51

ХИЩНИЦЫ

Жаркий июньский день. Воздух мёдом липнет к лицу и рукам. Толстый кот мнёт полосатым боком подбалконные бархатцы. Солнце жадно съедает сиротливую лужу, брошенную дождём. Между теленовостями на крыльцо подъезда старенькой пятиэтажки, опоясанной жёлтой газовой трубой, выходят Сцилла и Харибда. Они тяжело спускаются по бетонным ступеням, обитым вздыбленными железными уголками, и рассаживаются каждая на свою скамейку. Место Сциллы – тучной старухи во фланелевом халате и смешной панаме – под ободранной пацанвой вишней, одетой в побелочный гольф. Харибда всегда садится напротив, подложив старую картонку, в тени сиреневых кустов, приставляет к скамейке клюку, расправляет юбку из шерсти и поправляет на вислой груди алую брошь. Они сидят молча. Им не о чем говорить, но есть что вспомнить. Когда-то, очень давно, они смотрели на мир с огромных скал, достающих до самого неба. Сверху им всё казалось очень маленьким и совершенно никчемным. Когда-то одна из них была стихией. Да-а-а-а… Сколько моряков – от безусых салаг до дублёных солёной жизнью морских волков – она погубила, закрутив в стремительном водовороте, где все они становились беспомощными, отчаянно барахтались и неминуемо сдавались, подчиняясь ей, безвольно кувыркаясь среди обломков своих кораблей. А она дико хохотала, видя их агонию, и опускала их на дно, мертвенно-бледных, медленно пожираемых донными жителями.
А вторая? Ухххх! Набрасывалась всеми своими щупальцами, и не отпускала, пока не обгложет всех их до кости, не выпьет до капли, так, что оставались лишь их тени, слепо бродящие по острым камням её подножия. 
Обе они упивались своей силой и питались чужой слабостью. И были уверены, что так будет всегда… Веселясь и разрушая, они не заметили, как чаек в небе сменили вороны. И скалы их становились всё ниже и ниже, и превратились в облупленные скамейки, а бескрайнее бушующее море постепенно высохло, обнажив десять квадратных плиток, ведущих к подъезду. И не осталось ничего – ни теней, ни даже останков на дне. Только застывший воздух в плотно зашторенной комнате, да яйцо, варёное в ковшике, запах «Хондроксида», втёртого в колени, и чужая пластмассовая жизнь в старом ламповом телевизоре. И тишина, нарушаемая лишь секундной стрелкой настенных часов. И прошлое, обращённое в миф. 
А корабли всё так же проплывают меж ними, по одиночке, парами или буйными ватагами, не страшась и даже не обращая внимания, бросая «здрасьте» и тут же забывая. И старухи злятся, потому что ничего не могут с ними сделать. Вместо водоворота – мелкая рябь на поверхности усыхающей лужи. А из щупалец – короткий язык.

А сверху, совсем невысоко, на балконе второго этажа стоит старый Одиссей и смотрит на обеих старух. Смачно затягивается цигаркой и сбрасывает пепел в жестяную банку из-под ананасовых долек. Когда-то он прошёл между ними и остался жив. Но старухи ненавидели его не за это. Они ненавидели его за то, что он – главный герой. Всё потому, что Одиссей, совершив много чего не очень хорошего, в конце концов обрёл дом. Дом, который создал сам. А когда ты что-то создаёшь, ты бессмертен, ты жив, ведь созданное не даёт тебе умереть. А если разрушаешь – ты всего лишь эпизод. Маленький, давно затянувшийся шрам на чьём-то большом бессмертном теле. И когда до этого доходишь, это невероятно бесит.
Но поздно – ты уже на облупленной лавке. И совершенно один.

Кирилл Ситников

Дубликаты не найдены