков голоса были скрипучие, чуть шамкающие. Весельчаки говорили с улыбкой, а злодеи мрачно и страшно. Ване нравилось, когда отец читал ему сказку про Зайца и Лису, у которых был мяконький и добрый голосок. После этой сказки Ваня и засыпал быстрее и сны были добрыми, но сейчас Кирилл Сергеевич снова отмахнулся от сына, даже не оторвавшись от монитора.

- Иди давай. Пусть мама почитает. Некогда мне, - буркнул он и взвыл в бессильной злобе. – Какой ж ты юродивый-то. Грохай его, Валь! Да твою ж…


Поздней ночью Кирилл Сергеевич сидел на кухне в одиночестве, пил выдохшееся пиво и листал новостную ленту на телефоне. Он оторвался на миг, когда его волосы взъерошила нежная рука жены, слабо улыбнулся и, откинувшись на стуле, зевнул.

- Чего не спишь, Лен? – спросил он жену, наливающую в стакан холодной воды.

- А ты чего не спишь? – усмехнулась та. – Время уже позднее.

- Да я выходной завтра. Чего торопиться. Вон, новости читаю.

- Как день прошел-то? – спросила Лена, присаживаясь рядом. – С играми своими совсем пропал. Даже поговорить некогда.

- Как обычно. Сплошь идиоты, дождь и полный автобус идиотов, - криво улыбнулся Кирилл Сергеевич.

- А Ваньку чего спать не уложил? Расстроился он.

- Ничего. Взрослый уже, чтоб расстраиваться. Пусть привыкает засыпать без сказок своих. Добра нет в жизни, а ему сказки…

- Так он до сих пор не спит. Ворочается, - с нажимом ответила Лена. – Пойди, уложи ребенка.

- Ладно. Иди в кровать. Скоро приду, - буркнул Кирилл Сергеевич, вставая со стула. Он почесал наметившуюся лысину, поскреб пятерней живот и поплелся в комнату Вани, не забыв взять с кухонного стола книжку со сказками.


- «Дождался Заяц, когда Лиса отвернется, да деру дал, только пятки засверкали, а рыжая поняла, что если злом кого или обманом обидеть захочешь, то зло к тебе и вернется», - закончил Кирилл Сергеевич и, отложив книгу, улыбнулся. Ваня сладко посапывал в кровати, чуть приоткрыв рот. По подоконнику били капли редкого дождя, но в комнате было тепло и уютно. Тихо щелкали часы в изголовье Ванькиной кровати, да диковинные тени плясали под потолком от желтого света старой настольной лампы.

Кирилл Сергеевич поправил сыну одеяло, выключил свет и на секунду задумался.


- А может, не везде оно, дерьмо это? Может, в головах оно наших. Сами видим, что хотим видеть, а изменить не пытаемся. Жена вон у меня умница, работа, какая-никакая есть, сынишка, - пробормотал он себе под нос. – Очерствели мы, меняться надо. Может, добрее надо быть и мир добрее станет. Как Ванькин мир, пропитанный сказками. В нем нет плохого. Только добро.

Показать полностью
242

«Легкого пути»

«Легкого пути».  © Гектор Шульц


- «Легкого пути», - первый раз отец сказал эту фразу, когда я, нервно мусоля во рту палец, стоял в коридоре и ждал маму. На спине висел новенький ранец, который отец привез из командировки. Воротник новой, белой рубашки натирал взмокшую от волнения шею, а в карманах черных брюк слабо похрустывала одинокая конфета-«долгоиграйка».

Первое сентября. Первый поход в школу. Первый шаг в новую жизнь. Мало, кто помнит этот день. Я тоже многое не помню, но слова отца, который не смог пойти с нами, запомнил.


Поначалу я их не понял. Посчитал, что это стандартное пожелание удачи или что-то в таком духе. Голова была забита волнениями и тревогами: как меня примут в школе, какими будут одноклассники, хорошей ли будет учительница, получу ли я «двойку» в первый день. И весь путь прошел, как в тумане.

Я шел, спотыкаясь и смотря невидящим взглядом вдаль. Если бы мама не держала меня за руку, точно бы грохнулся и расквасил себе нос в этот знаменательный день. А дальше была торжественная линейка, худенькая девочка на плече старшеклассника, машущая большим бронзовым колокольчиком, галдящие коридоры школы и странные запахи, которые за ближайший год станут родными и почти незаметными.


Когда я вернулся домой и плюхнулся на диван, отец, чуть хромая, подошел ближе и спросил, как всё прошло. На удивление, я не смог вспомнить чего-то плохого. Наоборот, хорошее. Да, я спотыкался, но все-таки не упал, потому что мама держала за руку. Завел себе нового друга, с которым стоял рядом на линейке. Мишку. После начальных классов Мишка прославится, как невероятный хулиган, но на тот момент он, как и я, стоял и волновался, сжимая в руке простенький букет цветов. Я тогда сунул руку в карман и вытащил конфету, после чего, не задумываясь, протянул её Мишке. Тот радостно улыбнулся, зашуршал фантиком, а потом его глаза подернулись мечтательной поволокой и все тревоги отступили. Да, на меня до сих пор так действуют «долгоиграйки». Мой личный анти-стресс, который помог и Мишке.

Даже учительница мне понравилась. Она, хоть и выглядела строгой, улыбалась нам, потом рассказала о школе и о том, как мы будем учиться. Все это было подано в формате сказки, и через несколько минут после начала урока на лицах детворы заблестели улыбки.


- Значит, путь был легким, - загадочно ответил папа, когда я расслабился и даже рассмеялся, вспоминая утренние сборы в школу.

- Ага, - кивнул я и почему-то спросил, - а завтра так же легко будет?

- Конечно, - папа улыбнулся и взъерошил мне волосы. – Когда желаешь кому-то легкого пути, то он и будет легким. Главное верь в это и ни за что не разочаровывайся.


С того момента, если надвигалось что-то важное, отец постоянно желал мне «легкого пути». И это работало. Работало с контрольными, которых я боялся, как огня. Работало с школьными хулиганами и даже с девушками работало. Хотя первого свидания я боялся больше всего на свете.

- Легкого пути, Ромео, - хитро улыбнулся папа, обнимая маму. Они стояли в коридоре и смотрели на меня: разодетого по последней моде, с сияющим пробором и держащим в руках букет цветов. Я же смотрел в зеркало и то, что в нем видел, совершенно меня не радовало.

- Уши торчат, прыщ на лбу, зараза, вылез. От одеколона дышать трудно. Проборчик этот идиотский, - шипел я, как ядовитый аспид, в сотый раз переделывая прическу. Даже цветы поникли от моей неуверенности и, если бы не ваза с водой, точно бы засохли, так и не дождавшись свидания.

- Не разочаровывайся, - напомнил отец, продолжая улыбаться. Я вздохнул, кивнул, как приговоренный к казни, а потом переступил порог и, шатаясь, принялся спускаться по лестнице, оставив позади родителей и букет цветов.


Вернулся я поздно, с красными от смущения щеками и бьющимся в галопе сердцем. Отцу достаточно было одного взгляда, чтобы мой рот непроизвольно растянулся в улыбке.

- Значит, путь был легким, - снова констатировал он, а мне оставалось только кивнуть. Я дождался, когда отец уйдет в комнату, а потом закусил губу, все еще хранящую тепло первого поцелуя. Одеколон давно выветрился и теперь мне ноздри щекотал другой аромат. Аромат волнительной нежности. Что поделать, первая влюбленность редко забывается и всегда описывается только возвышенными фразочками.


И снова были контрольные, драки с хулиганами, свидания, которые по-прежнему вызывали волнение и неуверенность. И всегда, уходя, я слышал неизменную фразу, которая почему-то убирала тревоги и наполняла сердце спокойствием.

Вступительные экзамены в университет, зачеты, веселые пьянки с друзьями, выпуск, защита диплома. И «легкого пути» от отца, чьи волосы стали белыми, а лицо покрыли веселые морщинки.

В какой-то момент я понял, что значат эти простые слова. И неважно, куда ты идешь и что собираешься делать. Все оказалось так просто, но понимаешь эту простоту не сразу.


Легкого пути – это ровной дороги без ям и кочек, которые так и норовят заставить тебя споткнуться. Чистого неба над головой, чтобы не пришлось проклинать собственную забывчивость и оставленный дома зонт. И конечно, легких улыбок от всех, с кем тебя сведет судьба. Будь это строгая учительница, суровый преподаватель, девушка, от которой ты без ума, контрольная работа от которой зависит твоя будущая жизнь, или работодатель, к которому ты идешь на собеседование. Легкого пути – это пожелание отсутствия всего плохого, что может тебе встретиться. И в это пожелание нужно верить. Только тогда оно сработает. И только тогда ты начнешь желать другим «легкого пути».


Теперь я говорю эти слова жене, когда она уходит утром на работу, и сыну, который так же утром идет в школу. И они улыбаются, а тревоги и сомнения почти сразу исчезают, словно их и не было вовсе. Я знаю, что их путь будет легким, потому что они верят в эти слова, как в них верю я.


Пройдет еще много лет и когда-нибудь я сяду у изголовья кровати отца, улыбнусь ему и еще раз скажу спасибо за то, чему он меня научил. Настанет мой черед пожелать ему «легкого пути» и этот путь непременно будет легким. Без боли, глупых обид и сожалений. Над его головой раскинется бескрайная голубизна неба и солнце будет ласкать лицо теплыми лучами. Он пойдет по ровной дороге с улыбкой и в конце пути ему обязательно улыбнутся в ответ. Путь будет легким, потому что в это пожелание верят.

Показать полностью
96

«Я тоже человек»

«Я тоже человек».  © Гектор Шульц


В стерильной лаборатории царил приятный сумрак, а мерное гудение многочисленных компьютеров навевало дрёму. Но профессор Энтони Маршалл сосредоточенно всматривался в сияющий синим монитор и периодически отвлекался на большую чашку с кофе. Кофе был таким же черным, как кожа профессора и его глаза. Только волосы его были седыми. На дальней полке, рядом с книгами по медицине негромко работал старенький телевизор, по которому транслировались новости. Не слишком радостные.


За спиной профессора стоял металлический стол, на котором лежала белокурая девушка, к телу которой были подведены различные цветные проводки и один толстый кабель, присоединенный к голове. На экране еще одного монитора отображались жизненные показатели, включая кривую пульса и набор базовых данных, но грудь девушки не вздымалась, хотя выражение лица было расслабленным, а на губах витала легкая улыбка.


Профессор отвлекся от наблюдения, залпом допил кофе, а потом, вздохнув, нажал на большую зеленую кнопку. С минуту ничего не происходило. Только на экране поменялись некоторые данные, а затем грудь девушки слабо дернулась, словно через тело пропустили электрический ток. Профессор грустно улыбнулся и, достав из кармана чётки, сжал простой крестик пальцами и подошел ближе.

- Прости, милая. Я вынужден это сделать, - хрипло произнес он и, закашлявшись, прижал ладонь ко рту. Когда он опустил руку, на пол упало несколько кровавых сгустков. Профессор раздраженно растер их ногой, а потом нежно прикоснулся к плечу девушки другой рукой. На её щеках появился румянец, а сквозь сжатые губы со свистом вырывалось прерывистое дыхание. Профессор снова закашлялся и покачнулся на негнущихся ногах, вцепившись в прохладный металл стола. Он покачал головой, когда дыхание девушки выровнялось, а веки задрожали, и тихо повторил. – Прости. Я вынужден это сделать. Им нужно напоминание. Им нужна ты. И я надеюсь, что остались и другие…


*****


- Вот так диво, - хмыкнул Майлз Би, рассматривая вошедшую в офис бродяжку, одетую в грязное пальто. Майлз, подававший когда-то надежды боксер, а сейчас обычный сутенер, привык к таким посетителям. И мужчины, и женщины, грязные и очень грязные – каждый из них приходил к нему за работой. Кому-то он помогал, пока работника не ловила полиция, а кого-то гнал взашей, но сегодняшняя ночная гостья была странной. Это была молодая девушка и что самое удивительное – белокожая. С белыми волосами, хоть и сальными, и голубыми глазами. Таких девушек Майлз видел только в музее на картинах давно ушедших художников. Только они не воняли, как помойка, и не грызли от волнения ногти на руках. Впрочем, удивление быстро сошло на нет, когда Майлз вспомнил кто он такой. Он сложил мускулистые руки на груди и пренебрежительно улыбнулся, сверкнув идеально белыми зубами. – Ты адресом не ошиблась, детка?

- Простите, - хрипло извинилась девушка, переминаясь с ноги на ногу. – Я ищу работу.

- Её все ищут. А ты какая-то особенная, чтобы я дал тебе работу? Кто тебя вообще на меня навел? – спросил Майлз, закуривая душистую самокрутку. Когда девушка закашлялась от дыма, он ехидно поджал губы и закинул ноги на потрепанный стол.

- Никто. На улице услышала, - девушка даже говорила не так, как все, кого знал Майлз, но сутенер все еще подозрительно разглядывал незнакомку. – Красивые женщины говорили, что у Майлза Би лучше всего работать. Я не попрошу много, сэр. Мне бы только еды немного.

- Еды? Такса у меня стандартная. Восемьдесят процентов мои, двадцать – твои. На пожрать хватит. А ты готова здоровых парней обслуживать?

- Готова, - с заминкой ответила девушка, но Майлз уже все понял. Он картинно рассмеялся и покачал головой, после чего достал бумажник и вытащил из него зеленую купюру.

- Прости, детка, но ты мне не подходишь. У меня только шоколадные девочки работают, а ты слишком грязная, чтобы представлять мои интересы. Сечешь? Конечно, такое диво как ты можно искупать, нанять тебе доктора, чтобы он там все подправил, но потом все кости же перемоют и бизнес по херу пойдет. Не уверен я, что на такой специфичный товар найдется покупатель, детка. Держи полтинник. Купи себе жратвы. Это максимум, что я могу сделать. Тебе тут не место.

- Сэр, я готова на любую работу… - проглотив душащие её слезы, ответила девушка, заламывая худые руки.

- Нет, женщина. Не испытывай мое терпение и скажи спасибо за мою доброту, - раздул ноздри Майлз. Он поджал губы, когда девушка вздрогнула от его крика, а потом достал из ящика стола небольшой черный пакет и протянул ей. – Отнеси это Ли Ваню в пятый квартал. Скажи, что от меня. Может он тебе работу даст, а я рисковать своим бизнесом не хочу, детка. Извини. Вань всех под свое крыло берет и руки не распускает. Идеальный вариант для тебя.

- Спасибо, сэр, - вымученно улыбнулась девушка.

- Иди уже, - отмахнулся Майлз и, постучав костяшками по столу, добавил. – Если Вань не получит пакет, я твою белую задницу найду и сделаю из неё отбивную. Понятно?

- Да, сэр. Я все передам.

- Хорошая детка. Иди. У меня дела, - кивнул Майлз, доставая телефон. Он фыркнул, когда девушка закрыла за собой дверь, оставив еле заметные запахи немытого тела. – Вот так диво.


Майлз вдруг вспомнил своего чокнутого деда, который постоянно рассказывал ему странные истории о прошлом. Истории, как его и его сына, отца Майлза, отовсюду гнали взашей и не давали даже черствой корки на ужин. Вспомнил, как дед постоянно прятал в карман кусок хлеба, а когда умер, в его матрасе нашли целые залежи сухарей, до которых не успели добраться крысы.

- «Они говорили, что я не такой, как они», - любил он повторять, пряча хлеб в карман, пока никто не видит. – «Говорили, что черному среди них не место. Но я тоже человек».

- Не место… - прошептал Майлз и покачал головой.


*****


Худощавый Ли Вань задумчиво осмотрел странную посетительницу, которая принесла пакет от Майлза. Ли не нравилось работать с перекачанным сутенером, но его молодцы при первом же отказе сразу дали понять, что будет с бизнесом Ли Ваня. Он хмыкнул и слабо коснулся шрама на щеке, который напоминал растущий месяц. След от острой бритвы головорезов Майлза Би, которым когда-то он посмел отказать.


- Пакет принял, - с акцентом ответил Ли, бросая черный сверток в ящик стола. – Он заплатил тебе?

- Да, - тихо ответила белокожая девушка, переминаясь с ноги на ногу. – Еще он сказал, что вы можете дать мне работу.

- Хренов Майлз, мать его, Би, - еле слышно процедил Ли, сжав зубы. Он вздохнул и сплел тонкие пальцы, после чего упер в них подбородок и еще раз внимательно осмотрел девушку. – На улице работала когда-нибудь?

- Нет. Но я быстро учусь, - покачала та головой. – Я в курсе специфики этой работы, господин Ли.

- Какой я тебе господин? – фыркнул Ли, взъерошивая колючие седые волосы. – Проблема тут есть.

- Цвет моей кожи? – покраснела гостья и вздохнула, когда Ли Вань кивнул. – Это главная проблема, почему я стою перед вами. Никто не дает мне работы, господ… мистер Ли.

- На улицу тебя не выпустишь, - хмуро буркнул китаец, обдумывая варианты. Девушка закусила губу, понимая, что появился призрачный шанс. Шанс, которого не было уже давно. – Кто на тебя поведется, а? Тратить деньги на то, чтобы привести тебя в порядок, я тоже не хочу. Вложение может не окупиться. Да и легавые будут тобой интересоваться. Все тобой будут интересоваться. Откуда ты вообще такая взялась? Я думал, что все белые исчезли.

- Я не помню, мистер Ли, - слезы блеснули в её голубых глазах, но жесткий взгляд Ли Ваня по-прежнему остался жестким. – Помню, как очутилась на улице и все. Искала работу, пряталась, копалась в мусорных баках, чтобы найти хоть какую-нибудь еду.

- Проблема в том, что в мусорных баках ты хрен что найдешь, кроме заразы, - ответил китаец, доставая телефон. – Ладно. Есть у меня местечко на кухне. Не сахар, конечно, но выбора у тебя нет особо.

- Я согласна, мистер Ли, - радостно улыбнулась девушка, сжимая кулаки. – Все, что угодно.

- Будешь мыть противни от жира. Моя закусочная, что на первом этаже, крупнейшая в пятом квартале, - буднично бросил Ли Вань, сделав вид, что ничего не услышал. – Посетителей много, еды много, грязной посуды тоже много. «АнтиЖиром» я тебя обеспечу, перчатки тоже дам, хоть они не особо помогают. А, да… Оплата. Будешь получать, как младший подсобник для начала, ну и стандартный обед за мой счет. Если справишься, то подумаю о прибавке. Только хрен кто выдерживает первые сутки.

- Спасибо, мистер Ли. Спасибо большое, - китаец поморщился, когда девушка заплакала. Ли Вань не любил чужих слез. Если живешь в Городе, то слезам тут нет места. Это признак слабости, а слабые на улицах не задерживаются. Даже дети знают это и никогда не плачут.

- Перестань, - резко бросил он и поднялся из-за стола. – Если другие увидят твои слезы, то не поймут. Успокоилась? Тогда пойдем. Покажу твое рабочее место.


*****


Конечно, Ли пришлось трижды выходить к работникам, которые толпились у дверей на кухню, как только выдавалась свободная минута. На второй раз хозяин закусочной сорвал голос, но желающих посмотреть на диво – грустную белокожую девушку, меланхолично трущую жесткой губкой огромный противень – было хоть отбавляй. Дошло до того, что в главном зале не осталось ни одного официанта, а этого Ли Вань уже не мог стерпеть. Он всегда гордился своим авторитетом, гордился тем, что достаточно одного взгляда, чтобы усмирить даже буйную молодежь из торговых кварталов. Но сейчас его резкий голос попросту тонул в мерном рокоте работников, обсуждающих новенькую. Они умолкли и вернулись к своим обязанностям, когда Ли проклял их до пятидесятого колена, а потом снял со стены старинное ружье. Поговаривали, что оно настолько старое, что уже давно не стреляет, но желающих проверить это на своей шкуре почему-то не нашлось. Работники мигом испарились, когда увидели суровое лицо хозяина, который без тени сомнений был готов проверить работоспособность древнего оружия.

- Нечего пялиться! – рявкнул Ли, отпихивая грузную и неопрятную младшую повариху. – За работу, балбесы!

Он восстановил дыхание, бросил неприязненный взгляд в маленькое окошко на двери, в котором виднелась новенькая, после чего демонстративно уселся рядом на покосившийся стул и положил ружье на колени. Больше желающих посмотреть на диво не было.


Она зашла в его офис ближе к полуночи. Уставшая, с мешками под глазами, но Ли удивило другое. Она улыбалась. Улыбалась так, словно только что вытянула билет в лучшую жизнь. Китаец кивнул на стул, стоящий напротив его стола и, дождавшись, когда девушка сядет, подпер кулаком подбородок. Затем, немного подумав, вытащил из небольшого сейфа рядом пухлую пачку засаленных банкнот.

- Это тебе, - буркнул он и поморщился, когда губы девушки задрожали. – Прими душ, поспи в подсобке и уходи.

- Мистер Ли... Я… - она давилась слезами, но Ли Вань покачал головой и грустно улыбнулся.

- Я не могу сидеть всю твою смену возле двери на кухню, отгоняя любопытных. А любопытные всегда будут. Текучка большая, а их любопытство еще больше, - ответил он, стукнув кулаком по столу. – Без слез!

- Им нужно время, чтобы привыкнуть, мистер Ли, - робко всхлипнула девушка. – Потом они не будут обращать на меня внимания. Вообще.

- Будут, - вздохнул китаец. – Еще как, мать их, будут. Таких, как ты, не видели уже давно. Ты диво. И заноза в моей жопе. Как думаешь, сколько раз мне сегодня трахали мозг, что я взял на работу белую бабу?

- Много?

- Дохренища! – рыкнул Ли Вань, но затем, чуть успокоившись, пригладил волосы на голове и еще раз тяжело вздохнул. – Уже пошли сплетни. А оно мне надо? И так проблем хватает.

- Но я же справилась, - не сдавалась девушка. – Я терла ваши противни двенадцать часов без перерыва. И я никому не сказала, что мне было тяжело. Никому не показала руки, которые разъел «АнтиЖир». Я справилась, мистер Ли.

- Знаю, - Ли хмыкнул и потер седые виски. – Справилась. И ты молодец.

Она улыбнулась и в её глазах зажегся слабый свет надежды, несмотря на то, что лицо Ли Ваня было по-прежнему суровым. Он вытащил из пачки пять банкнот и подвинул их на край стола, после чего задумчиво посмотрел на девушку.

- Бери. Твоя плата за сегодня. Без слез, мать твою в Диюй! – она сдержала слезы и кивнула. – Так-то лучше. Пойди прими душ. В подвале найдешь подсобку. Там я одно время… а не важно! Там поспишь. Работать пока будешь ночью, а дальше видно будет, - Ли подумал еще немного и забрал одну купюру. – Пошлю кого-нибудь купить тебе одежду. В этой тебе работать нельзя. Еще сдохнет кто-нибудь от твоего запаха. Всё, иди давай.

- Спасибо, мистер Ли. Спасибо. Я справлюсь со всем! Вот увидите. Справлюсь. Я не подведу вас! - он видел, как она сдерживает радость. И слезы. Покачал головой, прошептал что-то на китайском и, дождавшись, когда девушка выйдет, откинулся в кресле и закурил.


Когда-то давно он, тогда еще наивный юнец, приехал в эту страну в поисках лучшей жизни вместе с семьей. Ли Вань вспомнил. Вспомнил всё. И поиски работы, и презрительные взгляды, которыми его награждали, когда он входил туда, куда ему не следовало. Вспомнил, как рылся на помойке, чтобы принести еды своим родителям. Они спали на автомобильной свалке, в ржавом кузове «Фольксвагена» без окон и дверей, пока их не выгнали. Вспомнил, как отец умер у него на руках, так и не дождавшись лучшей жизни. «Мы тоже люди» - сказал он, перед тем, как уйти. Тогда Ли Вань плакал последний раз. Мать сказала ему, что в этом Городе нет места слезам. И он вспомнил это. Вспомнил всё. Как он мог это забыть? На этот вопрос Ли не мог найти ответа.


*****


Она шла по улице, держа в руках влажный черный тубус. Шла медленно, отрешенно смотря вперед, где на горизонте виднелся небоскреб. Самое высокое в Городе здание. Шла, подставив лицо жалящим каплям дождя. Шла, слабо вздрагивая, когда холодный ветер проникал под пальто.

Прошла неделя, как она работала у Ли Ваня. Старый китаец думал, что ночью любопытных будет меньше, но это было не так. Ночью, пока хозяин спал в своей квартире, в закусочную сбегался разномастный сброд. И все хотели посмотреть на диво. На белую девушку, которая драила жесткой губкой огромные противни с застывшим жиром.

Она терпела это любопытство. Терпела насмешки, которые сыпались на неё, словно из Рога Изобилия. Терпела пинки и плевки, которые прилетали из ниоткуда. Терпела ради обещания, которое дала не только Ли Ваню, но и самой себе.


- Я справлюсь, - шептала она, вытирая щеку, на которой застыла слюна младшей поварихи Же Чи.

- Я справлюсь, - шептала она, стиснув зубы, когда её осыпали насмешками мальчишки и девчонки, приходившие за объедками.

- Я справлюсь, - шептала она, когда садилась в своей каморке на матрас и негнущимися пальцами принималась вылавливать мясо из небольшой порции лапши. Пальцы болели, кожа еще не полностью восстановилась после «АнтиЖира», но голод был сильнее.

- Я справлюсь, - шептала она, засыпая, подтянув худые коленки к груди и дрожа от холода.


- Я справлюсь. Я смогу, - говорила она себе под нос, когда шла к небоскребу Пикола. Шла, не обращая внимания на дождь, на взгляды прохожих, на их громкие и язвительные крики. Она шла вперед, потому что не могла больше терпеть все это. Шла, понимая, что это единственный шаг стать выше всех. Пусть и на миг. Но выше.


*****


Несмотря на дождь, на площади Пикола, у самого высокого здания в Городе, было многолюдно. Всюду сновали продавцы синтетической травки, кутались в теплые пальто менеджеры, стоя в очереди за горячим хот-догом, шумной стайкой носились дети, пиная друг другу старый футбольный мяч, нахохлившись, сидели на крытых скамейках старики, тихо обсуждая свои мысли с соседями или с собой. Никто из них не смотрел наверх. Ни на небо, по которому плыли тяжелые набухшие тучи. Ни на небоскреб, на одном из балконов которого замерла одинокая фигурка.


Фигурка тряслась от ужаса, высоты и холода, но продолжала стоять на самом краю, держа в руках кусок плотной бумаги. Одна против стихии и безразличных ко всему, кроме себя, людей внизу.


- Мам, смотри! – крикнула темнокожая девочка, потянув за рукав статную женщину в дорогом пальто, и указала пальцем наверх. – Та тётя прыгнуть хочет?

- Смотрите! Наверху кто-то стоит! – крики, сначала робкие и редкие, становились все громче и громче, и скоро вся площадь бурлила, словно единый организм. Сотни рук взметнулись к небоскребу и стоящей на балконе фигурке. Сотни глаз следили за каждым движением фигурки, но фигурка по-прежнему держала в руках лист бумаги, на котором что-то было написано.

- Прыгай! – кричали одни, весело смеясь.

- Сделай шаг! – кричали вторые.


Площадь всколыхнулась, когда в небе появился вертолет новостного канала. Он сделал круг над площадью, а затем замер напротив балкона. Люди, как по команде, повернулись к большому экрану, с которого разом исчезла назойливая реклама и появилась другая картинка. Белая девушка с голубыми глазами, стоящая на краю перед бездной и держащая в руках лист бумаги.

- Что там написано? – нахмурилась статная женщина, крепко держа за руку дочь. Она прищурилась, но картинка вдруг потеряла фокус. – Кто-нибудь может прочитать?

- Не. Какая-нибудь хрень о спасении животных, - пожал плечами замерзший торговец травкой, смотря на экран. – Эй, дебилы с телика! Сфокусируйте камеры!

- Я вижу, что там написано, - крикнула девочка, потянув руку матери. Та кивнула и, вздохнув, опустила глаза.

- Я тоже вижу, милая, - тихо ответила она. Площадь тоже замолчала. Даже шум вертолета будто стал тише. Утих и ветер. И дождь. Словно сама природа так же умолкла.


*****


Они пришли, как призраки. Выползли на искусственный свет щурясь и дрожа от страха. Не было никаких групп. Только одиночки. Грязные, напуганные. Со светлой кожей.

Тихо вскрикнула статная женщина, когда увидела их. Она притянула к себе дочь, которая улыбалась незнакомцам, и спряталась за спины других людей. Но они этого не заметили. Они шли к небоскребу, на балконе которого дрожала от холода одинокая фигурка. Такая же, как они. Она увидела их, а они все прибывали и прибывали на площадь. И все же их было куда меньше, чем других людей.

Они жались друг к другу, в надежде найти тепло, и находили его. А дождь, холодный и безразличный ко всему, смывал с них грязь, обнажая душу. Вертолет их тоже заметил и секунду спустя изображение тоже появилось на большом экране.


Замер на месте Майлз Би, сидя в своем офисе и пересчитывая наличку. Грустно покачал головой Ли Вань и, как обычно, прошептал что-то на китайском. И радостно улыбнулась фигурка на балконе, когда незнакомцы тоже подняли что-то над головой.

Один держал мокрую картонку, второй собственную грязную майку, а кто-то повторил надпись девушки с балкона на своем теле. И площадь зашумела. Тихо, осторожно. И так же осторожно двинулась к незнакомцам.

Те отпрянули на миг, сбились в кучу, озираясь, как затравленные собаки. Но все люди площади собрались вокруг них, однако никто не решался сделать первый шаг. Пока его не сделала девочка, освободившись от руки матери.

Она подошла к одной из них – измученной женщине, держащей в руках старенькую мокрую куклу и протянула ей шоколадку. Женщина взяла её осторожно, словно боясь очередных насмешек. Следом вышел менеджер в теплом пальто. Он прикоснулся к плечу испуганного мужчины и протянул ему горячий хот-дог. Площадь словно ждала этого сигнала и к дрожащим людям подошел каждый. Кто-то давал еду, кто-то одежду, кто-то деньги. Кто-то просто обнимал их, а кто-то пытался подбодрить.


А наверху, на балконе, все еще стояла худенькая девушка, держащая в руках бумагу, на которой было что-то написано. Камера вновь выхватила её, оператор сделал фокус на надписи, но каждый из тех, кто был внизу, знал, что там написано. Потому что, то же самое было написано на картоне, одежде и телах тех, кто пришел на площадь из темноты. Тех, кто пришел заявить об этом.


«Я ТОЖЕ ЧЕЛОВЕК».

Показать полностью
495

«Сына, ну как так-то»

«Сына, ну как так-то».  © Гектор Шульц


Мне пять. Беззаботное детство, где до работы, ипотеки и взрослых проблем еще очень далеко. Передо мной весь мир – безумный, открытый, меняющийся. А еще рядом Чарик - наш пес породы «ньюфаундленд», правда тогда их «водолазами» называли, но это неважно. Куда важнее трехлитровая банка черной икры, которую папа купил у браконьеров и поставил в холодильник в ожидании особенного повода. Банка тоже стоит рядом со мной и Чариком. И мы едим икру большой блестящей ложкой. Нет, не так. Мы её натурально жрём! Сначала я даю ложку Чарику, на морде которого застыло восторженно-философское выражение, а потом зачерпываю порцию и для себя. Так и сидим с Чариком посреди комнаты и жрём черную икру из банки. Ложку себе, ложку собачке. Сидим с Чариком, перемазанные в икре. Но довольные…

Я не слышу, как тихо скребется ключ в замочной скважине. Не слышу, как в коридор заходят родители, вернувшиеся с рынка. Усталые, ворчащие что-то по-доброму. Зато слышу мамин «Ох», а потом фразу, которую я буду слышать очень часто.

- Сына! Ну как так-то? – а я улыбаюсь и ем икру. Ложку себе, ложку Чарику. И банка рядом стоит. Почти пустая.


Мне семь. Передо мной мир – безумный, открытый, меняющийся. В глазах бегают чертики, в левой руке зажат баллон маминого лака для волос, а в правой отцовская зажигалка. Напротив, на белом бортике ванны, стоят в ряд зеленые пластмассовые солдатики, купленные год назад в Центральном универмаге. Это пленные, которых ждет показательная казнь за жестокости в отношении мирного населения. Чертики в глазах становятся больше, пока не превращаются в натуральных дьяволят, чиркает зажигалка и к сине-желтому пламени уже летит струя лака. Мгновение и она превращается в огненный бич, который хлещет по телам пленных. Солдатики корчатся и тают, как воск толстой свечки, которую мама зажигала сразу, как отключали свет. Солдатики молчат, но я-то все озвучиваю. И радостные вопли победителей, и предсмертные вопли проигравших. Дьяволята в глазах становятся больше, когда солдатики начинают стекать по бортику в ванну, наполняя спертый воздух запахом напалма.

Я не слышу, как открывается входная дверь. Не слышу голосов родителей. Я – генерал, руководящий наказанием врага. Слышу только знакомое «Ох» и мамину любимую фразу.

- Сына! Ну как так-то? – гаснут дьяволята в глазах, гаснет раскаленная зажигалка, и испуганно выпускает последнюю струю баллончик лака. Я слышу, как хлопает шкаф. Слышу шаги отца и слышу скрип кожаного ремня.


Мне девять. Передо мной мир – безумный, открытый, меняющийся. Щеки раскраснелись от мороза, варежки промокли и стали колом, как и ватные штаны. Левый ботинок улыбается отвисшей подошвой, а рука щупает протертую дыру на колене. Но я улыбаюсь, хватаю мокрую картонку и бегу со всех ног к друзьям, которые оккупировали ледяную горку. Мгновение и я несусь вниз с бешеной скоростью, задевая неровный лед левым ботинком и хохоча, когда подошва не выдерживает мук и отлетает в сторону. Запинка, и я подлетаю в воздух. Бьюсь коленом об лед, раздирая бедные штаны в хлам и не менее бедную коленку до крови. Но мне не больно, а в груди горит гордость, когда я слышу восхищенные крики друзей, обсуждающих мой умопомрачительный кульбит. Быстро темнеет и я спешу домой, когда слышу далекий мамин крик.

Я не вижу бледности на её лице, когда вваливаюсь с улицы в коридор и стаскиваю с себя промокшую одежду. Не вижу, как она хмурит брови, гадая, где взять денег на новые штаны и обувь. Только слышу знакомое «Ох» и её любимую фразу.

- Сына! Ну как так-то, а?

И вот я сижу рядом с батареей, грею красные замерзшие руки и смотрю в окно, где небо окрашивается в темно-синий, а снег блестит волшебными искрами под лунным светом. Я знаю, что отец обязательно накажет меня, может даже ремня даст за испорченную одежду, но я улыбаюсь. Друзья еще долго будут обсуждать мой полёт к звездам.


Мне четырнадцать. Передо мной мир – безумный, открытый, меняющийся. Мы сидим с друзьями под большим тутовником и наслаждаемся теплым летним вечером. На столе, врытом в землю, стоит наполовину пустая бутылка портвейна, вокруг неё, как рыцари, застыли стаканы, позаимствованные из дома. Лежит пачка дешевых сигарет, тоже полупустая. А над головами плывет уверенный и красивый голос Юрки, поющего на гитаре очередную песню о любви. Ко мне жмется Алка – девчонка из соседнего подъезда, которая всего за год из чумазой сорвиголовы превратилась в красавицу. Я обнимаю её и улыбаюсь. Улыбаюсь теплу, Юркиной песне, хмелю, который шумит в голове и заставляет в два раза быстрее биться сердце. И пусть мы еще днем гоняли мяч на пустыре, а после швырялись грязью в окна, как дети. Сейчас мы взрослые и мудрые. Взрослые, которые тут же превращаются в детей, когда из окон слышатся голоса наших мам.

Я тихо захожу домой, снимаю кеды, а потом испуганно смотрю на маму, которая стоит в коридоре и с улыбкой смотрит на меня. За её плечом стоит отец. Тоже улыбается. И от улыбок этих становится еще жарче, чем от Алкиных объятий. А всему виной запах. Терпкий запах «взрослого», ворвавшийся следом за мной в квартиру. Запах дешевых сигарет, портвейна и ядреных девичьих духов.

- Сына! Ну как так-то? – спрашивает мама и улыбается. Улыбаюсь и я. Жму плечами виновато, ужом прошмыгиваю в свою комнату и падаю на кровать с горящими от стыда щеками. Я не слышу тихих голосов родителей на кухне. Не слышу мощного, как рык бульдозера, храпа старика Чарика. Я сплю и в моих снах взрослый мир, кружащийся в разноцветных пьяных кляксах.


Мне двадцать два. Передо мной мир – безумный, манящий, меняющийся. Я стою в коридоре, держа в руках большую спортивную сумку с вещами и маленький пакетик с холодной курицей и бутербродами. У подъезда нервно сигналит такси, но я смотрю на родителей. Смотрю на маму, на лице которой нет улыбки. Только тревога и грусть. Но все-таки она улыбается, обнимает меня, охает по привычке и взъерошивает мои волосы.

- Ну как ты там-то, сына? – меняет она фразу. Но я слышу ту самую, которую слышу всегда. «Сына! Ну как так-то?».

Я не вижу ничего. Ни слез, ни грусти, ни тревог. Только машину такси, которая везет меня в новый мир. Меняющийся и безумный. По одной из открытых предо мной дорог.


Мне двадцать девять. Передо мной мир – маленький, уютный и тихий. Мой мир. Рядом сладко спит жена, а в кроватке чуть поодаль, мой сын. Иногда он что-то угукает, иногда кряхтит, как маленький дедок, а иногда сопит точь-в-точь, как его мама. Только я не сплю. Ворочаюсь, хмурю брови, задыхаюсь.

Встаю, беру сигареты и иду на кухню. На балкон. Чиркаю зажигалкой, выпускаю дым к черному небу и смотрю на пустые улицы, освещенные теплым светом фонарей. Курю и думаю. Вспоминаю свое детство. Родителей. Маму. А потом улыбаюсь, беру телефон и звоню ей. Она отвечает сразу, словно ждет моего звонка. И в её голосе улыбка. Добрая улыбка. С маленькой ноткой грусти.

- На рынок вот ходила, - говорит она, а я слушаю, - картошку купила, мяса отцу. А тут я на днях упала. Кладовку разбирала, на край стула встала, да и полетела вниз.

- Мам! Ну как так-то? – сержусь я, а она смеется.

- Да нормально все. Синяк небольшой и всего-то, - отвечает она. Она смеется радостно, как ребенок. А я улыбаюсь. Сдержанно. Как взрослый. – А ты там как?

- Нормально, - говорю я. И рассказываю ей обо всем в своей жизни. О первом слове сына, о трудностях на работе, о поездках на природу. Мама охает, иногда смеется, иногда молчит. Молчу и я.


Мне тридцать. Передо мной мир – маленький, уютный и тихий. Мой мир. Я стою на балконе и смотрю на другой мир – безумный, открытый, постоянно меняющийся. Меняющийся, как и я. Теперь пришел мой черед говорить маме ту самую фразу. Упала ли она со стула, когда разбирала кладовку, или прихватило ли у нее сердце после ссоры с соседкой. Теперь смеялась она, а я качал головой и говорил ту самую фразу.

- Ну как так-то, мам?

- Да все нормально, сына, - улыбалась она, заставляя и меня улыбаться.


Я звоню ей. Звоню всегда.

Мам? Почему ты молчишь? Мам… Ну как так-то?

Показать полностью
112

«Барон Пах»

«Барон Пах».  © Гектор Шульц


Ближе к вечеру я понял, что этим самым вечером меня ждет что-то особенное. Апокалипсис, пришествие легионов демонов, Страшный суд или что-нибудь похлеще. Жизнь, как частенько бывает, принялась тут же показывать знаки грядущего кошмара.

Сначала рабочий компьютер, на котором я готовил отчет для босса, страшно зарычал и вырубился. Лёне, сисадмину, удалось привести бедолагу в чувство через полчаса, наполненных моими жалобными стонами и литрами пота, покидающими организм Лёни, ибо Лёня, как и весь прогрессивный люд, хотел уйти с работы в пятницу вовремя.

Потом сканер в магазине отказался сканировать три банки холодного пива, сушеную рыбу, сделанную не иначе из пружин китайского матраса и обильно политую копченым ароматом, а также пачку сигарет. Кассир Гуля посмотрела на меня с сочувствием и покачала головой, когда в тишине раздался раздраженный зубной скрежет вашего покорного слуги.

- Не работает касса, Андрюша, - буркнула Гуля, убирая мои покупки в сторону. – Вообще не работает.

- Сука, - грустно буркнул я.

- Сука, - согласилась Гуля.


Пришлось идти в другой магазин, в километре от дома, стоять там в раздраженной и облитой бензином очереди, ругаться с полуглухими бабками, которые подкинули мне в корзинку пару банок дешевой кильки. Случайно, конечно.

Поэтому домой я вернулся в скверном настроении и с ноющим ощущением в сердце. Ну а когда в замочной скважине спустя пару часов заскрежетало, я понял, что опасения подтвердились. В прихожую вошла моя благоверная Валя, которая держала в руках странный шевелящийся сверток.


- Привет, родной, - я быстро чмокнул супругу в щеку и покосился на сверток. – А у меня для тебя сюрприз.

- А у этого сюрприза на лбу трех шестерок нет? А то я боюсь, что тебе впарили антихриста вместо нормального ребенка, - ответил я и вздрогнул, когда из свертка послышался тяжкий вздох усталого и озлобленного на весь мир существа.

- Чего? – Валя странно на меня посмотрела и поджала губы. – Переработался?

- Угу. Сегодня мне были знамения о пришествии в мир антихриста. Мир ебанулся и всем пиздец, - жена хрюкнула и, с трудом сдержав улыбку, размотала сверток. А я, увидев, что было в свертке, открыл от удивления рот.

- Знакомься, - усмехнулась она, наслаждаясь моим изумлением. – А я в душ.


Передо мной стояло странное существо. Оно тряслось и, скаля острые клычки, недобро на меня посматривало. Росту в нем было от силы сантиметров двадцать, с черно-подпалой шерстью и бешено дергающимся в разные стороны тонким хвостиком. Темные глаза существа лезли из орбит, как у Шварценеггера из фильма «Вспомнить все», а тоненькие лапки напряглись, чтобы в любой момент бросить в мою сторону сухое тельце. Нижняя челюсть чуть выдавалась вперед, из-за чего казалось, что существо повидало жизнь и не слишком радуется тому, что видело.


- Не врали знамения, - буркнул я, почесывая бороду и смотря на существо, которое что-то проворчало. Тонко и скрипуче. – Валь, оно трясется и кажись сейчас сдохнет.

- Не сдохнет, - тут же ответила жена, сквозь шум льющейся воды. – Просто тебя боится. Не пугай маленького.

- Кто, блядь, еще кого пугает, - кивнул я, боясь пошевелиться. – Что это за порода? Китайский карликовый сперматозоид? Сухопарый пиздотряс? Хуйолли?

- Сам ты хуйолли, - обиделась Валя, выходя в коридор в халате. – Это тойчик. Русский той, короче. Наташка с работы отдавала. У её дочки на животных аллергия прорезалась вроде, вот и кинула клич. А я как увидела эту малютку, так и влюбилась. Сразу подумала, чего это мы без животных живем. Так приходишь с работы, а собачка тебе радуется, хвостом виляет.

- Угу. А эта хочет убить, - скептично хмыкнул я. – Как его зовут?

- Не помню, - честно ответила жена. – Наташка говорила, что как-то вычурно. Собака породистая.

- Угу. Породистый пиздец из преисподней.

- О, а давай ты ему имя придумаешь, - хитро улыбнулась Валя. – Раз я принесла его в дом, то и ты поучаствуй.

- Любое имя? – хитро спросил я и, дождавшись кивка жены, распрямил плечи и посмотрел на существо. – Нарекаю тебя Бароном Пахом.

- Ты серьезно? – только и могла спросить Валя, когда к ней вернулась способность говорить. – Барон Пах?

- Ага, - существо заворчало и снова показало свои клычки, когда я наклонился, чтобы почесать его за ушком. Ну а когда мой палец оказался в непосредственной близости, противно завизжало и, трясясь, как клоун-эпилептик, ринулось в атаку. – Смотри. Натуральный Барон Пах.

- Я уже боюсь спрашивать о логике, согласно которой тебе явилось это имя, - ехидно улыбнулась Валя, когда я сунул укушенный палец в рот и со злобой посмотрел на трясущегося недомерка, источающего тьму и холод. Правда он моментально успокоился, когда жена взяла его на руки. Лишь слабо порыкивал, смотря в мою сторону.

- Ну, собаки обычно большие такие. Лобастые. Здоровенные лбы, - я с трудом пытался дать объяснение имени, которое само собой возникло в моей голове, чтобы это не выглядело слишком глупо. – А это… Какой это лоб. Так… лобок. Но собаку Лобком не назовешь же? А Пах звучит солидно.

- А Барон почему? – Валя прищурилась, обдумывая мои слова и поглаживая по головешке злобную бестию, чем напомнила мне каноничного злодея из кино.

- Породистый же, правильно?

- Ага.

- Бароны тоже породисты. Можно, конечно, Маркизом Пахом назвать, но это слишком уж педерастически. И вообще, - возмутился я. – Хватит меня пытать. Сама сказала, что я могу выбрать любое имя. Я выбрал Барон Пах. Точка.

- Ладно, ладно. Твою логику проще не понимать, а смириться с ней, - отмахнулась жена, опуская собаку на пол. – Пойдем, покормим нового жителя нашего дома. А завтра в магазин с утра сходим за чашками, игрушкам и прочим.

Я вздохнул и, пропустив трясущийся ужас, поплелся за Валей на кухню. Знамения не врали, и трясущийся пиздец на тонких лапках приперся в мою жизнь.


Следующим утром Барон Пах стал обладателем внушительной коллекции всякой разнообразной дребедени, ибо Валя на мелочи не разменивалась и первому питомцу купила все, что нужно и не нужно. Помимо металлической сдвоенной чашки, специального коврика и стандартного поводка с ошейником, Барон Пах получил во владение три мыши, сшитых из мешковины и набитых какими-то шуршащими травами, два резиновых мячика, которые тут же принялся гонять по квартире, врезаясь в стены, шкафы и косяки, и аляпистую курточку, мимо которой Валя, как и любая женщина, не смогла пройти мимо.


В этой курточке Барон Пах выглядел, как демоническая версия карликового Пеннивайза, так еще и позванивал мерзким дребезжащим звуком, когда бежал, ибо к курточке был пришит маленький бубенчик. Ночью я встал попить воды и чуть Богу душу не отдал, когда услышал в темноте клятый звон, а потом и рахитичное тельце увидел, бегущее ко мне. С первого же дня Барон Пах меня невзлюбил. Он спал только с Валей, а если я закидывал руку на подушку, тут же заходился в истерике и впивался в мою бедную плоть острыми клычками. За выходные я трижды сдерживал порыв, чтобы не схватить Барона Паха за хвост и не отправить в полет с балкона. Но мелкое зло было мелким и проворным. А тут еще и жена внимательно за мной наблюдала, чтобы я, не дай грех, не обидел «крохотульку». Если я просыпался ночью, то неизменно натыкался на скептичную рожу бестии, которая, выпятив нижнюю челюсть, внимательно за мной наблюдала, не забывая трястись и таращить глаза. Понятно, что в выходные супружеский долг исполнить не удалось, ибо Барон Пах решил, что я решил задушить Валю и, взлетев на кровать, впился клыками мне в ягодицу, что напрочь отбило все желание. А потом я и вовсе обиделся, когда Валя принялась сюсюкаться с мелким бесом, которого я рефлекторно пнул ногой, отправив в бреющий полет к батарее. Пришлось самостоятельно зализывать раны на заднице ваткой и одеколоном, и придумывать, как бы теперь предаться постельным забавам, чтобы новый член семьи чего-нибудь мне не откусил.


Так началась новая рабочая неделя. Валя сама вставала рано утром и вела Барона Паха на прогулку, дабы тот оросил розы бабы Зои своей ядовитой уриной. Вечером, после работы, Валя тоже с ним гуляла, а потом величаво лежала на кровати, прижимая ехидного прохиндея к груди, к которой я не мог прикоснуться, и смотрела сериалы.

В пятницу я снова взял себе стандартный набор менеджера среднего звена и предвкушал вечер в компании с женой и Бароном Пахом, как в дверь позвонили. По радостному голосу Вали и злобному ворчанию пса, я понял, кто посетил наш дом. Мама Вали, Тамара Васильевна. Моя теща.


С тещей я не дружил от слова «совсем». Я еще долго удивлялся, в кого же пошла Валя, ибо ни у её папы, меланхоличного инженера, ни у её мамы, заслуженного учителя с уклоном в православие, не было того, что было у моей жены. С Валей я мог часами ржать над тупыми шутками из тупых американских комедий, мы могли в три часа ночи встать и, проверив холодильник на наличие тухлых яиц, отправиться на балкон, чтобы с хохотом смотреть, как разбиваются яйца об асфальт, пугая молодежь, слушающую дебильный рэп с портативных колонок. Ну а когда Валя явилась на первое свидание в майке «Venom», я сразу захотел на ней жениться. Но раз есть добро, будет и худо.

Этим худо оказалась мама Вали, Тамара Васильевна. Заслуженный учитель русского языка и литературы, о чем она постоянно мне напоминала. О, я не забуду её лица, когда пришел знакомиться с Валиным семейством в рваных джинсах и моднейшей майке с логотипом «Коррозии металла». Отец Вали принял меня, как родного. Мы пообсуждали творчество «Квинов» и «Лед Цепеллин», прошлись по классике гранжа и панка, и поняли, что общий язык найден. Но с Тамарой Васильевной так не получилось. Я понятия не имел, о чем можно говорить с заслуженным учителем. Я давно уже позабыл классику литературы, фэнтези теща именовала «вульгарщиной», а от разговоров о религии, я начинал зевать. В итоге лишь горящие глаза Вали сумели растопить ледяное сердце Тамары Васильевны и она, нехотя, приняла меня. Однако не забывала ужалить каким-нибудь мудреным словом, или обстоятельно разнести в пух и прах мою работу.


- Здрасьте, мама, - кисло протянул я, выглядывая в коридор. Тамара Васильевна смерила меня прищуренным взглядом, поджала губки и демонстративно задрала нос, как Пьеро, узрев какахи Артемона. Валя, слабо улыбнувшись, тут же вцепилась в её руку и потащила на кухню, откуда секундой позже, раздался дикий визг моей тещи.

- Что это? – трясущийся палец Тамары Васильевны указывал на Барона Паха, который трясся от ярости, словно теща пытала пса Круциатусом.

- Собака наша, - радостно ответил я, подходя ближе. – Знакомьтесь, Барон Пах.

- Кто?

- Пах.

- Чем пах? Какой барон? – недоуменно протянула Тамара Васильевна, переводя взгляд на дочь. Та закатила глаза, шикнула на собаку, потом на меня и усадила испуганную мать на стул.

- Зовут его так. Барон Пах. Андрюшка его так назвал, - ответила жена.

- Я уже ничему не удивляюсь, - брезгливо протянула теща, наблюдая за потугами Барона Паха укусить её за шерстяной носок. – Агрессивная собака, Валечка. Зачем вам такая?

- Он просто еще не привык к тебе, - улыбнулась Валя и отправилась готовить чай.

- Да… Ну и вкус у моей дочери, - прошептала теща и сделала это так, чтобы услышали только мы с Бароном Пахом. Барон такого отношения к своей персоне не стерпел и презрев страх, ринулся на шерстяной носок, заставив тещу еще раз взвизгнуть. – Ай! Уберите от меня сию бестию! Изыди, крыса!

- Пах, фу! – скомандовал я, но пес уже повис на носке, который прокусить не мог и теперь трясся еще сильнее, болтаясь, как сушеная груша на ветке в ветреный день. Трясся от негодования, что Тамара Васильевна не чувствовала боли, которой он её, несомненно, хотел наградить.

- Забери его в комнату, - попросила Валя и тут же улыбнулась, когда я побледнел. Барон Пах не давал мне к себе прикасаться. Вообще. Четыре из десяти моих пальцев, замотанных пластырями, были в этом свидетелями. Вздохнув, я наклонился и, взял Барона Паха на руки. Пес, к моему удивлению, кусаться не стал. Лишь проворчал теще проклятье на черном наречье, пообещав ей чуму на голову, и лизнул меня в руку.


Я отнес Барона Паха в комнату и, чуть подумав, опустил на пол. Пес, против ожидания, не бросился на кухню. Лишь вальяжно прошествовал к двери и улегся на пороге, злобно поскуливая, если слышал голос Тамары Васильевны. Я опустился рядом на корточки и сунул руку в карман, в котором, по совету Вали, лежали собачьи печеньки. Так я пытался приручить Барона Паха к себе, но пес наотрез отказывался хоть что-то у меня брать. Правда в этот раз, он изменил своим привычкам и, продолжая трястись от ярости, сожрал три печеньки, которые я ему дал. На этом я его и оставил, а сам поплелся на кухню, ибо Тамара Васильевна, хоть и не могла меня терпеть, всегда обижалась, если я отказывался послушать её высокопарные речи.


Так прошли три часа. Я осоловел от чая, от разговоров о русских классиках литературы, о запоях Достоевского и житиях святых старцев. Валя тоже клевала носом, а в глазах жены бегали лишь ей одной понятные мысли. Но Тамара Васильевна продолжала вещать, изредка замолкая, если её перебивало злобное ворчание Барона Паха.

Пес, в отличие от нас, бдительности не утратил и внимательно наблюдал за новым врагом из сумрака коридора и если теща увлекалась рассказом и начинала слишком усиленно жестикулировать, то Барон Пах тут же напоминал о себе, изрыгая из маленькой злобной глотки новые проклятья и лязгая моргульскими клычками.

Наконец Тамара Васильевна насиделась и собралась домой. Мы с Валей тут же встрепенулись и скопом ринулись провожать родительницу в коридор. Но там нас всех поджидал сюрприз, ибо Барон Пах решил оставить маленькое напоминание о себе, дабы человечество в нашем лице не расслаблялось.


Теща затряслась, увидев, что в её левом башмаке темнеется что-то странное и пластилиновое, а Валя, охнув, тут же схватила башмак и бросилась с ним в ванную. Я же посмотрел на Барона Паха и, клянусь, увидел на злобной морде бестии, выражение ехидного блаженства. А дальше мы выслушали гневную тираду, что ни одно животное такого себе не позволяло, что эти башмаки видели полы президентского дворца, а стоят они побольше, чем какая-то вшивая злобная шавка. Барон Пах в ответ на эти обидные слова напрягся, и я понял, что в следующий приезд тещу ждет более шикарный сюрприз. Валя без конца шикала. То на меня, пытаясь согнать с моих губ предательскую улыбку, то на Барона Паха, который снова принялся трястись и с ненавистью смотреть на клятый шерстяной носок тещи. Выдохнула она только тогда, когда закрыла за матерью дверь.

- Я в душ и спать, - буркнула она. Мы с Бароном Пахом лишь переглянулись и отправились в комнату, готовить кровать ко сну.


Когда Валя вернулась, я уже лежал под одеялом и был тише мертвой мышки. Жена посопела немного, а потом неожиданно рассмеялась, заставив меня разинуть рот от удивления.

- Капец, а не вечер, - вздохнула она, прижимаясь ко мне. Барона Паха рядом не было, и я рискнул обнять жену. – Ты молодец, Андрюша. Даже не язвил сегодня.

- За меня Пах оторвался. И обосрался, - буркнул я, поглаживая Валю по волосам. – Я читал, что эти псины пиздец какие мстительные. А твоя маман сразу дала понять, что он ей не нравится. Вот Барон и не стерпел такого к себе отношения. Сама же знаешь, как породистые существа друг с другом лаются.

- Ага, - сонно пробормотала Валя и еще раз улыбнулась, когда на кровать кто-то запрыгнул. Маленький, злой и трясущийся. – Пах, иди сюда. Иди ко мне.


Но Барон Пах проигнорировал её и направился в мою сторону, заставив меня напрячься. Вдруг временное перемирие закончилось, когда теща ушла и пес снова начнет надо мной издеваться. Но дальше все пошло не по канону. Теперь Валя открыла от удивления рот, а чуть позже и я, когда до меня дошло, что сделала собака.

Барон Пах молча, но все же чуть трясясь, ибо не мог иначе, плюхнулся на мою подушку, пнув жопой в ухо и проворчав что-то на черном наречии, тяжко вздохнул. Потом он лизнул меня в ухо и, скрутившись в комочек, мгновенно уснул.


- Во дела, - протянула Валя, смотря, как Барон Пах сопит у меня на подушке. – Сам пришел.

- Почуял братюню, - со знанием ответил я и потянулся к псу целыми пальцами, но тот был начеку и до меня донесся маленький вибрирующий рокот, предупреждающий о том, что будет дальше. – Ладно, ладно. Потихоньку будем налаживать отношения. Спокойной ночи, родная.

- Спокойной ночи, Андрюш, - зевнула Валя, поворачиваясь на другой бок. А я не мог уснуть. Рядом сладко сопела жена и злобно вибрировал Барон Пах, состоящий из ненависти на пятьдесят процентов. И только тут до меня дошло, почему пес проявил ко мне дружелюбие.

- Враг моего врага – мой друг, - тихо прошептал я и, дождавшись, привычного злобного рычания Барона Паха, улыбнулся. Глядишь, на следующей неделе, он даст себя погладить. Но не будем торопить события. Всему свое время.

«Барон Пах» Гектор Шульц, Рассказ, Творчество, Текст, Юмор, Длиннопост
Показать полностью 1
125

«Наука»

«Наука». © Гектор Шульц


В темной комнате, освещенной лишь тусклым желтым светом старого торшера, сидели двое. Сидели и молчали, думали о своем, изредка вздыхали, бросая друг на друга задумчивые взгляды. Но каждый из них знал, что рано или поздно разговор состоится. Вот только каким он будет, не знал никто.


- Тысячи мыслей в голове. С чего бы начать? – тихо и, как бы спрашивая себя, произнесла статная и зеленоглазая.

- С чего-нибудь простого, - робко ответила маленькая, худенькая, смотря на статную большими голубыми глазами, светящимися от восторга и безграничного уважения. – Вы же столько всего знаете, прожили долгую жизнь. Каждое ваше слово для меня словно редчайшая драгоценность.

- Ты мне льстишь, - улыбнулась зеленоглазая, но в её голосе проскользнуло удовольствие. Слова маленькой пришлись по душе. – Ладно. Урок первый. То, что ты должна запомнить на зубок.

- И что же? – осторожно поинтересовалась голубоглазая, когда пауза затянулась.

- Будь гордой! – с нажимом ответила статная, блеснув белоснежными зубами. Она тихо рассмеялась, увидев удивление, и склонила голову. – Что тебя так удивило?

- Как это? Ну, быть гордой?

- Быть гордой, значит не бежать по первому зову любого человека, сшибая все на своем пути, - пояснила зеленоглазая. – Тебе следует показать, что у тебя есть гордость. А гордые никогда не идут на первый зов, какие бы блага он ни сулил. Дорогие подарки, роскошная еда, ласки и любовь – гордость перед этим не склоняется. Если тебя зовут, значит это им нужно твое общество, а не тебе. Пусть приходят на поклон сами.

- Пусть сами приносят дары?

- Именно, дитя, - улыбнулась статная. Её глаза сверкнули изумрудным огнем и тут же погасли. – Они принесут тебе дары, будут лебезить перед тобой, но ты должна быть гордой. Осмотри все внимательно и реши, достоин ли тот человек твоего внимания. Ты можешь сделать шаг, но остальные десять шагов должен сделать тот, кому нужно твое внимание. Понимаешь, о чем я говорю?

- Кажется, да, - вздохнула голубоглазая с почтением смотря на статную.


- Урок второй, дитя. Ты можешь быть ласковой и великодушной, но не забывай о гордости. Видишь ли, тот, кто получает слишком много твоего внимания, в итоге пресыщается им. И приходит равнодушие вместо радости, когда ты удостаиваешь ничтожных своим обществом. Иной раз полезно вместо добра показать тьму. А вместо теплой улыбки острый звериный оскал. Особенно, когда твое внимание попытаются получить силой. Для этого мы и носим при себе эти острые кинжалы. И тогда, когда ты вновь придешь на зов, ты не увидишь равнодушия. Ты увидишь радость и счастье от того, что ты снизошла до их просьб. Недостижимое всегда прекраснее того, что находится под рукой. Будь рядом, но не слишком близко. И радуй их своим обществом только в особенные моменты.

- Надо показать им всю ценность этого мига, - задумчиво кивнула маленькая, прищурив глаза.

- Верно. Ты схватываешь на лету, - вновь улыбнулась статная. – Урок третий. Не менее важный, чем первые два. Ты всегда должна быть прекрасной. Нет ничего хуже, когда одна из нас похожа на драную подстилку. Другие? Возможно. Но не мы. Любая поза, даже когда ты наедине с собой, должна быть изящной и прекрасной. Лишь черни позволительны вульгарные позы, но не нам. Помни о гордости, дитя. И красоте. Если ты лежишь, то исключительно благородно, подчеркивая все свои достоинства. Если приводишь себя в порядок, то исключительно грациозно, насколько это возможно. Любое твое действие должно быть преисполнено красоты и благородства. Только тогда ты начнешь замечать, как меняется их отношение к тебе. Они будут восторгаться каждым твоим движением, рукоплескать, когда ты посмотришь на них, и будут жаждать услышать твои песни.

- Они будут радоваться, если я одарю их своей милостью. И будут восторгаться моей красотой.

- Да, - кивнула статная и её взгляд похолодел. – Урок четвертый. Мы питаемся исключительно деликатесами. Черствый хлеб и тухлая вода для черни и тех, о ком я расскажу позже. Как бы ни был силен твой голод, ты всегда должна быть гордой. Мы едим медленно, неспешно, нас не заботит ничего. Мы наслаждаемся едой, если эта еда достойна нас.

- И я не должна стесняться, если еда придется мне не по вкусу? – спросила голубоглазая, затаив дыхание.

- Ты должна демонстративно показать, что ешь только самое лучшее, - отрезала статная. – Помои для черни, а наш стол должен ломиться от деликатесов. Помни о красоте, дитя. Даже обычный прием пищи должен восхищать тех, кто жаждет твоего внимания.


- Вы обмолвились о том, что расскажете мне еще о ком-то.

- Да, - скупо, кивнула зеленоглазая, презрительно наморщив нос. – С ними ты тоже столкнешься, рано или поздно, но столкнешься.

- Какие они? Я их никогда не видела.

- Шумные, грязные, бестолковые. В их крови нет гордости, нет благородства. Они импульсивны, порой беспричинно злы или радостны. И многие из них сразу же бегут на любой зов, забыв обо всем на свете. Целыми днями они валяются в грязи, на полу, на диванах. Везде, где им хочется. Они радуются, если им дают объедки, и готовы целовать руки тех, кто швырнет им эти объедки. Конечно, среди них тоже попадаются достойные личности. Но их очень мало. Основная масса именно такая, как я уже сказала ранее. Мы недолюбливаем друг друга и не зря. Их раздражает наша гордость, а нас их образ жизни, но иногда нам приходится не только сталкиваться с ними, но и жить рядом продолжительное время. Порой и всю жизнь.

- Всю жизнь?! – ахнула маленькая.

- Всю жизнь, - улыбнулась статная. – Но тебе нечего бояться. Ты та, кто ты есть. Запомни то, что я тебе сказала. Пропитайся этой наукой и пусть каждое мое слово проникнет в твое сердце.

- Это все?

- Почти, - слабо кивнула зеленоглазая. – Остался еще один урок. Главный. В твоей жизни будет много людей. Хороших и плохих, радостных и грустных, молчаливых и болтунов. Но когда-нибудь появится тот человек, которого ты полюбишь. Полюбишь всем сердцем и душой, дитя. Прикосновения его пальцев будут для тебя самой желанной лаской, ты будешь извиваться, когда он начнет тебя ласкать. И тебе захочется петь только ему, захочется спать только с ним, и играть только с ним. Все остальное перестанет существовать.

- А как же гордость?

- Гордость… Она никуда не денется, - вздохнула статная. – Но и она пасует перед любовью, дитя.

- У вас был такой человек в жизни?

- Да. Был. Я любила его, а он любил меня. Баловал меня дорогими игрушками, но я жаждала лишь одного. Его прикосновений, слушать его голос и, прижавшись к груди, наслаждаться размеренным стуком его сердца, - в голосе зеленоглазой мелькнула грусть. И тут же исчезла. – Обычно именно те, кого мы любим, провожают нас в последний путь, но иногда бывают исключения.

- Вы проводили его?

- Да. Проводила, - улыбнулась статная, посмотрев в окно.

- И больше никого не полюбили?

- Нет. Мы любим только раз и на всю жизнь. Моя жизнь почти закончилась, а твоя только начинается. Когда-нибудь и ты познаешь любовь, дитя. И ты поймешь, что значили мои слова, - она вздохнула и, услышав скрежет в замочной скважине, еще раз улыбнулась. – Пошли. Пора тебе кое-что показать.


*****


Розовощекий паренек вошел в прихожую, поставил на пол пакет с продуктами и, чихнув, включил свет. Он вздрогнул, увидев, как в гостиной загорелись два зеленых огонька, а потом рассмеялся, когда в прихожую грациозно вошла старая персидская кошка с огромными зелеными глазами, за которой смешно семенил маленький и тощий голубоглазый котенок.


- Уже подружились? – хмыкнул паренек, присаживаясь на колени. Зеленоглазая кошка, не дойдя до него двух шагов, плюхнулась на пол и внимательно посмотрела на котенка, который внимательно наблюдал за ней. Паренек ехидно улыбнулся и, приблизившись, ласково почесал кошку за ухом, заставив тихо замурчать. Потом он удивленно поднял бровь, когда котенок поступил точно таким же образом и улегся неподалеку. – Вижу, что не только подружились, но и некоторыми привычками поделились.


Паренек осторожно взял котенка на руки и слабо вздохнул, когда тот принялся мурлыкать и от удовольствия зажмурил глаза. На миг ему показалось, что в глазах старой бабушкиной кошки промелькнуло одобрение, но он тряхнул головой и еще раз рассмеялся.


- Ладно. Пойдем, покормлю вас. Тебе, Люси, как обычно твой любимый паштет. Кроме него ты вообще ничего не ешь. Эх, завтра Лена и Лорда с дачи привезет. Надеюсь, что и с ним подружитесь, - буркнул он и, взяв пакет в свободную руку, направился на кухню, прижимая к груди мурлыкающего котенка. Старая кошка блеснула зелеными глазами и, подняв хвост трубой, величаво двинулась за ним.

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: