914

Хождение

Как отмечал Л. Н. Толстой в своих дневниках: «Первые мои попытки хождения в народ закончились обидной неудачей».

Летним днём 1868 года Лев Николаевич распорядился собрать всю дворню мужского пола. Придирчиво оглядев каждого, он остановил свой выбор на водовозе. Отведя того в покои, Толстой велел опешившему мужику раздеться до исподнего. Затем, собрав одежду, кликнул кухарку и приказал как следует отстирать платье.

Наутро, одетый в водовозовские нанковые кафтан и порты, неловко ступая ногами в лаптях, Лев Николаевич сел в телегу и, провожаемый недоумёнными взглядами прислуги, тронул лошадь. Та, вяло помахивая хвостом, понуро затрусила по пыльной дороге. Проехав несколько вёрст, Толстой бросил вожжи, надвинул на глаза шапку и лёг на спину. В небе перекликались жаворонки, пахло гречишным цветом и сухой травой. Лев Николаевич задремал.

Проснулся он от лая собак. Лошадка, видимо повинуясь укоренившейся привычке, стояла у коновязи постоялого двора. Толстой потянулся, грузно слез с телеги и, поднявшись по ступеням крыльца, открыл дверь. Больно ударившись в тёмных сенях о притолоку, он, сделав несколько шагов, оказался в неожиданно большом и светлом зале. Там за длинным, от стены до стены, столом пятеро мужиков ели из чугуна кашу.

— Хлеб да соль, — степенно, чуть нараспев произнёс Лев Николаевич и, стянув шапку, поклонился. К его удивлению, никто на приветствие не ответил, лишь один из едоков пробормотал что-то невнятное. Помявшись, Толстой присел на скамью, и, спросив у мальчишки-полового щей, стал прислушиваться к беседе. Мужики лениво переговаривались о ценах на гвозди, беззлобно браня некого купца.

— Откуда путь держите? – доброжелательно поинтересовался Лев Николаевич у соседа.

— Тебе почто? – недовольно буркнул тот, не поворотив головы.

Толстой собрался было вспылить, но вспомнив о своём инкогнито, вовремя прикусил язык.

— Хлеб да соль, православные, — возник в сенях новый гость.

Вошедший был молод, невысок ростом и глуповат лицом. Однако мужики немедленно прекратили трапезничать.

— Подсаживайся, добрый человек.

— Просим к нам.

— Тот не худ, кто хлеб-соль помнит, — загалдели голоса.

Гость, ухмыльнувшись, сел во главе стола, стребовав себе рыбного пирога и кваса.

— Откуда будете? – поинтересовался он.

— Фроловские мы. С ярмарки едем. Товар продали, а гвоздей так и не добыли, — перебивая друг друга, зачастили мужики.

Гость, лениво ковыряя в пироге, вполуха слушал, изредка сочувственно качая головой. Затем, не доев, он осушил кружку кваса, встал, и, бесцеремонно оборвав беседу, бросил, — Бывайте, мужики.

— Это кто ж такой был? – сгорая от любопытства, шёпотом спросил Лев Николаевич у своего соседа.

— Проезжий, кто ж ещё.

— Знакомец ваш? – не отставал Толстой.

— Да, откуда? – рассердился сосед. – Однако ж, сам видишь, человек не простой.

— Не здешний я, — простонал Лев Николаевич. – Из Бессарабии переселённый. Объясни, мил человек, чем он от нас отличен.

— Дремучий у вас, видать, народ живёт, — вздохнул мужик. Но, сжалившись над Толстым, продолжил. – Рубаху его приметил? Ворот шёлковой нитью расшит, а пуговка перламутровая. Это раз. Порты плисовые. Это два. А обут во что? В сапожки яловые. Это, дед, что означает?

— Что? – беспомощно заморгал Толстой.

— Тьфу, – плюнул сосед. – Крепко на ногах стоит, значит! И умом, стало быть, не обижен. С таким за столом посидеть не зазорно и словом перекинуться почётно. Эх ты, лапоть старый.

Лев Николаевич покраснел и больше вопросов не задавал.

Вернувшись в усадьбу, он немедленно обзавёлся новёхонькими штанами серого сукна, юфтевыми сапогами и голубой ситцевой рубахой с перламутровыми пуговицами.

«Сложен и многотруден был мой путь к душе российского мужика, но пройдя его от начала до конца, заслужив доверие, расположив к себе, я смог припасть к бесценному источнику народной мудрости» — записал Лев Николаевич в дневнике через неделю.

Дубликаты не найдены

+122
Любил, бывало, граф Толстой выйти утром в поле, перекреститься, да и пойти косой махать! А мужики стоят и смотрят: чего это барин капусту косит? А хрен его, благородного, разберёт!
раскрыть ветку 2
+14

С детства дед на Толстого смахивал:

С виду барин, а нрав простой.

Хоть в рубахе, хоть под рубахою —

Просто вылитый Лев Толстой.


Оба бегали необутыми,

Проявляя веселый нрав.

Гувернантки их часто путали:

Бац линейкой, а это — граф.


И с войны возвратились целыми,

Близнецы, на один портрет.

Англичане из пушек целились:

Бац в Толстого, а это — дед.


Как, бывало, пройдут деревнею —

Чисто братья, от сих до сих.

Только Софья, одна, Андреевна

В мелочах различала их.


Граф учил мужиков за партами

И махал на лугу косой.

Дед с князьями сидел за картами

И всегда уходил босой.


Граф за тыщу купил имение,

Стал рассеянным — спасу нет:

Написал роман «Воскресение»,

«Понедельник» — исправил дед.


Каб дожил он до нашего времени,

Был и внуку бы свой интерес...

Ах, зачем же за Анной Карениной

Он под поезд тогда полез.


(С) Борис Брайнин

+20

Лев Толстой очень любил детей, и все ему было мало. Приве-

дет полную комнату, шагу ступить негде, а он все кричит: «Еще!

Еще!» 

+157
Почём мужики должны были знать, что он Лев Толстой, коли он нарядился, как хуй простой?!
+38
Иллюстрация к комментарию
раскрыть ветку 3
+17
Блин. Как я этого раньше не замечал? Это ж сколько хуев видела моя училка по русскому и литературе?) и так на каждом уроке.
раскрыть ветку 2
+15

Насчёт училки поподробнее. Вы ей сами показывали или заставляла?

раскрыть ветку 1
+19

Встречают по одежке:)

раскрыть ветку 1
+14

Проводили тоже не очень хорошо

+15
Ничего не поменялось с тех времён. Одно время по работе вынужден был полтора года ходить в костюме с галстуком, дресс код мать его. Куда не зайдешь - все тебе чуть ли не жопу лижут, особенно в госучреждениях. А заходишь в старых джинсах и футболке - всем на тебя похуй.
раскрыть ветку 1
+16
Проверяющий, мать его. Или из центрального офиса, стукач.
+7

Хорошая сказка, спасибо.

+7
Летним днём 1868 года Лев Николаевич распорядился собрать всю дворню мужского пола. Придирчиво оглядев каждого, он остановил свой выбор на водовозе. Отведя того в покои, Толстой велел опешившему мужику раздеться до исподнего.
вспомнился анекдот;
За неимением горничной барин ебал дворника.
+3

Ох, хорошо!

+1

Какой нахрен "дед" в сорок лет ?  Это же не средние века, а конец девятнадцатого века.

раскрыть ветку 5
+3

В 19-ом веке мужик за сорок уже и был дедушкой)) а ближе к 70-ти уважительно - стАрец!

раскрыть ветку 3
+7

Вот его фото в 1868 году. Дед ?

Иллюстрация к комментарию
раскрыть ветку 2
-2
Нуууу как бы да.так и было.в 40-уже дед
-7

@WolfWhite, @alya130666, @Lipotika Олифантоф

раскрыть ветку 43
+2

Да ну нахуй, теперь и эти, вместе с "Котобус", "Роман Седов", "Пятничные рассказявки" - это что за разжижение мозга ?

Народ совсем на теги не подписывается теперь ?

Ещё раз - господа вы поднасираете самому ресурсу, ваши мусорные коменты с призывами заебали, а под тоннами @ - нет места оригинальным коментам, ссылкам, высказыванию мнений. Я так в серию про дракона перестал в коменты заходить, там же одни призывальщики живут, хуй чё дельное увидишь.

раскрыть ветку 5
+4
Ну выложи оригинальный комент. Где он? Покажи. Пост вам они никак не мешают читать, а мы не обязаны потакать вашим желаниям. Мало ли чего вы тут хотите видеть, не нравится выйдите. Вы нам тоже не нравитесь, но это общий сайт.
+3

На данный момент коментариев с призывом - 4, коментариев от @HeRcbITb - 7.

Островатые и не очень шуточки: около 10. Вот идите пожалуйста в остальные 34 (на данный момент времени) и обсуждайте хоть хуи, хоть дед/не дед, хоть фемок, хоть текст.

-1
Здравствуй здравствуйте, спасиьо3за ваше участие, просто сверните нашу ветку комментариев, спасибо за ваше участие
раскрыть ветку 2
+1
@Darckman111 @Nod32 @jugry @Hou3 @amitdima Олифантофф
раскрыть ветку 4
+2
+2

@CAHR, @ffirewalls, @arexard, @SCP1715RU, @publicvoid... Олифантофф.

+1
@Dezmond1, @sekretteni, @natadav, @SandyBoy, @dredom олифантофф
+1

@crazzzybeee, @Horiv18, @rastafa, @Swink, @DeriBryu. Ребят, отпишитесь те кто жив, пожалуйста.

+1
раскрыть ветку 1
+1
+1
раскрыть ветку 1
+1
@MAX889, @SedoyYozh, @dergon, @Mr.Kotan, @Racer39627, если вас сюда уже звали то извиняйте, ваш призыватель в отпуске, а я задалбался проверять каждый пост.
+1
0
раскрыть ветку 1
-8
ещё комментарии
ещё комментарии
раскрыть ветку 7
ещё комментарии
0

встречают по одежке. и тогда и сейчас. ну и по машине еще

0
Штирлиц почти спалился
0

Хороший рассказец.:)))

0
В имении Ясной Поляне
Жил Лев Николаич Толстой
Он мяса вовсе не кушал,
Ходил по деревне босой.

Жена его, Софья Андревна,
Напротив, любила поесть,
Ходила с кнутом по деревне,
Хранила дворянскую честь

Кухарка Толстых Анастасья
Однажды зашла в сеновал,
Случилось такое несчастье-
Её граф изнасиловАл

Вот так разлагалось дворянство,
Вот так разлагалась семья,
И как результат разложенья
На свет появился и я.

Я родственник Левы Толстого,
НезаконнорОжденный сын,
Подайте, подайте граждАне,
В живых я остался один
0
С той поры и пошло стремление соответствовать, подражать и выглядеть не хуже и купить себе первым айфон. Встречают по одежке, эвона как.
0

смешно

-7
Ага, я тут тоже самое запостил, да покороче. Набежали фемки и просто успешные и давай кокококо про то какие они сообразительные и да не встречают по одёжке.
раскрыть ветку 4
+2

Откуда на Пикабу фемки, окстись, окаянный.

раскрыть ветку 3
-1
Есть. Забегают иногда, редко и по одиночке зачастую.
Помню, как однажды рад. фемки решили на пикабу свою пропаганду пустить (так и написали: мы пустим по пикабу пропаганду феминизма), и стали лезть сюда. Так мы их всех из минусомётов перестреляли.
раскрыть ветку 2
ещё комментарии
0

Лукьяненко использовал такой же прием в своей книге. Не помню название, где шпаги и космические корабли.

раскрыть ветку 3
+6
Бороздят просторы вселенной?
раскрыть ветку 1
+3
Иллюстрация к комментарию
+1
Не шпаги, а атомарные мечи
Похожие посты
328

Какими словами Лев Толстой Петра Первого ругал

Известно, что Николай II очень не любил Льва Толстого.


А знаете, почему? Потому что ничего не мог сделать с его всенародной популярностью и моральным авторитетом. Знаменитый издатель Алексей Суворин так и писал в своем дневнике:


«Два царя у нас: Николай второй и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой несомненно колеблет трон Николая и его династии».

Какими словами Лев Толстой Петра Первого ругал История, Литература, Лев Толстой, Николай II, Петр I, Екатерина II, Цитаты, Длиннопост

Карикатура с изображением "двух царей".


Насчет династии - абсолютная правда.


Об этом обычно не рассказывают учителя на уроках литературы, но династию Романовых наш классик всемирной литературы ненавидел прямо-таки лютой ненавистью.


Вот в каких выражениях Лев Толстой отзывался о царствующей династии:


"С Петра I начинаются особенно поразительные и особенно близкие и понятные нам ужасы русской истории.


Беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса зверь 1/4 столетия губит людей, казнит, жжет, закапывает живых в землю, заточает жену, распутничает, мужеложествует, пьянствует, сам, забавляясь, рубит головы, кощунствует, ездит с подобием креста из чубуков в виде детородных членов и подобиями Евангелий — ящиком с водкой славить Христа, т. е. ругаться над верою, коронует бл@дь свою и своего любовника, разоряет Россию и казнит сына и умирает от сифилиса, и не только не поминают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников ему.

Какими словами Лев Толстой Петра Первого ругал История, Литература, Лев Толстой, Николай II, Петр I, Екатерина II, Цитаты, Длиннопост

После него начинается ряд ужасов и безобразий подобных его царствованию, одна блудница за другой бесчинствуют на престоле мучает и губит народ и заставляет одних мучить других и воцаряется без всяких прав на престол, мужеубийца, ужасающая своим развратом блудница, дающая полный простор зверства своим переменяющимся любовникам.


И все ужасы — казни, убийство мужа, мучения и убийство законного наследника, закрепощение половины России, войны, развращение и разорение народа, все забывается и до сих пор восхваляется какое то величие мудрость, чуть не нравственная высота этой мерзкой бл@ди. Мало того, что восхваляют ее, восхваляют ее зверей любовников.

Какими словами Лев Толстой Петра Первого ругал История, Литература, Лев Толстой, Николай II, Петр I, Екатерина II, Цитаты, Длиннопост

То же с отцеубийцей Александром. То же с Палкиным. Все забыто. И выдуманы несуществующие доблести и заслуги для отечества".


Лев Толстой, Полное собрание сочинений, М., 1936, т. 26, С. 568.

____________________

Это отрывок из моей книги "Служба забытых цитат".

Моя группа во ВКонтакте - https://vk.com/grgame

Моя группа в Фейсбук - https://www.facebook.com/BolsaaIgra/

Моя страница на "Автор.Тудей" - https://author.today/u/id86412741

Показать полностью 2
447

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы

#авторский_челлендж

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж

Кто же не слышал про Льва Николаевича Толстого? Этого гиганта русской классики, оставившего колоссальный след в мировой литературе и... истории, но об этом позже.


Однако, о его жене известно значительно меньше, а ведь на её плечи легло столько испытаний и трудностей, что более героической женщины тяжело найти. Ведь Лев Николаевич сам по себе был непростой человек, а всё осложнялось тем что он был писателем-гением, философом, идеалистом и филантропом (Тони Старк нервно курит в сторонке, кстати, да, "плейбоем" Лев Николаевич тоже был). Они прожили вместе полвека! И, пусть любовь и была в их жизни, возможно и до самого конца, но сложностей было больше. Не даром говорят, что брак - это тяжёлый труд и вторая работа. Софья Андреевна яркий тому пример, с честью выдержавшая всё!


Так что темой моего очередного словоблудия будет не только Лев Николаевич, но и его жена. Но обо всём по порядку. Лев Николаевич родился раньше, так что сначала о нём.


И так, начнём с того, что Лев Николаевич родился 28 августа 1828 года в Крапивенском уезде Тульской губернии, в наследственном имении матери — Ясной Поляне. Был четвёртым ребёнком в семье. Мать умерла в 1830 году от «родовой горячки», как тогда говорили, через полгода после рождения дочери, когда Льву не было ещё 2 лет (Кстати, что касается его жизни и родственников, в "Войне и мире" масса "пасхалок" на эту тему, что достойно отдельного поста). Вскоре умер и отец. Сиротами занялись дальние родственники, бывшие... Мягко говоря "прогрессивных взглядов": «Добрая тётушка моя, — рассказывает Толстой, — чистейшее существо, всегда говорила, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтобы я имел связь с замужнею женщиною», что, судя по всему наложилось на его восприятие и разгульный образ жизни в дальнейшем.


Между тем, он страстно желал блистать в свете. Но мешала его непривлекательность и застенчивость. Тут то можно только восхищаться тем, как он преодолел это и в дальнейшем исполнил эту свою мечту (его ранние произведения прекрасно иллюстрируют это). И ещё один интересный факт: он вёл дневник, в котором отмечал цели и задачи по самосовершенствованию, а так же успехи и неудачи в их выполнении (неудач было, увы, значительно больше). Примерно в это же время, в 16 лет, у него случается радостное событие - родилась его будущая жена. Правда об этом счастье он ещё не знает.


Примерно в 19 лет он уезжает в доставшуюся ему по наследству Ясную Поляну, где пытается переосмыслить своё отношение к крестьянам. Через пару лет он жил в Москве, и в пух и прах проигрывался в карты (ещё одна отсылочка к "Войне и миру"), кутил и охотился. Из положительного же Толстой увлекался музыкой и даже позднее написал «Крейцеровую сонату».

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж

Если бы он так продолжал, неизвестно к чему это бы привело. Из этого порочного круга его вырвал брат Николай, позвавший его с собой на военную службу на Кавказ. Лев не хотел расставаться с приятным образом жизни, но очередной крупный проигрыш заставил его согласиться. Вообще-то Николай позитивно влиял на брата, что отмечают все биографы Льва Николаевича.


Разительно отличалась новая жизнь на службе от прошлой, полной увлечений. Именно к этому времени (1850-1856) относится твёрдая писательская деятельность, замеченная многими известными писателями и критиками того времени. В письме И. С. Тургеневу Некрасов отметил: «Это талант новый и, кажется, надёжный». Позже в своем дневнике Толстой называет кавказский период «мучительным и хорошим временем», отмечая, что никогда, ни прежде, ни после, не доходил до такой высоты мысли. «И все, что я нашел тогда, навсегда останется моим убеждением», — писал он впоследствии.


А как же он служил? Служил отлично! Сражался с Шамилём, отличался храбростью и бесстрашием. Однажды его чуть не убило ядром. Он даже должен был быть награждён Георгиевским крестом, но отказался от него в пользу простого солдата, посчитав что улучшение жизни даже одного выше его тщеславия! Так же участвовал в Крымской Войне, нескольких сражениях, в том числе при Чёрной. Был в осаждённом Севастополе на передовой, при этом умудрялся писать рассказы, ставшие хитом того времени, дошедшие даже до императора Александра III, который велел беречь даровитого офицера.


Так же за оборону Севастополя Толстой был награждён орденом Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» (За нахождение во время бомбардирования на Язоновском редуте четвёртого бастиона, хладнокровие и распорядительность), медалями «За защиту Севастополя 1854—1855» и «В память войны 1853—1856 гг.». Впоследствии его наградили двумя медалями «В память 50-летия защиты Севастополя»: серебряной как участника обороны Севастополя и бронзовой как автора «Севастопольских рассказов».


От такой репутации храброго и даровитого офицера, казалось бы, можно ожидать далеко идущую карьеру... Но не тут то было! Лев Николаевич не смог сдержаться и не написать несколько песен, больно отдавивших мозоли целой плеяде важнейших генералов и прочих деятелей Крымской войны. Он направлен в Петербург, где дописал "Севастопольские рассказы", прочно укрепив его репутацию представителя нового литературного поколения. Тогда же, в 1856 году он заканчивает военную службу в звании поручика.

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж

Радушно встретили его в столице. Близко он сдружился с Тургеневым, с которым даже жил в одной квартире! Тепло его встретили и прочие литераторы, такие как Н. А. Некрасов, И. С. Гончаров, И. И. Панаев, Д. В. Григорович, А. В. Дружинин, В. А. Соллогуб, с которыми он так же быстро подружился. Однако, вскоре «люди ему опротивели, и сам он себе опротивел» — и в начале 1857 года он отправился в Гран-тур, путешествие по Европе. Побывав в Париже его ужаснул культ Наполеона «Обоготворение злодея, ужасно», но в то же время восхищал дух свободы, музеи и балы. Ужасным событием стало присутствие на гильотинировании, заставившее его покинуть столицу Франции.


Пребывание там хорошо описал Тургенев: «Действительно, Париж вовсе не приходится в лад его духовному строю; странный он человек, я таких не встречал и не совсем понимаю. Смесь поэта, кальвиниста, фанатика, барича — что-то напоминающее Руссо, но честнее Руссо — высоконравственное и в то же время несимпатическое существо».

Общее впечатление от посещения других посещённых стран (Германии, Англии, Швейцарии, Италии), было большей частью удручающем из-за резкого контраста богатства и бедности (см. рассказ "Люцерн"). Впрочем, охоты он не забывал. Любопытным фактом является то, что примерно тогда же, 22 декабря 1858 года он едва не погиб на медвежьей охоте, что подтверждает, что он далеко не ограничивался писательской деятельностью.


От женского общества Лев Николаевич, конечно, также не отказывается. В 1856-1858 годах он задумывается о женитьбе. Около полугода длился его роман с Валерией Арсеньевой, закончившийся в начале 1857 года. Дольше всех после неё Толстой состоял в отношениях с Е. Ф. Тютчевой (до сентября 1858 года). Однако, представительниц крестьянства он тоже не обходил стороной, чему в пример роман с крестьянкой Аксиньей Базыкиной (у них был внебрачный сын Тимофей, служивший кучером законных детей Льва Николаевича).


Большей пользой для него закончилось второе путешествие по Европе, где он старался вникнуть в прогрессивные мысли по поводу народного образования и повышения грамотности простых рабочих. Он встречался с самыми передовыми людьми того времени (Диккенс, Бертольд Ауэрбах, Дистервег, Герцен и пр.). Тогда же он серьёзно поссорился с Тургеневым, едва не дойдя до дуэли! И на 10-12 лет (вплоть до написания "Войны и мира") ушёл в тень литературы, поддерживая дружбу лишь с Фетом. Так же тяжёлым ударом стало и то, что во время путешествия практически у него на руках умер его брат Николай. Это всё в совокупности ввергло его в депрессию и ему порекомендовали поехать в Самарскую губернию для модного тогда кумысолечения. Там, с мая 1862, он жил в юрте, пил кумыс и чай, ел баранину, загорал, играл в шашки. «Тоска и равнодушие прошли, чувствую себя приходящим в скифское состояние, и всё интересно и ново… Ново и интересно многое: и башкиры, от которых Геродотом пахнет, и русские мужики, и деревни, особенно прелестные по простоте и доброте народа».


Его душевное состояние пошло на поправку, и он уехал в Ясную Поляну. В августе 1862 года к нему заехали в гости супруги Берс с детьми. С юношеских лет Толстой был знаком с Любовью Александровной Иславиной, в замужестве Берс (1826—1886), любил проводить время и играть с её детьми. Когда дочери выросли, он хотел жениться на старшей, долго думал, но выбрал среднюю, Соню (как там говориться, жену надо вырастить и воспитать?). 16 сентября того же года Толстой сделал Софье Андреевне предложение, предварительно признавшись во всех своих добрачных любовных похождениях и грехах молодости ("Лучше всегда говорить правду!" -как говаривал мой семнадцать раз женатый дед). Через неделю, 23 числа, состоялась их свадьба. Ей было 18, ему 34.


Давняя задумка о женитьбы осуществилась. Род невесты был довольно знаменитый. Её предком был фаворит Екатерины II (и попутно (или скорее благодаря) первый министр народного просвещения Российской империи (1802—1810)) Граф Пётр Васильевич Завадовский. Отец действительный статский советник Андрей Евстафьевич Берс (1808—1868), происходивший по отцу из немецких дворян. Плюсом было то, что через её отца он стал родственником Тургеневых. Софья Андреевна имела хорошее домашнее образование. В 1861 году сдала экзамен на звание домашней учительницы в Московском университете, причём выделилась русским сочинением на тему «Музыка». Но выгоды от брака казались ничтожными в сравнении со счастьем, которое охватило обоих «Неимоверное счастье… - как писал об этом сам Толстой, - Не может быть, чтобы это всё кончилось только жизнью».


И прочие тоже замечали: "Она — прелесть хороша собою вся. Здраво умна, проста и нехитроумна — в ней должно быть и много характера, то есть воля её у неё в команде. Он в неё влюблен до Сириусов. Нет, всё ещё не успокоилась буря в его душе — притихла с медовым месяцем, а, там наверно, пронесутся ещё ураганы и моря сердитого шума." Как в воду глядели. В дальнейшем, новые взгляды Льва Николаевича по поводу собственности внесли разлад в их отношения, но, что удивительно, хотя Софья Андреевна и не принимала его взглядов, всё равно понимала его! Она понимала что он встал на новый уровень нравственной и человеческой высоты! "…Он ждал от меня, бедный, милый муж мой, того духовного единения, которое было почти невозможно при моей материальной жизни и заботах, от которых уйти было невозможно и некуда. Я не сумела бы разделить его духовную жизнь на словах, а провести её в жизнь, сломить её, волоча за собой целую большую семью, было немыслимо, да и непосильно."

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж

Тащить на себе семью приходилось большей частью ей. А семья была не маленькая, 9 сыновей и 4 дочери (кстати, сейчас потомков около 350 в 25 странах мира)! За первые 30 лет супружеской жизни она была беременна в общей сложности около 10 лет! А помимо того она была переписчицей (она несколько раз переписывала "Войну и мир"! Тут прочитать непросто, а переписать, да ещё и несколько раз...), переводчицей, секретарём... Как писал о ней Пастернак: «…Она во многих отношениях была крупным, выдающимся человеком — в пару Льву Николаевичу… Софья Андреевна сама по себе была крупной личностью». Она и сама писала детские рассказы, мемуарные очерки. Вела дневник, увлекалась живописью, музыкой, фотографией, была разносторонним человеком, широких интересов.


Вот как она сама писала: "Этот хаос бесчисленных забот, перебивающих одна другую, меня часто приводит в ошалелое состояние, и я теряю равновесие. Ведь легко сказать, но во всякую данную минуту меня озабочивают: учащиеся и болящие дети, гигиеническое и, главное, духовное состояние мужа, большие дети с их делами, долгами, детьми и службой, продажа и планы Самарского именья…, издание новое и 13 часть с запрещённой «Крейцеровой сонатой», прошение о разделе с овсянниковским попом, корректуры 13 тома, ночные рубашки Мише, простыни и сапоги Андрюше; не просрочить платежи по дому, страхование, повинности по именью, паспорты людей, вести счёты, переписывать и проч. и проч. — и всё это непременно непосредственно должно коснуться меня." И ещё: "…Пусть люди снисходительно отнесутся к той, которой, может быть, непосильно было с юных лет нести на слабых плечах высокое назначение — быть женой гения и великого человека". Мне на ум приходит одна картина, отражающая моё впечатление от всего этого ужаса...

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж

Однако, вернёмся к Льву Николаевичу. Приехав из своей второй поездки по Европе, он начал социальный эксперимент по созданию новаторской школы, отличной даже от прогрессивной по тем временам немецкой новейшей модели, основанной на строгой дисциплине. Лев Николаевич создал школу, в которой учились все, от крестьянских детей, до дворянских отпрысков. Уроки проходили так, чтобы не заставлять детей, а заинтересовать их, так что они могли учиться как и когда хотят, парт не было, сидел кто и как хотел. Основой обучения был индивидуальный подход к каждому ученику. Преподавал (причём успешно!) Толстой сам, помогали ему несколько учителей. Самое забавное, что он так далеко ушёл вперед, что никто его не понимал и все считали его консерватором... Из-за нападок на новаторские методы обучения, которые казались ему неправильными! Жаль, но рождение своих детей, работа над "Войной и миром" остановили этот прогресс в образовании. Впрочем, жалеть ли, если написание этого произведения стало триумфом его творчества, шедевром, навсегда обессмертившему его имя (с чем, наверняка не согласятся многие школьники)?

— Краткость — сестра недостатка словарного запаса, — любил объяснять Лев Николаевич Толстой Антону Павловичу Чехову. Шутка=)


Так же, в 1861 году отменили крепостное право. Его назначили посредником, однако, в отличии от самых прогрессивных умов России, считавших что крестьянство, будучи "младшим братом" необходимо поднять до их уровня, Толстой наоборот считал, что крестьянство и есть тот идеал, к которому нужно стремиться, чем вызвал недовольство многих.


Толстой в июле 1866 года стал свидетелем смертной казни недалеко от своего имения, что серьёзно отразилось на нём, так как он пытался заступиться, спасти осуждённого: «Случай этот имел на всю мою жизнь гораздо более влияния, чем все кажущиеся более важными события жизни: потеря или поправление состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей».


А в 1882 году он участвовал в переписи населения Москвы, выбрав самый сложный и убогий участок с ночлежкой, где жили самые бедные и отчаявшиеся люди. Он думал, что участие в этом поможет взглянуть обществу как будто в зеркало. «Я предлагал воспользоваться переписью для того, чтобы узнать нищету в Москве и помочь ей делом и деньгами, и сделать так, чтобы бедных не было в Москве».


К периоду 1870-хгодов относится новый тяжёлый этап в жизни великого писателя. Он начал задаваться вопросами.

«Ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии — 300 голов лошадей, а потом?»;

«Ну, хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, — ну и что ж!»;

«Воспитывать детей? А зачем?»;

«О том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: а мне что за дело?»;

«Я почувствовал, что то, на чём он стоял, подломилось, что того, чем он жил, уже нет»;

«Я, счастливый человек, прятал от себя шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами в своей комнате, где я каждый день бывал один, раздеваясь, и перестал ходить с ружьём на охоту, чтобы не соблазниться слишком лёгким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал, чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от неё и, между тем, чего-то ещё надеялся от неё».

Он ударился в религию, стал изучать не только христианство, но и другие конфессии. Естественным продолжением стало его желание отринуть все блага мира. Вот тут его жена и начала испытывать самые страшные муки: он хотел отдать всё имущество крестьянам, отказаться от всего и жить просто и бедно (великий писатель даже хотел скомпрометировать себя, чтобы его сослали в Сибирь, высылали самое ничтожное содержание и запретили видеться с семьёй)! А Софья Андреевна, как и любая мать думала о благополучии детей, которые бы остались без гроша. Она воспротивилась. Начались размолвки и ссоры. И её можно понять.


Супруги пришли к компромиссу: Лев Николаевич отказывается от имущества и литературной собственности в пользу семьи. Начинает жить просто, занимается физическим трудом, стал вегетарианцем, одевается в простейшую одежду. Кстати, вы знали что слово "толстовка" пошло как раз от него? Хотя сейчас это уже далеко не тот тип одежды (исходно «толстовка» — это просторная, длинная, опускающаяся на бёдра, иногда на кокетке с густыми сборками мужская рубашка из разнообразных гладкокрашеных одноцветных тканей, носившаяся навыпуск, нередко с поясом).

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж

Постепенно оформляется и его учение, так называемое Толстовство, видную деятельность в котором сыграл Владимир Григорьевич Чертков, ярый сторонник и друг Льва Николаевича. «Если бы Черткова не было, его надо было бы придумать». Он нуждался в таком человеке. И как нередко это бывает, лучший друг стал злейшим врагом его жены. Они разрывали его, каждый на себя, до конца жизни. Чертков стремился создать из образа Льва Николаевича не только создателя, но и святого нового учения. Жена хотела вернуть его, ведь они были счастливы. Кто бы не хотел вернуть былое радостное время? Апофеозом его учения стал трактат "В чём моя вера?" Вообще, это тема для ещё одного поста, но, если вкратце, он объединил мировые религии и собственные взгляды. Его идея(точнее результат идей предшественников, которые он оформил воедино) "ненасильственного сопротивления" легла в основу учения Ганди, с которым тот даже переписывался (см. "Письмо индусу")!Так что это идея не Ганди, он её лишь развил и воплотил в жизнь. Хотя и в России были общины толстовцев, которых ссылали, наказывали, но безуспешно. Часть из них отправилась в Канаду, но это уже совсем другая история.


Разумеется, его учение не могло остаться незамеченным Церковью. Его сочли еретиком и отлучили от церкви. Однако это была не анафема! Просто Синод констатировал факт и решил, что если он покается, то вполне сможет вернуться в лоно Церкви.

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж

«Лев Толстой в аду». Собрание Музея истории религии и атеизма. 1883 г. На фрагменте стенной росписи из церкви с. Тазова Курской губернии Толстой в объятиях Сатаны


В 1910 году, предчувствуя скорую кончину, Лев Николаевич Толстой отправился из Ясной Поляны в путь, чтобы отринуть всё и жить согласно своим взглядам. Точной цели не было. Были разные варианты (Болгария, Кавказ), которые было решено рассматривать по пути. В результате он заболел воспалением лёгких. Его пытались спасти шестеро лучших врачей, но он только отмахивался «Бог всё устроит». А на вопросы, чего же он хочет, отвечал «Мне хочется, чтобы мне никто не надоедал». Последними словами старшему сыну (которые тот от волнения не смог разобрать точно) были «Серёжа… истину… я люблю много, я люблю всех…». 7 (20) ноября 1910 года, после тяжёлой и мучительной болезни (задыхался), на 83-м году жизни, так и умер великий писатель Лев Николаевич Толстой.

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж

Софья Андреевна была убита горем, он бесконечно сожалела, что не смогла увидеть и поговорить с ним в сознании.

"Невыносимая тоска, угрызения совести, слабость, жалость до страданий к покойному мужу… Жить не могу".

И это спустя полвека вместе, полвека счастья, радости, печалей, горестей и размолвок.

После смерти мужа она продолжила свою писательскую и издательскую деятельность в Ясной Поляне, где и скончалась 4 ноября 1919 года, пережив мужа на 9 лет.


Кстати, недавно посмотрел фильм "Последнее воскресенье" на эту тему. Было интересно посмотреть как на западе смотрят на Толстого. Если выкинуть ряд мелких недочётов и придирок (которые я, увы, люблю, глаз сам цепляется), то весьма ничего. Игра актёров понравилась, основные вехи соблюдены, кое что изменено, конечно, в пользу сюжета, но смотреть можно, мне было интересно.

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж
Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж

Какой взгляд! Вот такая любовь, друзья мои. Было ли им трудно? Безусловно! Но ведь и счастье - это дело такое, за которое нужно бороться и строить, строить порой десятилетиями. Они оставили след в истории, и в плане потомков и в плане памяти человечества. И это при поддержке друг друга! Ведь без жены Лев Николаевич, возможно сделал бы намного меньше, точно так же как и он для неё стал целой вселенной. Ведь без него, возможно, она бы вышла замуж за какого-нибудь дворянина и прожила тихую, незаметную жизнь.


Каков вывод? Любите, будьте счастливы, воспринимайте все преграды как вызовы, преодолевайте, не сдавайтесь, помогайте друг другу и старайтесь понять, прочувствовать людей вокруг вас. Будьте добрее, самореализовывайтесь, совершенствуйтесь в духовном, телесном плане. Прямо как супружеская чета Толстых!


Материал написан для авторского челленджа.

Если у кого-либо есть желание поддержать конкурс и увеличить его призовой фонд — реквизиты в этом посте.

Лев Толстой и его жена Софья. Основные вехи. Полвека вместе с титаном русской литературы История, Интересное, Познавательно, Лев Толстой, Любовь, Длиннопост, Авторский челлендж
Показать полностью 10
105

Святой Пётр и Волк (балканская легенда)

В те далёкие времена, когда святой Пётр странствовал по земле, довелось ему заночевать в лесу. Только начал засыпать, как слышит странный шум. Глядит, а мимо него, вглубь чащи, бежит лесное зверьё. Мчатся, не разбирая дороги, лоси, медведи, лисы, зайцы, еноты.

— Пожар, пожар! — кричат на тысячу голосов.

Остановился возле святого Петра Волк.

— Вставай скорее, человек! Лес горит.

Хотя и мог святой Пётр огонь остановить, однако, смолчал. Говорит серому, — Не могу. Ноги не слушаются. Спасайся сам.

Вздохнул Волк, но Петра на спину посадил, и понёс прочь от пожара. Добежали до реки, упал зверь на песок. Еле дышит.

— Спасибо, — говорит святой. – Вижу, душа у тебя чистая и сердце доброе. Проси чего хочешь, всё исполню, ибо, не простой я странник, а святой Пётр.

Задумался Волк.

— А можно, — спрашивает, — сделать так, что бы у меня, по желанию, овечья шкура взамен волчьей появлялась?

— Чудно, — дивится Пётр. – Зачем это тебе?

— Как зачем? Подкрадусь я к отаре, обернусь овцой, шмыг в самую середину и зарежу пару барашков. Прославлюсь среди своих, как самый удачливый, да ловкий. Матёрые старики зауважают, волчата в рот смотреть начнут, волчицы любить станут.

— Забавно, — задумался святой. — Недавно я одному дровосеку также предложил желание на выбор. Знаешь, чего он захотел? Самый острый и лёгкий топор в мире! С ним он нарубит столько деревьев, что сможет разбогатеть, семью обеспечить и остаток жизни провести в праздности.

— Правильно попросил, — соглашается Волк.

— Но я же мог его сразу богачом сделать, — недоумевает Пётр. – И тебе могу стадо в тысячу овец подарить, что бы от собак и пастухов не бегать.

— А ты представь, — скалится Волк, — лекаря. Он полжизни посвятил искусству врачевать болезни. Голодал, по ночам корпел над учебниками, натёр мозоли пилой и ланцетом. Подумай, обрадуется он, если все болезни на Земле враз исчезнут? Нет, брат! Попросит сделать его лучшим из лучших и примется лечить в своё удовольствие, окружённый почётом и уважением.

— С врачом пример не самый удачный, — ответил святой Пётр. – Но, смысл понятен. Будет тебе овечья шкура.

И подарил.

205

Вальпургиева ночь

Святая Вальпурга (она же Вальтпурде, Вальпургис) — реальная историческая фигура.

Своё имя («wal» — «гора убитых», и «purag» — «замок») получила от матери, сестры св. Бонифация, апостола Германии. Отец Вальпурги, Ричард Саксонский, отправляясь на Святую Землю, отдал девочку в Уинборнский монастырь, где она провела 26 лет, изучая экзорцизм и, губительные для нечисти, свойства серебра.

Узнав, что в Германии начинает создаваться система монастырей (748-й год), Вальпурга отправилась туда в числе других миссионерок. Однако, первые же встречи монахинь с местным населением, привели сестёр в трепет. Крестьяне оказались настолько запуганы обитающей в здешних лесах нечистью, что были готовы отказаться от веры. Заняв разрушенный монастырь в Хайденхайме, городке в Баварии неподалеку от Айштадта, монахини приступили к его восстановлению. Вальпурга же, в одиночку начала обход местных деревень, проповедуя и призывая не подчиняться исчадиям ада. Она выявляла ведьм, предавала огню гнёзда вампиров, организовывала облавы на оборотней.

За неполный год Вальпурга своими подвигами и неукротимостью снискала такую славу в Германии, что в монастырь начали стекаться толпы молящих о помощи. И бесстрашная дева продолжила свой великий поход, очищая земли от скверны. Облачённая в простое монашеское одеяние и вооружённая лишь серебряным кинжалом, Вальпурга несла надежду на спасение тысячам христианских душ.

Вот лишь краткий список её подвигов:

— «Двухнедельное бдение в лесу Оберпфальцер», в результате которого из Баварии исчезли все оборотни;

— «Истязание Вестфальского водяного», очистившее Рейн от русалок:

— «Распиливание Падернборнской ведьмы», положившее конец похищению детей в Руре;

— «Праздник Серебряной косы» под Реденбургом, вернувший замок барону Румшеттлю…

Увы, в ночь с 30 апреля на 1 мая 777 года отважная монахиня попала в ловушку, коварно подстроенную ей на вершине горы Брокен. Отправившиеся на её поиски жители, нашли смертельно раненую Вальпургу, лежащую рядом с трупом Брауншвейгского Упыря — властителя этих мест.

Перевезённая в монастырь, она прожила до 25 февраля, страдая от ужасных увечий, полученных в битве.

Поклявшиеся отомстить за смерть сестры, монахини Хайденхайме, покинули стены монастыря и разошлись по лесам и пустошам Германии, неся погибель нечистой силе. Передвигаясь по ночам небольшими группами, они, не зная устали, пронзали осиновыми кольями, жгли, окропляли каждого, кто отказывался целовать распятие. Дошло до того, что сердобольные крестьяне прятали в погребах беженцев-упырьков или тайно подкармливали пожилых беззубых ведьм.

Спокойно теперь в благословенной Германии. Не загремит никто цепями на ночном кладбище, не засмеётся колокольчиком русалка в камышах, не промелькнёт в ночном небе стремительная тень. А в ночь на первое мая, ряженые в чёрные плащи и островерхие шляпы, румяные жители жгут костры и поднимают кувшины с пивом во славу св. Вальпурги. И лишь изредка, в глубине чащи, сверкнут чьи-то жёлтые глаза наполненные слезами. Вспыхнут на мгновение и исчезнут.

705

За чечевичную похлёбку

Природа любит поставить человека в тупик. У ювелира рождается гориллоподобный сын с пальцами-сардельками, а у кузнеца – субтильная дочь, смахивающая на мотылька. Так и у библейского патриарха Исаака первенцем оказался заросший шерстью неукротимый Исав, а благочестивый и сообразительный Иаков, выбрался из материнской утробы уже после него.

Едва научившись ходить, старший брат, презрев родные шатры жил в лесах, питаясь мясом убитых им животных. Младший же, блестя умными глазёнками, постигал отцовскую мудрость и добродетель.

— Будь ты, Иаков, чуть пошустрее, — гладил его по льняным волосам Исаак, — родился бы первым. И «служили бы тебе народы и поклонялись бы племена».

Изредка, когда Исав появлялся дома, брат пытался узнать, готов ли тот, после смерти отца, взвалить на себя бремя власти и Божьего благословения. Однако, старший, пахнущий кровью и псиной, только устало отмахивался и заваливался спать, чтобы с первыми лучами солнца вновь исчезнуть.

И вот, как-то раз, сваривший себе чечевичной похлёбки с грудинкой, Иаков нос к носу столкнулся с Исавом. Видимо, в последние дни тот голодал и выглядел удручающе.

— Суп? – жадно потянул носом старший.

— Садись и отведай, — покорно протянул ему миску Иаков. Он с детства побаивался диковатого братца.

Исав с жадностью набросился на похлёбку и в минуту, урча и хлюпая, опустошил миску. Собрал остатки куском лепёшки и сыто рыгнул.

— А знаешь, — Исав наелся, и глаза его посоловели, — иногда дома не так уж и плохо. Вот, что. Первого же кролика, которого подстрелю, принесу тебе. Идёт?

— Отдай мне лучше первородство, — Иаков и сам не верил, что произнёс эти слова.

— Забирай, — благодушно разрешил Исав и, зевнув, спросил. – А на кой чёрт оно тебе?

— Видишь ли, — понимая, что всё происходит как-то неправильно и, наверняка, богопротивно, — первородный будет нести Божье Благословение, полученное нашим отцом от его отца.

— Неси, раз хочешь, — сонно кивнул Исав.

— Подожди, — занервничал Иаков. – Ещё мне будет дадена власть над родом и двойная часть отцовских владений. Понимаешь о чём я? Власть и земли!

— Забирай, я же сказал, — Исав, откинул полог шатра и повалился на кровать.

— Клянёшься? – дрожащим голосом спросил Иаков.

— Клянусь, — донеслось из шатра. – Отстань.

Иаков, глядя на вылизанную братом миску, так и простоял всю ночь, пытаясь осознать случившееся.

— Продешевил я с этим первородством, — думал, засыпая Исав. – Надо было ещё вина попросить. Кувшина два…

32

Аркадская идиллия. Появление фразеологизма.


В конце XVII века, живущий затворником в своём поместье, маркиз Де Нелль опубликовал философский труд «Забавная и поучительная книга о благоденствии на острове Аркадия». В брошюрке, на сотню страниц, рассказывалось о счастливом острове-государстве Аркадия (от французского ARC – лук), расположенном где-то далеко в океане. Население острова ведёт размеренную и благочестивую жизнь, состоящую из необременительного труда и философских бесед. Социальная структура необычайно проста и состоит из двух групп – Лучников и Пейзан. Пейзане пасут тучные стада, ткут, прядут, косят, жнут, а лучники упражняются в стрельбе из луков, музицируют, дискутируют и просвещают пейзан. Лучниками руководит Триумвират из трёх человек, выбираемых ежегодно – самого меткого стрелка, лучшего музыканта и мудрейшего философа. Эта же троица избирает Главного Пейзанина. Вот, собственно, и весь сюжет. Далее следуют довольно откровенные компиляции трудов Кампанеллы, Мора и Андреэ. Тем не менее, при дворе Людовика XIV брошюра прижилась. Версальские бездельники, хохоча, читали фрейлинам выдержки из «Семейного кодекса Аркадии», где сообщалось, что:

— связь между мужчинами Лучниками и Пейзанками приветствуется, для улучшения породы последних;

— бесплодные жёны Пейзан становятся общими жёнами;

— особо сварливые жёны Лучников, по распоряжению Триумвирата, могут быть переведены в категорию Пейзанок;

— привлекательным юным Пейзанкам разрешено ходить с неприкрытой грудью;

— и т. д. и т. п.

Сей, наполненный сомнительной философией труд, так бы и канул в небытие, если бы однажды, совершающий вечерний моцион в Версальском парке, Король-Солнце не наткнулся на резвящуюся группку своих придворных. Недвусмысленные позы и беспорядок в одежде не оставляли сомнения, чем те занимались.

— Аркадская идиллия, — благосклонно улыбнулся Людовик.

Фраза немедленно была подхвачена свитой и стала «крылатой».

219

Война и мир

После неожиданного успеха «Севастопольских рассказов» Лев Николаевич сгоряча написал «Метель» и «Двух гусаров», но на этом литераторский пыл начал постепенно угасать. Стало тяготить и общение с братьями по перу.

— Прочёл твой «Месяц в деревне», — сказал он как-то Ивану Тургеневу на писательской пирушке. – И не понял, зачем написано? Какие-то пустые разговоры и глупые шашни.

Тургенев побагровел, но видя, что Толстой находится в изрядном подпитии, счёл за благо промолчать.

— Это, кстати, всех касается, — граф обвёл рукой, с зажатой в ней бутылкой, присутствующих.

Воцарилась тишина. Лев Николаевич, покачнувшись, сел, уронил голову на руки и заплакал.

— Обыкновенная русская хандра, — резюмировал его приятель доктор Василий Петрович Боткин. – Отправляйся-ка, брат, в деревню. Глядишь, среди лесов-озёр и отпустит.

***

Прибыв в Ясную Поляну, Толстой, действительно почувствовал прилив сил. Снедаемый жаждой деятельности, он распорядился копать пруды для разведения карасей. Не успели мужики взяться за лопаты, как намерения графа изменились, и было велено строить теплицы, а управляющий отправился в Голландию за луковицами тюльпанов. Объехав, тем временем, несколько деревней, Лев Николаевич остался крайне недоволен внешним видом крестьян. В Туле заказали несколько сотен матросских костюмов.

— Заведу морские порядки, — потирал ладони граф. – Старост переименую в боцманов. Пусть отбивают склянки, носят серьги в ушах, а на бескозырке у каждого золотом вышито название деревни. А, кругом тюльпаны!

В ожидании заказанного, Толстой принялся перебирать бумаги и наткнулся на свои незаконченные наброски повести о князе, герое войны двенадцатого года. Машинально начав править первые страницы, он увлёкся и всерьёз засел за рукопись. Шли дни. Появлялись и исчезали новые персонажи. Мимолётные романы, дуэли, балы – весь этот разноцветный шар, благоухающий духами и шампанским, неумолимо катился к оскаленной пасти войны. Летающее по бумаге перо, всё чаще стало замирать в руке графа. Как удалось сломить мрачного французского гения и разбить величайшую армию Европы? Так уж велика заслуга нашего одноглазого полководца? Не простые ли крестьяне, ощетинившись штыками на Бородинском поле, положили свои жизни на чашу весов?

Так с каждой последующей страницей романа Толстой словно прозревал. Граф вспоминал разговоры солдат, слышанные им на службе. Их лица и бесхитростные незапоминающиеся фамилии. Поняв, что столкнулся с той стороной жизни, на которую прежде не обращал внимания, Лев Николаевич распорядился собрать во дворе усадьбы мужиков постарше. Вышел к ним и посерел лицом. У парадного крыльца переминались с ноги на ногу нелепые фигуры в матросских костюмах и бескозырках.

202

Лапти

Лев Николаевич проснулся поздно, когда солнце было уже высоко. Скоро одевшись, граф заглянул в столовую, где наспех выпил оставленную для него кружку молока.

- Благодать, - с удовольствием выдохнул он. Подхватив стоящие в углу сапоги, вышел на крыльцо и там, ослеплённый горячим летним утром, на мгновение замер.

- Благодать, - повторил Толстой, присаживаясь на прохладный мрамор ступеней.

Закинув ногу на ногу, он несколько раз сжал-разжал пальцы. Ступни за ночь распухли и выглядели неважно. Граф, поскрипывая зубами от натуги, втиснулся в сапоги.

- На старом кургане, в широкой степи, - пропел он, поднимаясь. И, осторожно притопнув, закончил, - Прикованный сокол сидит на цепи.

Неспешно спустился с крыльца и, ускоряя шаг, двинулся по аллее к воротам усадьбы.

Выйдя на дорогу и прошагав с полверсты, он встретил мужиков с косами.

- Здорово, …, - начал было Лев Николаевич и осёкся. Из головы напрочь вылетело нужное слово. Косцы? Косачи? Косари? Косаря? В памяти всплыло даже какое-то ненужное «косиножки».

- …, ребятушки, - облегчённо закончил граф.

- Здравы будьте, - закланялись, скинув шапки, мужики.

- По росе косили? – проявил осведомлённость Толстой.

- По ней, родимой, - зашумели те. – Два лужка начисто прибрали.

- Ну, ступайте, - Толстой ласково потрепал по голове, стоящего ближе всех крестьянина.

Через четверть часа, свернув с дороги и миновав небольшое болотце, граф оказался в берёзовой роще. Было тихо. Чуть слышно гудели беззлобные летние комары.

- Игнат, - позвал Лев Николаевич. И громче, - Игнат, ты здесь?

- Здесь я. Здесь, - из зарослей бузины выглянуло бородатое лицо. – Один пришёл, барин?

- Как договаривались, - Толстой развёл руками, словно показывая, что больше никого нет.

- Побожись.

- Давай вылезай, - посуровел граф. – Сам видишь, что один я.

Вполголоса бранясь и ломая ветки, из кустов выбрался худой мужик в застиранной голубой рубахе.

- Не гневись, батюшка, - шёпотом зачастил он. – Боюсь всего. Упаси Бог, общество прознает про наши дела. Пропаду! Тебе-то всё, как с гуся вода, а мне страдать безвинно.

***

Плетение захватило Игната с пелёнок. Мать, уходя на работу в поле, бросала ему клок бересты и младенец, распустив кору на полосы, складывал первые незамысловатые узоры. А, однажды, когда уставший отец задремал, так искусно вплёл его бороду в свою ивовую колыбель, что волосы пришлось отрезать. Ребёнок рос, росло и умение. Дом ломился от берестяных лукошек, туесов и коробов. За две копейки бабы заказывали Игнату корзины со своим именем на крышке, а молодые девки - лапти на каблуке. Венцом творения мастера стало берестяное пальто, сплетённое для сельского батюшки. Тот с благодарностью принял подарок и безмерно дорожил им, нося только в Великий Пост. Когда Игнату минуло двадцать, молва о плетёнщике-самородке дошла до самой Тулы. В деревню прибыла делегация дам от «Общества поощрения трудолюбия», каждой из которых Игнат подарил по паре лаптей, намекнув, что в «обувке особый секрет имеется». И действительно! Через несколько дней на подошвах проступил лик самого государя-императора. Сходство было поразительным. Разразился скандал. Сельского старосту вместе с Игнатом увезли в уездную полицейскую управу, где, для начала, изрядно намяли бока. И сколько мастер не божился, что лапти не были предназначены для носки и попирания образа государя, дело пахло каторгой. Положение спас губернатор. Будучи человеком неглупым, он пожурил не в меру усердных подчинённых и распорядился отпустить страдальцев по домам. Вернувшегося в деревню Игната общество немилосердно выпороло, после чего заставило дать клятву отныне никогда больше лаптей не плести.

Лев Николаевич, недавно обедая у губернского предводителя дворянства, заинтересовался рассказанным анекдотом об искусном мастере и загорелся мыслью заказать у него пару лаптей. Разумеется, без подвоха и «секретов». Не откладывая в долгий ящик, навестил Игната, обаял его, а затем посулами и угрозами уговорил.

***

- Сделал? – нетерпеливо спросил Толстой.

- Сделал, - вздохнул Игнат, доставая из-за пазухи свёрток.

- Хороши, - граф развернул рогожку и прижал лапти к лицу, вдыхая аромат липового лыка. – Право слово, чудо как хороши.

- Вот ещё что, - подёргал его за рукав Игнат. – Обычно в две трети плетут, а я твои в три четверти исполнил. А подошву, видишь, как ивняком подплёл? И говенник вязовый поставил. До самой зимы без подковырки прослужат.

- Прими, - Толстой протянул рубль. – Хватит ли?

- С лихвой, - потеплел голосом мастер. – Премного благодарны. Теперь пойду. Только ты барин сразу после меня не уходи. Повремени немного. Избавь Господь, коли нас вдвоём заметят.

- Прощай, - кивнул ему граф. Ему не терпелось переобуться. И, как только сгорбленная фигура Игната исчезла за берёзовыми стволами, Лев Николаевич уселся на траву и стащил сапоги.

- Кто из вас правый, кто левый? – задумчиво спросил он у лаптей. – Видимо, без разницы.

Сунул ноги в лапти, обмотал лыковые шнурки поверх шерстяных носков и сделал несколько осторожных шагов. Затем попрыгал на месте, притопнул, прошёлся с носка на пятку и расплылся в улыбке.

- Не прогадал.

Хотел было так и идти домой, но лапти вкупе с сюртуком и панталонами смотрелись диковато. Пришлось вновь переобуться.

- Дело за малым осталось, - бормотал Лев Николаевич, выбираясь на дорогу. – Армяк и порты у меня есть. Рубаху, какую попроще, Софья в чулане поищет. Шапку у ключницы одолжу, у неё их штук пять от мужа осталось. Что-то я ещё упускаю. Исподнее? Нет, исподнее своё оставлю. Ах, да! Онучи. Онучи пусть тоже Софья найдёт.

Он любовно огладил свёрток с покупкой и, насвистывая, зашагал в сторону усадьбы.

***

- Косишь по утренней росе лужок, - говорил граф, обнимая за плечи Николая Некрасова, - да прислушиваешься, как «литовочка» поёт. И сам её звоном переполняешься. В голове ясность и чистота. Травы мёдом пахнут. И коси непременно в лаптях! Через них тепло от земли в тебя льётся. И лапти бери не абы какие. У меня, вот, лыко в три четверти, говенник вязовый и подошва ивой подплетённая.

Показать полностью
801

Подарки

Бывало, в воскресенье соберутся мужики на ярмарку пива попить, а им навстречу Лев Толстой.

— Пойдёмте, хлеборобы, ко мне кашу есть, — и пальцем манит.

А, что делать? Махнут рукой на пиво, идут и едят. Едят и нахваливают. Но в следующий выходной уже усадьбу стороной обходят.

Или встретит Толстой баб, спешащих домой с покоса, и тоже к себе зовёт. Нальёт всем чаю, баранок принесёт, мол, угощайтесь. У тех дома дети не кормлены, скотина не доена, холсты не белены, а граф разговоры разговаривает, уму-разуму учит. И, ведь, не уйдёшь никак!

Накормит Лев Николаевич гостей и обязательно чем-нибудь одарит. То лентой для пишущей машинки, то банкой кофе, то моноклем. А, на Пасху пошёл по крестьянским дворам и каждому хозяину по щенку борзой подарил. Хорошо, что вслед за ним Софья Андреевна появилась и всех собачек по гривеннику выкупила. Поняли крестьяне, какое им счастье Бог послал, и понесли тайком барыне батистовые платки, подставки для тростей и китайские веера. Так и зажили. Утром граф одаривает, а вечером Софья Андреевна выкупает.

44

Март. Утро

Утро выдалось солнечным, но холодным. Колючий мартовский ветер трепал сухие кустики полыни, лез под короткий кавалерийский полушубок. Лев Николаевич, натянув потуже отороченный мехом картуз, скоро забрался в седло и ожесточённо потёр немедленно замёрзшие пальцы.

— Степан! – нетерпеливо закричал он. – Ну, где ты, Степан?!

— Иду, батюшка, — зашаркали валенки из-за дверей и на порог бочком выпятился седоусый старик, держа в левой руке блюдце с лафитником. Правая рука, прижимала к груди четырёхгранную бутыль.

— Да, что ж долго-то так?

Слуга насупился, всем своим видом показывая, что спешил, как мог. Продолжая хмурить брови, наполнил рюмку и протянул барину.

— На добрую дорожку, — просипел он.

Толстой, чуть натянув поводья, ловко смахнул лафитник с блюдца и, зажмурившись, выпил.

Будто горячий шар жаркого лета разросся внутри него и неспешно опал, оставив солнечное тепло и медовый аромат перезревших груш.

— Magnifique, — прошептал Лев Николаевич. – Вторую.

Жеребец под ним, задышал, заходил, переступая с ноги на ногу. Степан, перехватив бутыль, скоро наполнил рюмку.

Вторую граф выпил не спеша, наслаждаясь каждым глотком. Шумно выдохнул и потряс головой, словно гоня мысль о третьей.

— Славно, — подмигнул он слуге, водружая пустой лафитник на блюдце.

— Когда обратно ждать, батюшка? – чуть поклонился Степан и вдруг, вспомнив о чём-то, досадливо застонал. – Ах, же я дурень! Забыл!

— Что ещё?

— Письмо. Письмо от барыни вчера вечером привезли.

— Степа-а-а-ан, — протянул Лев Николаевич. – Ну, какое письмо? Зачем?

Морщась, он принял узкий конверт, раздражённо вскрыл и принялся читать трепещущий на ветру листок.

«… нас позабыл… здоров ли… погода… дело расстроилось… тресковый жир… доктор говорит… денег у меня осталось… получили телеграмму… любящая тебя…»

— Вот, право, почерк! – граф скомкал в кулаке письмо. – Ничего не разберёшь. Но, похоже, всё у неё, слава Богу, хорошо.

Он развернул коня, чуть пришпорил и, уже вылетая со двора, крикнул слуге, — Я к Савицким! Дня три не жди!


***

«Левочка совсем уничтожает меня своим полным равнодушием и отсутствием всякого участия в том, что касается меня».

Софья Андреевна Толстая. Дневники 1862-1910 гг.

384

Яблоко раздора

Не секрет, что граф Толстой газетчиков не жаловал. Идёт, бывало, Лев Николаевич с бредешком по пруду, а на берегу молодчики в клетчатых кепках суетятся. Блокнотами размахивают, фотографическими вспышками слепят.

— Для «Московского Листка»! Какой у вас размер лаптей?

— Скажите, граф, ваши дети тоже вегетарианцы?

— Господин Толстой, несколько слов для «Новостей дня»! Какую марку сигар предпочитаете?

Насупится Лев Николаевич, выхватит из бредня рака и в незваных гостей запустит.

Другое дело, иностранный журналист! Тот о встрече заранее сообщит, тему интервью оговорит, явится без опоздания. Тверёзый, чистый, внимательный. С таким и поговорить не зазорно. О судьбах мира порассуждать, мыслями поделиться.

И, вот, как-то раз, прибыл в имение некий герр Шульц, корреспондент из Мюнхена. Глянул на него граф, вздохнул — уж больно молод газетчик. Такому бы на вернисажах кофий пить, да на приёмах крутиться, а не здесь, в Ясной Поляне, вопросы задавать. Однако немец мнение о себе быстро изменил.

— Не могли бы мы поговорить, — и смотрит умненькими глазками, — об особой духовности российского крестьянства?

— Отрадно – расцвёл граф, — что вашу газету подобное интересует. С удовольствием поговорим.

Расположился поудобнее, чаю с баранками потребовал и сел на любимого конька…

К полудню немец весь блокнот исписал. Притомился, но держится молодцом.

— Скажите, граф, а не могли бы мы деревню посетить? Взглянуть, так сказать, вживую на «мужика-богоносца».

— Ходить никуда не надобно, — Толстой из кресла поднялся. – Сейчас обедать будем, там и поглядите.

Распорядился граф, что б за стол дворовых мужиков с бабами усадили.

Помолились. Сидят, щи уплетают. Немец к одному сунулся поговорить, к другому, но те, рожи прячут, стесняются. Гречку подали. За столом тишина, слышно, как муха в окно бьётся.

— А где же знаменитая русская водка? – невинно спрашивает герр Шульц.

Скривился Толстой, но рукой знак сделал, мол, подать. Выпили по чарочке. По второй, по третьей. Бабы раскраснелись, захихикали.

— На моей родине – захмелел немец, – есть такая невинная игра – выбирать «королеву стола».

Берёт со стола мочёное яблоко и Толстому протягивает.

— Вот, граф. Пусть это будет призом наипрекраснейшей даме за столом.

Бабы прыснули. На Льва Николаевича вытаращились. Ждут.

— Не по-нашему это, — отвечает Толстой и рукой яблоко отводит. – Российская крестьянка не красотой, а материнством славна.

— Хорошо, — не унимается Шульц, — отдайте самому трудолюбивому работнику и рачительному хозяину.

— Не принято, — хмурится граф. – Народ наш общностью велик, а не индивидуумами.

— Пусть самому физически крепкому достанется, — капризничает немец.

— Софьюшка, — кликнул Толстой супругу, — вели для гостя коней запрягать. Притомился он…

Вечером дворовые принялись рядиться, кто из них самый трудолюбивый, да и передрались до крови. А, Лев Николаевич распорядился впредь иностранцев не принимать. Особенно из германцев.

264

Поэты

Ночная улица была пуста. Владислав Фелицианович бежал поминутно оглядываясь. Спасало его то, что преследователи были изрядно пьяны и время от времени оскальзывались и падали в снег.

— Стой, барин, чего скажем!

Дом был далеко. Единственным спасением могла стать встреча с патрулём. В нагрудном кармане лежал спасительный мандат на имя В. Ф. Ходасевича, сотрудника пролетарского издательства «Всемирная литература».

— Сотрудник комитета по подготовке всемирной революции, — как-то представился он, предъявив документ во время комендантского часа. Мальчишки-патрульные с серьёзным видом пожали ему руку и отпустили восвояси. Помнится, когда он поведал эту историю, все смеялись, а Макс Волошин даже что-то скаламбурил по поводу «победы над мировой литературой».

— Стой! Стрелять буду!

Ходасевич побежал быстрее. До Лубянской площади оставалось метров триста, когда сзади щёлкнул выстрел.

— Надо петлять, — мелькнуло в голове и он, увязая в снегу, устремился на другую сторону улицы. Дом слева показался смутно знакомым. Кажется, сюда они с Горьким заезжали неделю назад. Алексей Максимович хотел забрать стихи у какого-то молодого поэта, а того не оказалось дома. Четверть часа Горький стучал в дверь и ругался, проклиная необязательного хозяина.

Ходасевич бросился к спасительному входу, моля бога, чтобы парадное не оказалось закрытым. Рванул ручку на себя и проскользнул в ледяной мрак подъезда. Взбежал на второй этаж и остановился у квартиры.

— Откройте, бога ради, откройте! — забарабанил кулаками Владислав Фелицианович.

— Заходи, — послышалось изнутри.

Ходасевич буквально ворвался внутрь тёмной прихожей и привалился спиной к двери.

— Оська, ты? – опять заговорил хозяин. – Сейчас будем пшёнку есть.

Владислав Фелицианович прижался ухом к замочной скважине. Снаружи пока было тихо, и он осторожно пошёл на голос.

Полы комнаты были завалены рваной обёрточной бумагой. В углу, около единственного окна, приткнулась «буржуйка». Тут же стоял тяжёлый дубовый стол, на зелёном сукне которого разместились сразу три зажженные керосиновые лампы. Добрую половину стены занимал огромный лист бумаги с нарисованными на нём человеческими фигурами. Художник, написавший их, видимо, являлся приверженцем примитивизма и пользовался только двумя цветами: чёрным и красным.

— Выступал сегодня на красильной фабрике, — в дверях появился хозяин, вытирающий руки несвежим полотенцем. – Вот, два фунта пшена дали.

Ходасевич натянуто улыбнулся и приподнял шапку.

— Я думал Оська, — обескуражено закончил тот. – Ужинать будете?

Внешность хозяина никак не выдавала в нём поэта. Круглые карие глаза смотрели недовольно и брезгливо из-под надвинутых бровей. Несуразно большой рот, казалось, был предназначен для криков, а не для разговоров. Всё это вкупе с громадным ростом делали его похожим на драчливого рабочего.

— Вышвырнет меня сейчас, — мелькнуло в голове у Владислава Фелициановича, и он поспешно заговорил. – Прошу меня великодушно простить, но намедни мы с Горьким хотели навестить вас. Так уж вышло, что встретиться не удалось. Сегодня же, совершенно случайно оказавшись у вашего дома, я вспомнил слова Алексея Максимовича…

Тут на лестничной площадке послышался грохот и разъярённые мужские голоса. Покатилось по ступеням ведро, зазвенело разбитое стекло.

— Заприте дверь! – почти взвизгнул Ходасевич и тотчас устыдился своего крика.

Хозяин, не выпуская из рук полотенца, неспешно проследовал к двери и, хлопнув ею, вышел в подъезд. Там вновь загремели голоса, но быстро утихли. Меньше чем через минуту поэт вернулся. Прошёл к буржуйке, с тяжёлым стуком положил на подоконник револьвер и выглянул в окно.

— Пришлось экспроприировать, — усмехнулся он, всматриваясь в сумрак улицы. – И по роже разок дать.

Владислав Фелицианович молчал, прижавшись к стене.

— Давайте знакомиться, — наконец повернулся к нему хозяин. – Владимир Маяковский.

Показать полностью
212

Метать бисер перед свиньями

Дождливым августовским утром 1399 года Витовт, великий князь Литвы, ждал в своём шатре хана Золотой Орды Темир-Кутлуга. Послышались лёгкие шаги и из-за ковра, занавесившего вход, появился молодой князь Острожский.

— Язычники прибыли, — доложил он. – Выйдешь к ним?

— Велика честь будет, — Витовт не спеша сел в плетёное походное кресло, вытянул длинные ноги. – Зови.

Острожский исчез, но немедленно вернулся.

— Говорят, что не смеют, — фыркнул князь. – По их обычаям, ты должен сам выйти, принять дары, — он досадливо скривил губы.

Пробормотав проклятие, Витовт шагнул за порог под дождь.

Татары, завидев его, зашептались и принялись кланяться. Их халаты и островерхие шапки промокли насквозь, с меховых воротников капала вода.

— О, Солнцеликий! — высоким голосом принялся выпевать толмач. — Хан, самый преданный из твоих друзей; любящий тебя, как брата; почитающий, как отца…

— Кто из них Темир-Кутлуг? – краем рта, прошептал Витовт.

— Самый молодой. В жёлтом халате, — так же, не поворачиваясь, ответил Острожский.

— … и просит принять в дар лучшего жеребца Орды, — закончил толмач.

Хан закивал головой и расплылся в улыбке.

Конь, действительно, оказался хорош. Витовт похлопал его по спине, заглянул в фиолетовые, диковатые глаза и сдержанно поблагодарил татар. Те разом заговорили, замахали руками.

— Просят, что бы ты сел в седло, — Острожский пожал плечами.

Вслед за жеребцом князю поднесли саблю, резной ларец с каменьями, парчовый мешочек пряностей. Хан довольно кивал и улыбался. Витовт, сдерживая накопившееся раздражение, молчал.

— Хан проголодался и просит позволения удалиться, — толмач невозмутимо смотрел щёлочками глаз на князя.

Что было делать? Витовт выбранился сквозь зубы и ушёл в шатёр.

Переговоры начались только на третий день, потому что у хана заболела одна из жён, и он уезжал проведать её.

— Ты видел моё войско, — Витовт говорил короткими фразами, что бы толмач успевал переводить. – Пушки. Закованные в сталь рыцари.

Хан почтительно склонил голову.

— Если начнётся битва, мы неминуемо победим.

Хан согласно развёл руками.

— Но я милостив, — Витовт сделал паузу. – Отныне Орда войдёт в Великое княжество Литовское. Ты поклянёшься в вечной дружбе и начнёшь чеканить ордынскую монету с моим изображением.

Хан удивлённо поднял брови и быстро что-то сказал.

— Он не понял, для чего твоё лицо на деньгах, — смутился толмач.

— Скажи, что теперь мы друзья. А по нашей традиции, на монете должно быть изображение старшего друга.

Острожский, стоящий за спиной князя, подавил смех, но смолчал.

— Хан просит время до вечера. Он должен подумать, — переводчик выглядел растерянным.

— Вечером я жду ответа, — Витовт нетерпеливо кивнул и ушёл вглубь шатра.

Когда в лагере зажглись первые костры, хан вернулся. На этот раз, помимо толмача, его сопровождал богатырского телосложения татарин в боевых доспехах.

— Это мурза Едигей, — представил нового гостя переводчик. – Хан ждал его. Хан говорит, что Едигей его самый близкий друг. Значит, теперь и твой друг. Едигей старше хана. Едигей старше князя. Хан говорит, пусть на деньгах будет Едигей.

— Что? – взревел Витовт.

— Ещё хан говорит, — не останавливался толмач, — что видел твоё войско. Рыцарей, пушки. Он их не боится. Хочешь войны – будет война.

— Проклятие, — зарычал князь. – Какого дьявола я третий день мечу бисер перед свиньями! Вон! Прочь отсюда!

Татары бесстрастно смотрели на беснующегося Витовта. Хан больше не улыбался. Глаза его были холодны.

Спустя час они с Едигеем подъезжали к своему лагерю.

— Сколько ты привёл воинов? – спросил хан.

— Всех, — рассмеялся Едигей. – Теперь литовцам с нами не совладать.

— Я не совсем понял, что князь сказал о бисере и свиньях, — внезапно вспомнил Темир-Кутлуг.

— Цитата из Евангелие. Кажется от Матфея. Если хочешь, я могу…

— Забудь, — хан махнул рукой.

Наутро, растянув в коротких стычках войско Витовта, татары скрытно обошли его и ударили с тыла. Литовцы дрогнули и побежали. Много вёрст конница Темир-Кутлуга гнала их, нещадно рубя и топча конями. Великий Князь Литвы чудом избежал смерти.

Показать полностью
88

Франц и Антонина

Франц Петерссон второй год работал фельдъегерем при посольстве Его Величества Карла XII в Архангельске. Слава Богу, ему не приходилось мёрзнуть в санях или трястись в седле по бездорожью. Королевские курьеры привозили опечатанный сундук в Архангельск, Франц расписывался в получении и садился на ближайший корабль, следующий в Швецию. Прибыв в порт, под расписку же, передавал почту, забирал новую и возвращался. Жил он в просторной посольской избе, на судах ему оказывали почёт и уважение, деньги платили хорошие. Ещё год и можно будет оставить королевскую службу и вернуться домой, где Франц собирался купить мельницу, а затем жениться.

Однако любовь фельдъегерь встретил в Архангельске. Франц увидел её на улице, когда шёл обедать в трактир. Высокая, выше него на две головы, полная, румяная дева шла навстречу, легко неся в руках огромные корзины с рыбой. Она казалась доброй великаншей из сказок, которые мать рассказывала маленькому Францу в детстве.

—Min Gud, — зачарованно произнёс он, замерев на мгновение, а затем поспешил в трактир. Трактирщик, конечно же, был в курсе всего и Франц узнал, что девушку звали Антонина и, хвала небесам, она была не замужем!

Через три дня фельдъегерь нанёс визит семье прекрасной великанши. Подарил папаше фунт отличного трубочного табаку, матери костяной гребень с медной рукоятью, а предмету своей любви – ларчик засахаренного миндаля. Вручая подарок, Франц дотронулся до руки Антонины. Рука была мягкая и тёплая.

– Тониа, — прошептал он.

— Благодарствую, — зарделась великанша.

Узнав, что жениха приданное не интересует, отец вынес икону и немедленно благословил молодых. Антонина заплакала, а Франц опять благоговейно потрогал её руку. Договорились, что жених уезжает на родину, увольняется со службы и готовит дом для будущей жены. Через полгода он возвращается в Архангельск за невестой.

Вернувшись в Швецию, Франц погрузился в хлопоты. Нанял плотников, что бы поднять крышу, заказал новую мебель – широченную кровать, стулья в два раза больше обычных и огромный стол. Привёз из Стокгольма двух здоровенных щенков.

— Не иначе, ты Франц хочешь привезти из Руссии медведицу, — добродушно посмеивались соседи, — а эти собачки будут её сторожить. Что бы не сбежала в лес.

— Тониа, — мечтательно отвечал Франц.

Когда всё было готово к приезду новобрачной, началась война с Россией. Франц закрыл дом, поручил щенков соседям, завербовался во флот и уплыл простым матросом в Архангельск. Больше он не возвращался. Может быть, нашёл свою Антонину и остался с нею. Может быть сложил голову на снежных равнинах, никто не знает.

А щенки выросли и превратились в крупных собак красавцев. Соседи назвали их Франц и Тониа.

550

А всё-таки она вертится!

Великий Галилео Галилей женился поздно, на седьмом десятке. Неизвестно, что его подтолкнуло к этому шагу. Может быть «бес в ребро», может быть, финансовые соображения. Биографы сходятся в одном, к молодой жене он относился хорошо – обучал арифметике и основам физики, пытался привить любовь к астрономии. Увы, юная супруга не проявляла никакого интереса к точным дисциплинам, предпочитая брать уроки пения у местного тенора Урбино. Увлечённый созданием знаменитых «Диалогов о двух важнейших системах мира», Галилей оставил жену в покое. Тем временем, занятия пением, занимавшие прежде несколько часов в неделю, постепенно становились всё более продолжительными, затем превратились в ежедневные. А, вскоре моложавый тенор просто поселился на вилле у учёного. Галилео начал недоумевать.

— Солнышко, — спрашивал он у жены, — что за мужчина завтракает, обедает и ужинает вместе с нами?

— Фи, — морщила носик супруга. — Я уже сто раз объясняла. Это мой учитель пения, сеньор Урбино.

Затем, Галилей стал замечать насмешливые взгляды прохожих и какие-то невнятные перешёптывания учеников. Несколько раз обнаруживал анонимные записки в своём рабочем кабинете. В конце концов, один из коллег прямо поинтересовался, мол, не пора ли приструнить порочную супругу. Надо было что-то делать. Вызвать похотливого Урбино на дуэль? Отправить супругу в монастырь? Испросить у церкви разрешения на развод?

Галилей решил дать ветреной жене последний шанс.

- Золотце, - как можно ласковее начал он. – Мне кажется, что уроки вокала пора прекратить. Увы, но эта чрезмерная любовь к пению стала выходить за рамки приличия. Не вернуться ли нам к более точным наукам?

- Что за гадкие намёки? – побагровела супруга. – Подите вы к чёрту, старый ревнивец!

И швырнула в мужа веером.

Галилей, в бессильной ярости, сломал о колено телескоп и решил действовать.

Написал и издал несколько монографий, посвящённых еретической теории Коперника. Во всеуслышание разглагольствовал о движении небесных тел, открыто критиковал Папу. Делал всё, что бы им начала интересоваться святая инквизиция. Не прошло и нескольких месяцев, как вольнодумца вызвали в Рим.

— Дорогой вы наш человек, — дружески начали беседу инквизиторы. – Мы прекрасно понимаем, что в преклонном возрасте смерть уже не страшна. Да и нас отнюдь не украсит казнь столь заслуженного мужа. Детей вам бог не дал, близкие родственники умерли, деньги уже не так привлекают. Остаётся единственный способ воздействия – ваша юная супруга.

— Только не её, — возопил учёный. – Не трогайте жену, и я от всего отрекусь.

— Договорились, — покивали головами инквизиторы. – Каетесь и живёте себе ещё сто лет. Но, запомните, один неверный шаг и судьба вашей жены решена.

22 июня 1633 года Галилео Галилей публично покаялся в монастыре св. Минервы и подписал отречение. Нетвёрдой старческой походкой спустился со ступеней храма к зевакам, заполнившим площадь, обвёл их взглядом и выкрикнул, — А всё-таки она вертится!

И показал кукиш небесам.

Через неделю жену Галилея обвинили в колдовстве и сожгли на базарной площади.

64

Стенка на стенку

— Опомнись, Лёвушка, — Софья Андреевна комкала в руках мокрый от слёз платочек. – Не для тебя это, уж не обессудь. Годы-то, годы!

— Vaut mieux tard que jamais (лучше поздно, чем никогда), — усмехнулся тот.

Софья Андреевна всхлипнула…

На пологом берегу реки Воронки графа ждали Яснополянские. Разом умолкли и, сняв шапки, поклонились. Лев Николаевич, одетый, как и все в длинную холщовую рубаху и суконные порты, подошёл ближе. Степенно поздоровался.

— Не опоздал? – весело обвёл он глазами мужиков.

— Спужались, поди, Косогорские-то, как про нашего барина прослышали! - задорно выкрикнул кто-то из толпы.

Все засмеялись, опасливо поглядывая на графа. Обступили.

— Хорошее место, — Толстой оглядел поле. – Каков у нас ordre de bataille (боевое построение)? Как пойдём, то есть. Цепью или клином?

— Как энти появятся, так и пойдём, — загудели мужики. – Учить дураков, не жалеть кулаков.

— Вот, как сделаем…, — начал, было, граф, в котором проснулся артиллерийский поручик.

Договорить он не успел. Из рощицы на берег высыпали Косогорские. Надевая на бегу рукавицы, они стремительно приближались.

— Укрепи Господь, — Яснополянские сгрудились и, ускоряя шаг, двинулись навстречу противнику.

— А, ну, наддай, православные – по-мальчишески озорно и совершенно неожиданно для себя закричал Толстой и первым врезался в гущу врагов. Вихрь сражения захватил его. Широко размахнувшись, граф ударил в грудь рыжебородого мужика в лохматой шапке. Тот, нелепо взмахнув руками, попятился и повалился на землю.

— Эх, голуба, — захохотал Лев Николаевич и, тотчас, чуть присев, коротко ударил в печень возникшего перед ним верзилу. Противник согнулся пополам и граф добил его локтем.

- Расшибу! – взревел Толстой, воздевая руки к небу. Кровь бурлила в нём, наполняя каждую клетку тела невиданной силой. Ослеплённый этим давно забытым упоением боя, Лев Николаевич не заметил вынырнувшего из толпы бойцов косогорского мужика и не успел уклониться от удара.

Словно бомба взорвалась в его голове. Солнце вспыхнуло и немедленно погасло…

Сколько он пролежал в беспамятстве, неизвестно, но когда очнулся, сражение было закончено. Рядом на траве сидел незнакомый молодец, неспешно перематывающий онучи.

— Жив, дедушка? – подморгнул он подбитым глазом.

— Merci, — усмехнулся граф, но тут же исправился. – А то!

И блаженно зажмурился.

91

Л. Толстой и Е. Молоховец

Обед долго не начинался. Семья, рассевшись вокруг стола, ждала Льва Николаевича, который всё не шёл. Кухарка, время от времени, испуганно выглядывала из-за двери, словно спрашивая: «Нести?». Софья Андреевна в ответ лишь печально качала головой. Наконец, не здороваясь и ни на кого не глядя, вошёл граф с зажатой под мышкой книгой. Насупившись, сел и обвёл тяжёлым взглядом семью. Тотчас, неся на вытянутых руках фаянсовую супницу, появилась кухарка. Запахло печёной репой, укропом и сельдереем.

— Не пришло ещё время для пищи телесной, — остановил её Лев Николаевич. Та покраснела и попятилась прочь, беспомощно озираясь.

— Начнём с пищи духовной, — продолжал тем временем граф. – На занятную книжицу я наткнулся в беседке.

Он взял в руку книгу, принесённую с собой, и поднял над головой, давая всем рассмотреть название.

— Пропала, — Софья Андреевна покачнулась на стуле, но взяла себя в руки и бесстрастно поглядела в глаза мужа.

— Что это, папенька? – беззаботно поинтересовалась младшая дочь Александра.

– А, вот мы сейчас узнаем, – зловеще пропел Лев Николаевич.

Он открыл книгу и, водя пальцем по строчкам, прочёл, — «Подарок молодым хозяйкам или средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве. Составила и издала Елена Молоховец».

— Весьма известная дама, — непонимающе пожал плечами сын Алексей.

— Ах, известная? – ядовито протянул граф. – Хорошо же, поинтересуемся, что нам поведает эта писательница.

Он наугад раскрыл книгу.

— «Говядина красного цвета указывает, что животное умерло с сохранением в нём крови»…, — он прервал чтение и посмотрел на жену. Затем, продолжая испепелять её взором, перевернул несколько страниц. – Или вот. «Жареные мозги под соусом. Мозги из двух воловьих голов мочить в холодной воде, пока они не очистятся от крови».

Над столом повисло тягостное молчание. Александру замутило, но она, боясь отцовского гнева, замерла, не смея протянуть руку к кувшину с водой.

Лев Николаевич захлопнул книгу, грохнул ею о стол, разметав приборы, и взревел, — Откуда?!! Откуда эта мерзость в моём доме?!!

— Лев, опомнись! — Софья Андреевна, в свою очередь, стукнула кулачком о подлокотник стула. – Да, это моя книга. Но, уверяю, что приобретена она исключительно из-за раздела с «Постной кухней». Обрати внимание на заложенные страницы. Блины, каши, варенья. Ватрушки!

Тяжело дыша, она замолчала, но тотчас расплакалась. Лев Николаевич, вновь взял книгу и, сопя, полез в оглавление.

— Обед сегодня подадут или нет? – наконец оторвался он от чтения.

***

Весь следующий месяц граф провёл в библиотеке, перелистывая «Подарок молодым хозяйкам» и делая пометки на полях, и как-то за ужином, ни к кому не обращаясь, объявил, — Решил совместно с мадам Молоховец издать сборник вегетарианских рецептов православной кухни. Под моей редакцией и с обстоятельным предисловием.

— Это было бы замечательно, — просияла Софья Андреевна. – Уверена, что она согласится.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Лев Николаевич. – Отписала, что завтра будет с визитом.

— К нам приедет Елена Молоховец? – изумилась Софья Андреевна.

— O, mon Dieu, вот тоже событие, — проворчал граф и принялся за остывающую кашу.

***

Елена Ивановна, сухопарая дама с высокой причёской, прибыла в Ясную Поляну в сопровождении литературного агента, полным смешливым господином в просторном костюме.

— Софья, — обратился Лев Николаевич к супруге, — будь любезна, покажи гостю усадьбу. Мы же с m-me, пока побеседуем в кабинете. – И добавил, обращаясь к агенту, — Финансовых разговоров меж нами не будет, так как участвую в сём проекте безвозмездно, исключительно из нравственных побуждений.

Тот расцвёл, раскланялся и поспешил ретироваться на кухню, где расположил всех, толкуя о правильной кладке плиты и печных трубах.

Лев Николаевич с гостьей проговорили до обеда. К столу они вышли крайне довольные друг другом.

— Думаю, что девяти рецептов киселей будет достаточно, — помечала в блокноте Елена Ивановна.

— На ваше усмотрение, сударыня, — соглашался граф.

После трапезы гостья изъявила желание поблагодарить кухарку за грибную кулебяку, а узнав, что та была приготовлена Софьей Андреевной собственноручно, немедленно принялась записывать рецепт. С кулебяки дамы перешли на знаменитые яснополянские пироги с визигой, затем поделились секретами выварки сморчков, тушения капусты, зимнего хранения яблок и, если бы не позднее время, говорили бы ещё и ещё. Литературный же агент Елены Ивановны, тем временем очаровывал дворню. Набросал чертёжик особой рыбной коптильни, поведал о новомодных газовых горелках и потряс всех рассказом о калмыцком способе получения самогона из конского навоза.

- Конские отходы, ребятушки, - обнимал он за плечи оторопевших мужиков, - великие тайны в себе таят.

Провожать гостей вышли всей усадьбой. Лев Николаевич, удовлетворённый знакомством, много шутил и обещал взяться за предисловие в ближайшее время. Софья Андреевна, несмотря на протесты гостей, руководила погрузкой в экипаж корзин с домашним вареньем, мёдом и рыбными пирогами. Дворня, почтительно окружившая агента, просила ещё и ещё раз повторить рецепт удивительного калмыцкого напитка.

Для Елены Владимировны потянулись томительные недели ожидания. Она прекрасно отдавала себе отчёт, что внезапный интерес графа к её трудам вполне мог оказаться обычной блажью взбалмошного старика. Однако, пришедшее из Ясной Поляны письмо, положило конец сомнениям. Толстой писал, что необычайно увлёкся работой и сетовал, что предисловие превращается в монографию. Просил простить и интересовался, не повредит ли его усердие будущему изданию.

Агент Елены Владимировны, прочтя письмо, побагровел, схватился за сердце и, тяжело дыша, упал в кресло.

— Дом, — забормотал он. – Куплю себе дом, женюсь и начну выращивать розы.

— Что это с вами, друг мой? – растерялась Елена Владимировна.

Агент повёл безумными глазами и всхлипнул.

— Знаете, сколько издатели платят графу? Семьсот целковых за страницу! Мы же получим его монографию даром. Так не бывает, понимаете? – по его пухлым щекам покатились слёзы. – Я был уверен, что старец расщедрится на лист, если повезёт, то на два. Одно это принесло бы нам заоблачные дивиденды. Теперь же…, — агент зажмурил глаза и затих, беззвучно шевеля губами.

Елена Владимировна прошлась по гостиной, закурила папиросу. Конечно, чёрт побери, было досадно, что «Подарок молодым хозяйкам», давшийся ей таким неимоверным трудом, превратился в наживку, на которую клюнул этот полусумасшедший граф. В то же время, судьба давала ей, ранее никому не известной мещанке из Архангельска, такой подарок, отказаться от которого было решительно невозможно.

— Не будем загадывать, — наконец решила она. – Наберёмся терпения.

Агент согласно затряс головой и, бесшумно ступая, удалился.

***

Долгожданная почта пришла в самом конце февраля. Толстенная, опечатанная сургучом бандероль тяжело покоилась на утренних газетах. Елена Владимировна подошла к журнальному столику и, стараясь сдерживать сердцебиение, как бы искоса взглянула на обратный адрес. «Ясная Поляна. Leo Tolstoy».

— Вот и свершилось, — подумала она.

Взяла со столика бандероль, подержала, удивляясь её весу, некоторое время в руках, и вновь вернула на место. Надо было успокоиться.

— О чём, интересно, сегодня пишут газеты? – деланно безразличным тоном обратилась сама к себе Елена Владимировна, и, развернув «Русские ведомости», подошла к окну.

— «…посланием верным чадам Православной Грекороссийской Церкви о графе Льве Толстом», — сразу же бросилось ей в глаза. – «…явился новый лжеучитель, граф Лев Толстой, известный в миру писатель», «отвергает Личного Живого Бога», «Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать доколе он не раскается…».

Газета выпала из рук Елены Владимировны. Несколько месяцев терзаний, сладких грёз, сомнений – всё было пущено по ветру самовлюблённым старым безумцем, играющего в свои заоблачные игры.

- «Анафема», «богоотступник», «лжеучитель», - кричали заголовки газет.

— Но, почему сейчас? – выдохнула она. – Мерзавец!

Пылая холодной яростью, Елена Владимировна села к бюро и написала письмо, в котором сухо просила считать совместную работу несостоявшейся, а все дальнейшие отношения прекращёнными. Вручила нераспечатанную бандероль с письмом служанке, затем вышла из дома, села на извозчика и велела везти себя на вокзал. Там купила билет и уехала к мужу в Кострому.

***

Спустя три дня, весь заляпанный дорожной грязью, пожаловал литературный агент. Ввалился в дверь, увидел Елену Владимировну и облегчённо выдохнув, рухнул в кресло.

— Сам Бог, сударыня, — поднял он указательный палец, — дал Вам меня.

— Елена, объясни, что всё это значит? — в гостиной появился муж (г-н Молоховец), в халате и меховых шлёпанцах.

— Я сам объясню, — немедленно встрял агент. – Дело в том, что любезная Елена Владимировна, узнав, что её прославленный соавтор изгнан из лона православной церкви, не придумала ничего лучше, чем бросить всё и скрыться в глуши. Точно так же, как некогда Иосиф бежал с супругой, спасая Младенца. Только, сударыня, учтите, что действовал он так не по своему усмотрению, а по наущению Ангела Господня. Вы же, пустились в бега, даже не известив меня, не испросив совета.

— Мните себя Ангелом? – поджала губы Елена Владимировна.

— Да! – просиял агент. – Мню! Потому, что Иван Дмитриевич Сытин из «Посредника», не читая нашего сборника, уже предложил по тысяче за страницу. А издательство мсье Павленкова готово купить рукопись за любую цену, не торгуясь.

— Но, как это возможно? – заинтересовался г-н Молоховец. – А, как на это посмотрит церковь?

— А что? – развёл руками агент. – Пописываем предисловие «Л. Т.» или «граф Т.» и всё. Овцы целы и волки сыты. Но, кому надо, те-то знают, что скрыто за аббревиатурой. И, поверьте, отныне наша аудитория не только пышнотелые домохозяйки, но и все длинноволосые бездельники. Студенты, атеисты, либералы и прочая шваль. Вот, кто, блестя очками, ринется скупать экземпляры. Последний рубль отдадут, но книгу нашу приобретут. Увидите, ещё молиться на неё станут, да на цитаты растащат.

— Однако похоже на правду.

— А спустя полгода, — закатил глаза агент, — издадимся в Европе. В рассаднике вольнодумства, еретиков и революций. Как считает, купят там книгу мятежного графа, из-за которой его прокляли в дикой России?

— Елена! – возопил г-н Молоховец.

— Завтра же утром едем в Москву, а оттуда, прямиком в Ясную Поляну, — подытожил агент. – Графу сейчас не до нас, так что правдами неправдами, забираем рукопись и, не откладывая, отправляем в печать. Не будут отдавать, честное благородное слово, выкраду!

И он счастливо рассмеялся.

— Господа, — слёзы потекли по лицу Елены Владимировны. – Я должна вам кое в чём признаться. Я получила монографию графа.

- И где она? – взвизгнул агент.

- Я отправила её назад, не читая. Приложив несколько резкое письмо.

***

На крыльце усадьбы их встретил похожий на медведя привратник в черкеске.

— Барыня никого пускать не велела, — прорычал он.

— Вот ведь дурень, — нервно рассмеялся агент. – Доложи, что Елена Владимировна Молоховец с визитом.

— Барыня знает. Велела не пускать, — пробасил тот.

— Вот, примите, любезный, — протянул ассигнацию агент. – Поверьте, граф крайне нам обрадуется.

— Сказано, ступайте, — оттолкнул руку с деньгами привратник.

Елена Владимировна развернулась и пошла к коляске. Следом за ней, понурив голову, двинулся агент.

За воротами их поджидало с полдюжины мужиков. Завидев экипаж, они что-то нестройно закричали и разом подбросили шапки вверх.

— Что это они? – поинтересовался у кучера агент.

— Благодарят, значит, — ответил тот.

— Благодарят? За что? — нахмурилась Елена Владимировна.

— Так, ясно же, — беззаботно рассмеялся кучер. – За самогон, что они теперь из говна варят.

Показать полностью
170

Итальянская сказка

— Не стоит благодарностей, — Софья Андреевна дружески пожала руку гостье ниже локтя. – Оставайтесь у нас столько, сколько Вам будет необходимо.

— Ах, эти невозможные, бесконечные суды, — полная Александра Леонтьевна прижала мокрый от слёз платок к покрасневшему носу. – Иногда, кажется, что они никогда не закончатся.

В коридоре послышались тяжёлые шаги и в гостиную, шумно дыша, вошёл Лев Николаевич. Босой, в пропотевшей рубахе, с бородой, заплетённой на китайский манер в тугую косицу, он весело воззрился на беседующих женщин.

— Два воза дров с Демьяном накололи! – горделиво поведал граф и расплылся в улыбке.

— Лев, — укоризненно попеняла ему Софья Андреевна. – Позволь тебе представить нашу родственницу Александру Леонтьевну Толстую.

— Сударыня, — поклонился граф и с его головы на ковёр посыпались опилки.

— Александра Леонтьевна с сыном поживёт у нас, — продолжала супруга, — пока не уладит кое-какие дела в столице.

— С сыном? – оживился Лев Николаевич. – Сколько лет мальчику?

— Лев, прекрати, — покачала головой Софья Андреевна и пояснила. – Лев Николаевич сейчас пишет для детей, вот и ищет слушателей.

— Алёшенька обожает сказки, — поспешно закивала гостья.

— Все дети их любят. Другое дело, - граф назидательно поднял грязный палец, - какие сказки.

Он ещё раз поклонился и удалился к себе.

Назавтра утром, выйдя в сад, Софья Андреевна застала графа с мальчиком у прялки под яблоней. Лев Николаевич сучил пряжу, а Алексей грыз яблоко. Оба оживлённо болтали, временами заливаясь смехом.

— Софьюшка! — заметил супругу Толстой. – Мы с Алёшей сочиняем сказку. Дело в том, что по дороге, мать читала ему некую путанную итальянскую историю о столяре и мальчике, сделанном из дерева.

Софья Андреевна удивлённо подняла брови.

— Да, да, — подтвердил граф. – Этакий современный Пигмалион, вытесавший себе вместо Галатеи сынишку.

— Очень мило, — улыбнулась супруга, собираясь уходить.

— Беда в том, что автор так утяжелил и запутал сюжетную линию, что Алёше запомнилась лишь фабула.

— Когда тот врал, то у него отрастал нос, — солидно добавил мальчик.

— И мы решили, — Лев Николаевич отложил пряжу, — сочинить сказку заново.

— Очень рада, что вы так подружились, — Софья Андреевна посмотрела на часы. – Через два часа обед, не опаздывайте.

Граф кивнул, и она направилась к дому

— … а по дороге, он встречает Лису и Волка, — донёсся до неё голос мужа.

— Волки страшные, — перебил мальчик. – Пусть лучше будет Кот.

— Который прикидывается слепым, — подхватил граф. – Хитрый и жадный котище.

— Господи, — вздохнула графиня, поднимаясь на крыльцо, — какая каша будет в голове у ребёнка.

71

Сенька (Севастопольские рассказы)

Начал накрапывать дождь, но Сенька даже не подумал укрыться в госпитале. Оттуда из дверей шёл такой тяжёлый запах крови и немытых тел, что он предпочёл промокнуть, но не соваться туда, где страдали и хрипели сотни раненых. Сенька присел на корточки, прислонился спиной к стене, и принялся глазеть на проходивших мимо людей. Шли солдаты, тяжело бухающие пудовыми сапогами с налипшей грязью. Моряки в чёрном, презрительно поглядывали по сторонам. Греки-торговцы, сёстры милосердия, офицеры в белых перчатках, дамы, священники, казаки, рыбаки, крестьяне, словом, все те, кто остался в полуразрушенном Севастополе.

- Ты Пятаков? – фельдфебель, выросший будто из-под земли, сурово глядел сверху вниз, держа в руках лист бумаги.

- Я ваше благородие, - подскочил, вытягиваясь во фрунт Сенька.

- На 4-й бастион, - сверился со списком фельдфебель. Затем, повернувшись, поискал глазами и крикнул, - Тимофеев!

Пожилой солдат, сидящий на разбитой телеге, степенно встал и, не вынимая изо рта трубки, двинулся к ним.

- Будешь его слушаться, - негромко добавил фельдфебель, - глядишь, цел останешься.

- Ко мне в команду? – поинтересовался подошедший Тимофеев.

- К тебе. Парень здоровый. Пооботрётся немного, цены не будет.

- А, уже обтёртых не было? - Тимофеев насмешливо прищурился.

Фельдфебель нахмурился и, заложив руки за спину, зарычал, - Как стоишь?

- Виноват! – вытянулся Тимофеев, пряча в ладони трубку. - Дозвольте идти?

- Ступай, - буркнул тот, и быстрым шагом скрылся в дверях госпиталя.

- Душа-человек, - проводил фельдфебеля глазами Тимофеев и, с сожалением глянул на Сеньку, - Не был, поди, ещё на баксионе?

- Тут дело такое, дяденька, - затосковал Сенька. – Меня-то, вроде, как при госпитале определили. Раненым помогать.

- Вот, братец, - подмигнул Тимофеев, - ты и будешь помогать. Прямиком с баксиона сюда волочь.

С этими словами он достал из кармана шинели пузатую фляжку и протянул Сеньке.

- Хлебни для сугреву, возьмём носилки и пойдём себе с Богом.

По дороге на бастион им встретился юнкер с фуражкой полной тёмно-синих слив.

- Угощайся, Тимофеев, - по-свойски предложил он.

- Премного благодарен, - почтительно ответил солдат и аккуратно вытащил две сливы. – Гляжу, тихо сегодня.

- Молчит француз, - беззаботно откликнулся юнкер. – Вот только, подлец, меня пулькой цапнул.

Он показал окровавленный рукав кителя.

- На всё воля Божья, - сокрушённо вздохнул Тимофеев.

Начался подъём в гору, и они спустились в прорытую траншею. Сразу же запахло гнилью и человеческими испражнениями. Сенька ненароком ступил в какие-то скользкие лохмотья, взмахнул руками и упал бы, не ухвати его Тимофеев за ворот шинели.

- Теперь, гляди, башку не высовывай, - сказал он. – Иди сторожко.

Повернули налево, и вышли к батарее.

- Здравия желаю, господа артиллеристы! – весело крикнул Тимофеев и осёкся.

Все солдаты, как один, стояли у бруствера, вглядываясь в позиции врага. Видимо, там происходило нечто необычное, заставившее воинов бросить свои дела. Сенька, боязливо подошёл к ближайшей амбразуре, робко выглянул оттуда и немедленно отдёрнул голову, ожидая пули. Однако ничего не произошло, и он вновь осторожно высунулся наружу. Выжженная долина, отделяющая бастионы от французского лагеря, была пустынна. Лишь кое-где торчали из земли обугленные остовы деревьев, да валялись раздувшиеся трупы лошадей. Время от времени справа и слева на позициях противника рождались белые дымки, а чуть позже доносился звук выстрела.

- Что там? – подёргал Сенька за рукав стоящего рядом с ним матроса.

- Кажись, он перемирие хочет нарушить, - не отрывая глаз от траншей, ответил сосед.

- Разве сегодня перемирие? – удивился Сенька.

- А, как же? До полудня палить не моги, – усмехнулся тот. И добавил непонятно, – Обеденное время. Солдат пьёт щиколат, а матрос – купорос.

Сенька не посмел расспрашивать дальше и пошёл искать Тимофеева. Старый санитар стоял чуть поодаль, и как все, глядя в сторону неприятеля.

- Что видно-то? – пристроился рядом Сенька.

- Потеха будет, вот что, - зло сказал Тимофеев. – Мусью, кажись, стрелять готовятся.

- Так, на то и война, - не понял Сенька. – Они палят, мы отвечаем.

- Эх, братец, - вздохнул санитар, отходя от бруствера. – Поручик с нашей батареи с французами договорился, что б ему в воскресенье до полудня спать давали и бомбами не тревожили. Из ружей сколь хошь бей, а из пушек не моги.

- А ежели стрельнут? – растерялся Сенька.

- Маркела! – вдруг закричало несколько голосов, и солдаты бросились врассыпную, падая за мешки с песком или прячась за орудия.

Тут же послышался свист и чёрный шар бомбы, влетев на батарею, шлёпнулся на землю и тотчас взорвался с таким грохотом, что у Сеньки помутилось в голове. С дрожащим визгом разлетелись в разные стороны осколки, а позицию заволокло кислым дымом.

- Кто посмел? – услышал Сенька сквозь звон в ушах. Обернулся на голос и обомлел.

На пороге блиндажа стоял всклокоченный со сна офицер в высоких кавалеристских сапогах. Белая кружевная рубаха его была распахнута, обнажая широкую грудь с вытатуированным двуглавым орлом. На безымянном пальце сверкал перстень с бриллиантом.

- К мусью на позиции, - подскочил к офицеру ординарец, - новый енерал прибыл. Они, видать, и приказали.

- Штуцер! – рявкнул офицер и направился к амбразуре.

Там, он принял принесённое ружьё, широко расставил ноги и изготовился к стрельбе.

- На белой кобыле? – спросил, ни к кому не обращаясь.

- Этот. Он самый, - закивали, сгрудившиеся у него за спиной артиллеристы.

Сенька бросился к брустверу и сразу же увидел вдалеке на вражеской батарее всадника в треуголке. Тот, глядя в сторону бастиона, медленно поднимал вверх руку с саблей, видимо, готовясь отдать приказ стрелять. Щёлкнул выстрел и, через мгновение, француз покачнувшись в седле, начал медленно сползать вниз.

- Попал! В яблочко! – загалдели солдаты.

- Зарядить, - приказал поручик, передавая ординарцу штуцер, беря следующее ружьё.

Он вновь выстрелил и на вражеских позициях упал второй солдат.

- Зарядить.

Выстрел и ещё один француз опрокинулся на землю.

- Будут знать, - зло засмеялся кто-то из солдат.

- Батюшки-светы, - только и смог прошептать Сенька. – Вот так поручик.

- Не просто поручик, - шепнул стоящий рядом Тимофеев. – Граф. Лев Николаевич Толстой.

Показать полностью
410

Спаниель

Спасаясь от поклонников и прессы, великий Лев Николаевич Толстой нашёл уединение в Ясной Поляне. От Петербурга имение располагалось далековато, да и незваных гостей здесь принимали неохотно, так что лучшего места для работы было не найти. Единственной связью с внешним миром оставалась бесперебойно работающая почта. Письма шли лавиной, иногда начинало казаться, что каждый, худо-бедно знающий грамоту житель Империи, считал своей обязанностью отписаться графу с пожеланиями здоровья или прислать какую-нибудь милую безделушку. Писем этих Толстой не читал, а вот посылки открывать и рассматривать любил. Чего только не присылали восторженные читатели! Тут тебе и тёплые носки из казачьей станицы, и серебряная коробочка с кокаином от экзальтированных курсисток, и именной кортик от офицеров Кронштадта, и цельный копчёный осётр от ресторатора N, и вышитые платочки от каторжан, и детские наивные рисунки от гимназистов. Всего не перечислишь. У Софьи Андреевны была даже мысль создать своего рода музей подарков, но граф воспротивился.

И вот приносит как-то поутру почтальон небольшой ящичек с дырками. А там, под крышкой в мягких опилках лежит очаровательный щенок спаниеля и записка от старого сослуживца по Крымской кампании. «Прими, дорогой Лев от давнего товарища, помню, люблю».

— Софьюшка, — кричит граф, — это же от барона Х! Жив, значит, старый рубака. Ах, какое время было. Люди какие!

И начинает Толстой собираться. Рубаху чистую из сундука достал, порты. Сидит на лавке лапти шнурует (или привязывает?).

— Куда ты, Лёвушка? — спрашивает Софья Андреевна.

— Пойду до станции пройдусь, ответ барону с телеграфа отправлю. Вот порадовал-то, старый чёрт, — улыбается граф. – Да и пёсик пусть прогуляется. Насиделся, бедняга, в коробке.

Сказано-сделано. Взял Толстой посох, свистнул спаниеля и зашагал к чугунке. Идёт граф, дышит запахом цветущей гречихи, солнышку улыбается, жаворонков слушает. Хорошо ему, на душе светло и радостно. Дошёл к обеду до станции и прямиком к будке телеграфиста. А на платформе жизнь кипит. Дачники в белых панамах, дамы под кружевными зонтиками, чиновники в мундирах, гувернантки с детьми, местные модники с папиросами и выпившие актёры. Граф взял щенка на руки, бороду вперёд и пробирается сквозь публику. Вдруг некий хлюст в парусиновой тройке р-а-а-з, и упирается тросточкой в грудь Толстому.

— Мужик, — говорит, — откуда у тебя спаниель?

— Мой это, — вежливо отвечает граф и тросточку небрежно рукой отстраняет.

— У тебя, сиволапый, — вроде как к Толстому, а на самом деле к обществу обращается франт, — подобной собаки быть не должно. И, сдаётся мне, что ты, мужик, вор!

— Не доводи до греха, прими в сторону, — пытается обойти его Толстой и щенка крепче к груди прижимает.

— А вот мы тебя сейчас в участок-то отведём, — глумится тот. И графу на ухо шепчет, — Мужик, вот гривенник, давай свою собаку и иди отсюда. Уж больно мне щеночек приглянулся.

Посерел граф лицом, опустил пёсика на землю. Подумал было, что негоже ему философу, отвечать злу насилием и… ударил снизу в челюсть.

У франта на станции оказались приятели и сочувствующие, так что минут пять Толстой дрался в плотном кольце недругов. Словно былинный богатырь отбивался он от наседающих врагов. Когда же прибежавший полицейский повис у него на плечах, некая юная дама в очках не выдержала и, взвизгнув, ударила слугу закона зонтиком по голове.

— Палач! — закричала дама. – Не сметь!

Примчавшейся на экипаже Софье Андреевне пришлось приложить немало стараний и средств, пока ей на руки не выдали мятежного графа с соратницей.

— Гривенник за спаниеля, — всё ещё горячился Толстой. – А в ухо не хочешь?!!

— Негодяи, – вторила ему юная особа в очках. – Кровопийцы!

Счастливый щенок беззаботно спал в корзине, захваченной Софьей Андреевной. Ему явно нравилось новое место и новый хозяин.

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: