145

История одного дежурства.

"Перечитывая не так давно "Записки юного врача" я невольно задумался - если бы Булгаков жил сейчас, в наше время, как бы он смог написать бы о работе современной "скорой помощи"? Вопрос интересный... Мне он показался настолько интересным, что я взял смелость на себя написать небольшой рассказ, стараясь, насколько позволяет начитанность, копировать стиль Мастера. Получилось или нет - судить вам, друзья"



/Олег Врайтов/



Светлой памяти гениального писателя, врача и человека, Михаила Афанасьевича Булгакова, посвящается…



Сразу хочу оговориться, что к работе службы скорой медицинской помощи я никогда никакого отношения не имел. И к медицине тоже не имел. Хотя, волей родителей, и закончил медицинское училище, но совершенно без стремления к продолжению карьеры. Помню, как стиснул мокрой от волнения ладонью терпко пахнущую типографской краской корку диплома, как второй, такой же мокрой и безобразно дрожащей, потряс руку вручившего его мне заведующего фельдшерским отделением, согласно мотая головой в такт поздравительным словам, которых не слышал и не понимал – и все, как оборвало. Был месяц радостного запоя, кружащего голову счастья, опьянения свободой от зачетов, пересдач, недописанных курсовых работ и бесконечных практик, было восхитительное чувство… а впрочем, пустое все.



После была армия, после – возврат, и снова алкогольный угар, чьи-то квартиры, и гитара с желтой декой, какой-то пыльный хрусталь, из которого пили кислое пиво и запивали гадким портвейном, громкие хриплые голоса, всплывающие в чаду сальной прокуренной комнаты и тут же забывающиеся имена, чьи-то отечные с утра лица, кажется – даже драки, укоризненный взгляд матери и тяжелая рука отца, награждавшего меня подзатыльниками каждый раз, когда я, крадучись, пробирался домой под утро.


Вся прежняя жизнь – как в тумане… Была какая-то… жена, не жена… не знаю даже, в общем – мы жили вместе какое-то время, кто-то говорил, что уже пора «все как у людей», и от этих слов мне становилось горько, горько…



Была и работа. Но и она не оставила в душе заметного следа, такого, о котором бы хотелось вспоминать и рассказывать: чьи-то накладные с синими и лиловыми печатями, серые угрюмые люди в тулупах, холод распахнутых дверей хладокомбинатовского холодильника, унылый вид мертвых свиных тел, свисающих с крюков, полиэтилен и мятый картон ящиков с убитыми курицами, лишенными голов и перьев, с бессильно обвисшими крыльями… Снова были запои, и никак мне было не выбраться из этого замкнутого круга. Слаб я был, слаб…



Очнулся я от бреда, когда за окном был май, напоенный знойной пылью воздух лихо врывался в распахнутое окно комнатушки, которую я снимал уже третий месяц, и не было ни денег, ни жены, ни планов на ближайшее будущее.


«Что будем делать?» - спросил я у пустой комнаты, и комната, конечно, мне не ответила. Из коридора ощутимо несло хлоркой, и лай соседского щенка заставлял дрожать рюмку с недопитой мутной жидкостью на табуретке. Спрашивал я вчера и у рюмки, но она также отказалась давать мне какие-либо внятные советы, лишь уговаривая вновь и вновь нырять до дна, а там уж…


- Делать нечего, - уверенно произнес я. Голос гулко стукнулся о тесные стены с поблекшими обоями, и я на миг вяло поразился, как он глух и невыразителен. – Разве что вешаться?


- Дурак! – рявкнул за окном сосед. Обращался он, возможно, к своему, невидимому мне, собеседнику, но я явственно ощутил, что сказано было это именно мне.


Да, дурак! Глупый, малодушный, гибнущий дурак. И, что самое страшное, дурак безвольный – ведь даже подняться с раскладушки, душной от запаха немытого тела и несвежего белья для меня казалось подвигом. Да и надо ли подниматься? Вон рюмка, руку протянуть.


- Дзыыыынь-дзень! – согласно пропела рюмка, закрутившись пируэтом, и сгинула прочь, зазвенев осколками по полу.


Гудел майский ветер, выли моторы машин за окном, шипел сбитой настройкой старенький радиоприемник, а я лежал и знал, что я дурак.


- Вон! – заорал назойливый сосед. – Вон отсюда!


И снова он был прав, мой сосед.



Кряхтя, я приподнялся с проклятого ложа, кляня недобрым словом того Прокруста, что меня в него уложил и вихляющей походкой добрался до белой, с черными пятнами сколотой эмали, раковины. Над раковиной было зеркало, и в зеркале, а точнее – в чистой, не заплеванной и не забрызганной мыльными брызгами его части, отразился фрагмент небритой щеки, распухший багровый нос и дикий, бегающий глаз. Глаз был безумен, он метался, словно бездомный кот в помойке, в обрамлении отечных, сизых век.


Глаз был мой. И в зеркале, разумеется, был я.



Я понял, что мне надо бежать. Бежать сейчас, вон из этой проклятой конуры, от орущего соседа, от заходящегося лаем куцего щенка, от тошнотворного запаха хлорки, куда угодно, лишь бы не давили меня эти обшарпанные стены, лишь бы не тянуло к крашенному пятым слоем краски подоконнику вниз, на усаженный гортензиями двор, очертя голову, и лишь бы не видеть этот жуткий глаз, который мог принадлежать лишь смертельно раненому или очень больному человеку, но принадлежал мне.


- Помогите… - кажется, прохрипел я.



Не знаю, кого я звал, у кого просил помощи, но помощь пришла незамедлительно – она шумно вкатилась в узкий дворик, звонко лязгнув крышкой неплотно закрывающегося люка, заполнив его шумом двигателя и бряцаньем носилок, зашуршала резиной покрышек и затихла, звонко крикнув пронзительным горном.


С колотящимся сердцем я припал к ненавистному подоконнику. Два ангела в голубом стояли у моего подъезда, облитые лучами утреннего солнца, и их одежды сияли, как бриллиантовые.


- Мужчина, это тридцать седьмой? – требовательно поинтересовался ангел постарше.


- А… э… кхм, - смог выдавить я.


- Дом – тридцать седьмой? – уточнил ангел поменьше ростом, оказавшийся женщиной, и настолько рыжеволосой, что золото ее волос горело как костер.


Не в силах совладать с липнущим к нёбу языком, я лишь кивнул. Ангел постарше что-то буркнул, поднял оранжевый ящик, который до этого он поставил на асфальт двора, и оба растаяли в черной пасти подъезда.


Я был спасен.



Через три недели я, выбритый до синевы, бледный, с колотящимся сердцем и холодеющим нутром, стоял в кабинете Максима Олеговича Игнатовича, заведующего центральной подстанцией «скорой помощи». Максим Олегович был тучен, но тучность ему шла, и золотые ободки круглых очков придавали его маленьким глазам поистине дьявольский блеск. Он был хитер и обаятелен, возвышался за тесным для него столом, как некий бог бюрократии, и я его боялся.


«Он очень сложный человек, этот Максим Олегович», - думал я, чувствуя, что моя решимость во что бы то ни стало стать фельдшером «скорой», и до того непрочная и шатающаяся, вот-вот рассыплется, как карточный домик. «Он коварен и скуп, голос его будет обязательно груб и густ, как кисель, он сейчас поднимет свои дьявольские глаза от бумаги, которую уже десять минут изучает, не замечая меня, и изничтожит меня на месте, посмеется над моей решимостью, поиздевается над моими остатками знаний, загонит в угол каким-нибудь каверзным вопросом по кардиологии или, чего хуже, по патогенезу какой-нибудь редкой инфекционной болезни, и укажет мне на дверь. И я уйду – как я могу не уйти – и снова будет пахнущий общей кухней и уборной коридор, и снова навалятся на меня душные стены, и снова я буду жечь свечу, боясь темноты, и снова наполнять неверной рукой стакан за стаканом…».



Максим Олегович дочитал, откашлялся, поднял глаза и сказал так:


- Арсентьев? – спросил он приятным баритоном, никак не басом.


Я торопливо кивнул, молясь, чтобы не подкосились ноги.


- Игорь Николаевич?


И вновь я склонил голову, еще свежую после ножниц парикмахера, полчаса назад приведшего мою буйную шевелюру в надлежащий вид за три сотни рублей, занятых у соседа (того самого).


- Четыре года вы не работали, так понимаю?


«Я пропал», - понял я, и это меня сломало окончательно. Я уже занес ногу, собираясь уйти, не прощаясь, когда Максим Олегович подмигнул мне обоими своими дьявольскими глазами и довольно засмеялся.


- Ничего… освоитесь. Нам нужны молодые фельдшера.



Кажется, я хватал воздух ртом, пока он все смеялся и смеялся, и блестели его золотые очки, бросая короткие взблески на белую крахмаленную ткань его халата.


- Присаживайтесь, прошу.


Повернувшись вслед его жесту, я обнаружил уютный, обтянутый тисненым флоком, диван, дальнюю часть которого загромождали картонные пухлые папки «Дело» с торчащими из них фиолетовыми резолюциями, а поверх папок уютно свернулся толстый рыжий кот.


- Подлиза, станционный, - отрекомендовал заведующий, как мне показалось – с гордостью. – Блох нет, даже удивительно. Аллергия есть? – внезапно добавил он, строго глядя мне в глаза.


Я поперхнулся и торопливо заверил его, что аллергии у меня, как и у моих родственников, нет и не было, и уселся на скрипнувший флок, заставив бумажную башню зашататься. Кот недовольно поднял морду, посмотрел на меня мутным глазом и размашисто зевнул, сверкнув желтыми зубами.



- Хозяйственный, - довольно пояснил Максим Олегович. – Хоть на ставку медрегистратора бери. Любит бумагу. Особенно объяснительные.


Сообразив, что это шутка, я тактично посмеялся, боюсь – громче и загробнее, чем следовало, потому что в глазах Максима мелькнуло легкое недоумение.


- Вы – не специалист, - произнес он весомо, когда я замолк. – Понимаете же?


- Понимаю, - я был жалок снова, и понимал. Какой, к черту, специалист из безработного молодого алкоголика, который… но тут снова он прервал мои мысли, неожиданно выкрикнув:


- Артур!


Кот встрепенулся, выгнул спину, и на миг его глаза блеснули совершенно тем же дьявольским блеском, как и у заведующего; я вообразил, что сейчас он взовьется винтом в вихре серного дыма и обернется юрким чернявым бесом – и шарахнулся. Что-то звонко лопнуло и ударило звоном в уши.


- Это… это?


- Шприц люэровский, старый, - терпеливо объяснил Игнатович, снова становясь спокойным и добродушным. – Студенты забыли, вот… разбился. Ну, на счастье, молодой человек, на счастье.


- На счастье, - эхом повторил я, окончательно погибая от стыда и делая неловкие попытки собрать осколки. Заведующий остановил меня ласковым жестом.


- Вы – нервный молодой человек, - сказал он, и даже кивнул, соглашаясь со своими словами. – Нервный… кхм. Вам бы…


- Это наследственность, - вкладывая в это всю свою и вину, и досаду на себя, ответил я.


- Наследственность, хе-хе. Наследст… Артур! – грянул он громче и грознее.



Дверь распахнулась, и в проеме возник, как черт из табакерки (я снова стрельнул глазами на мирно улегшегося кота) бравый, с косой саженью в плечах. Был он, как и кот, рыж, и даже пышные усы были рыжими, но размах плеч был поистине богатырский, и голос был гулким, как в бочонок:


- Звали, Максим Олегович?


- Звал, звал, - кивнул заведующий. – Каплину сюда позови, если не на вызове.


Артур осклабился, подмигнул мне и исчез беззвучно.


- Телефоны у нас третий день не работают, - подмигнул мне и Игнатович. – Вот и приходится фельдшеров гонять.


Я снова посмотрел на кота – не подмигнет ли и он, подумал, не подмигнуть мне заведующему в ответ, и не стал.



Дверь снова открылась, на этот раз со скрипом, и в дверном проеме возник давнишний ангел, которого я видел из окна моей гнусной комнаты. Правда, свой сверкающий наряд из голубых перьев она сменила на довольно потертый белый халат с рукавами по плечи с зеленой оторочкой, а жгучее золото волос – на пепельный оттенок, но я узнал ее тут же, и тут же, на этом диване понял, что погиб окончательно и уже бесповоротно.


- Звали, Максим Олегович? – повторил ангел фразу, после которой недавно исчез бравый Артур.


- А звал, Юленька, как же. Вот, полюбуйся, - и Игнатович жестом фокусника, успешно завершившего очередной иллюзион, указал на съежившегося на диване меня. – Ты фельдшера просила себе? Вот, кхм… сам пришел, даже искать не пришлось.


Ангел коротко посмотрел на меня и отвел взгляд.


- Снова учить? – тяжело спросила она, и сердце мое тут же сжалось и заполнилось жгучим ядом страха.


- Учи, учи, - благосклонно кивнул Максим Олегович, словно не замечая сведенных досадой тонких бровей (глаза, ах, ах!) и нервно сжатых тонких пальцев. – Тебя ведь тоже когда-то… учили, верно?



Названный Юленькой ангел на миг сморщился, утратив все свое очарование, потом вдруг вспыхнул:


- Я же просила, Максим Олегович, просила…


«Угум-гум-гум», - бились в моей голове раскатистой бронзой тяжелые колокола, и я нервно мял свои пальцы, стараясь сплести из них нечто невообразимое. В один миг, казалось, вся моя прошлая никчемная жизнь разлилась своими тусклыми, бледными и отталкивающими красками перед глазами, зашипела змеей и забила сотнями крыл; я словно новым, детским невинным взглядом увидел всю ее горечь и отталкивающую кислую гнусь, и лишь одна мысль, назойливая, как муха в тесной комнате, снова и снова металась по кругу:


«Не возьмут, не возьмут, не возьмут, не возь…»


- Вот и хорошо, - ударил благовест голоса заведующего, и мысль та с тонким предсмертным писком упала и растаяла. – Значит, послезавтра он уже в смене. Пишите заявление, молодой человек!


«О, Господи! Заявление!», - почему-то испугался я, от испуга почти утратив человеческий облик. Поднял голову – и забыл об этом, потому что ангел мой снова сиял, и даже смотрел на меня благосклоннее.


- А послезавтра, значит…


Ангел протянул мне свою тонкую руку с изящными, словно из слоновой кости вырезанными, пальцами, и оказался женщиной:


- Юлия Каплина. Ваш врач. Будем работать вместе.



Кажется, я назвал свое имя. Кажется, даже смог пожать ее ладонь, не сгорев от стыда и от сознания постыдности своего стыда, кажется, даже что-то произнес, на редкость нелепое, льстивое и, возможно, отдающее дворовой пошлостью. Кажется, даже попрощался, когда она ушла. Я был в тумане, и туман тот был серым.


На тесном столе Игнатовича меня ждал желтый лист писчей бумаги и шариковая ручка, и она словно приглашала меня.


Я написал заявление.


- Будет трудно, - кивнул Максим Олегович. – Не скрою. Трудно будет, Игорь Николаевич. Работа такая.


- Я… просто Игорь меня зовите.


Очки заведующего полыхнули уже почти что погасшим дьявольским блеском, а он осклабился, как сытый кот.


- Вот поработаете с годик – буду звать. И никак иначе.


«Он – коварный человек», - думал я, а Игнатович внезапно кивнул, словно соглашался с этой мыслью.


- Ступайте в отдел кадров.


На прощание он сделал мне ручкой и углубился в бумаги.


Я посмотрел на кота – не подмигнет ли на этот раз. Кот не подмигнул, а снова зевнул, обвился хвостом и заснул.



- Что же это, что же… - бормотал я, выходя через некоторое время из узкой каморки, забитой тюками и свертками (добрая душа – сестра-хозяйка – почти безропотно провела полчаса на стеллажах, разыскивая форму моих размеров). – Ну, фигура… да, фигура… ну, глаза… но кой черт, что я, в самом деле-то, как мальчишка?


Сказав, я испуганно огляделся. Но коридор подстанции был пуст, и лишь гудела над головой галогеновая лампа, слегка подергиваясь в такт своему гулу. Прохладный сквозняк тянулся, вьюном огибая угол коридора, и нес он в себе странные запахи, так непохожие на все прежние, которые ассоциировались у меня с работой – запах какого-то антисептика, запах нагретой вощеной бумаги, запах мокрого пола и, неожиданно, клубничного варенья. Была и хлорка, но почему-то в первый раз за все время этот дерущий ноздри аромат не вызвал у меня привычной тошноты. Где-то резко и часто, как автоматные выстрелы, взметались и опадали трели телефонов диспетчерской, с ними шипяще спорила рация, а с улицы доносилось хлопанье дверей машин, щебет птиц и азартные голоса водителей, играющих в карты под навесом.



- Пусть как мальчишка, - упрямо сказал я. – Пусть. Пусть грешен и пил, и пусть была гитара, и портвейн, и гнусные рожи каждую ночь были... Но я пришел, и теперь этот мир – мой. И этот мир…


… принял меня через три дня, которые я провел в жуткой тревоге, вздрагивая от каждого звонка, каждого стука в дверь, в ожидании, что сейчас услышу в трубке вкрадчивый голос дьявольского Игнатовича или увижу в дверях Артура, который хитро шевельнет усами, подмигнет мне и скажет: «Извини, друг, но … сам понимаешь. Куда тебе – без опыта-то?». А может, это будет не Игнатович и не бравый Артур, может, вспрыгнет в темноте на подоконник рыжий кот Подлиза, сжимая в пушистой лапе мое смятое, подранное когтями заявление и скажет мне человеческим голосом (почему-то мне все же представлялся голос заведующего), что доктор Юлия отреклась, и нет мне места там, где работают ангелы с пепельно-золотыми волосами… Я просыпался в поту, комкал подушку и бегал пить мутную воду из-под крана в общую кухню, тревожа спящего в коридоре на раскладушке соседа (того самого).



Но никто не позвонил, не пришел, не вспрыгнул на подоконник и не отрекся. В тот же день, который мне назначил Игнатович, я был уже собран, подтянут, и без конца отряхивал много раз стираную рубашку и брюки, последние из тех, которые не побывали в моих прошлых приключениях, и которые я долго и старательно наглаживал, добиваясь бритвенной остроты стрелок. Мои туфли, хоть и потертые, сияли кремом и даже приобрели некоторый шик, который через некоторое время показался мне лишним, стал стеснять, и я даже пошлепал ногами по пыли, чтобы это сияние умерить.


Врач Юлия, снова сменившая наряд (на этот раз это была салатно-зеленая форма), бегло взглянула на меня, нахмурилась и кивнула мне на дверь машины. Я кинулся было, и тут сообразил, что дверь эта – не та. Оплошность допущена, и вновь щеки мои стали красными. Оказалось, и мне это уж после растолковал водитель Николай, тихий, мощный, с сальными редкими волосами и грустными глазами вдовца, что врач, как главный в бригаде, всегда сидит впереди. Как бы то ни было, я увял, и оказался в салоне нашей санитарной машины. Благословенное место! Словно очарованный, я водил руками по мокрой от гипохлорита клеенке, закрывающей дерматин носилок, по скользкой пластмассе панелей, по выпуклостям дефибриллятора, по гибкой резине шлангов аппарата искусственной вентиляции легких, даже по бугристой стали переборки, отделяющей от меня моего врача, и шептал под нос: «Этот мир – мой». Забылся и конфуз с окаянной дверью, забылся страх, забылся подоконник и сатанинский заведующий, все забылось, осталась лишь эта машина, и стук колес носилок о пандус, и легкий перезвон флаконов с растворами в укладке.



Перед первым же вызовом мне был учинен форменный допрос, без пристрастия, но с дотошным выяснением, много ли я знаю и умею. Сказать, что знания мои давно истлели, я, разумеется, сил в себе не нашел, и я отводил глаза, пытаясь отвечать ангелу так, чтобы не быть уличенным во лжи немедля: на вопрос, умею ли я пунктировать вены и ставить периферические катетеры (само слово «катетер» мне казалось чужим и колючим) я уклончиво бормотал, что, мол, меня учили, да, и что если надо, то – конечно. Юлию это не удовлетворяло, и пока мы ехали куда-то, она вновь, полуобернувшись, задавала вопросы про знание оборудования, алгоритмов оказания помощи, тактики ведения и еще черт знает чего… и мне приходилось выкручиваться, стараясь не смотреть на ее профиль в узком окне переборки, тонко очерченный падающим светом, и было мне снова горько и гадко, как тогда, когда я врал родителям, обещая, что больше ни-ни, никаких друзей, портвейна и сигаретного дыма столбом в чужих равнодушных комнатах. Ангел выглядел все больше раздосадованным, и я все больше и больше падал духом.



Насмешники-боги щадили меня весь этот длинный день, мне не приходилось делать ничего из того, о чем меня так настойчиво выспрашивала моя врач, и от того я все больше и больше мрачнел, почти уже ненавидя Игнатовича и его это предательское «освоитесь», заставившее меня впиться жалом шариковой ручки в писчую бумагу и подписать себе приговор. Ну ладно, гневно говорил себе я, пусть пока что сплошная поликлиника, жалобы на бумагу, таблетка – в рот, доброе слово вдогонку, а дальше-то, дальше? Юлия ловко и с тактом расправляется с очередным вызовом, а я лишь хожу следом, все больше начиная сознавать свою ненужность и тонуть в ней.



Ночь выскочила как-то неожиданно, боком, словно крыса из водосточной трубы, и сверчки возвестили ей свою шумную хвалу изо всех щелей. Ах, майская ночь… разве дано кому достойно воспеть твою пьянящую, щемящую душу красоту? Россыпь крупной звездной крошки куполом на темно-синем небе? Пряный аромат уставших цветов, дремотно сложивших лепестки? Теплый ветер, полный нагретой пыли, в который то и дело вкрадывается прохладная струя, ласковой ладонью проводящая по мокрой от пота коже? Огромную желтую луну, запутавшуюся в ветвях платанов? Неясную тоску и томление в груди при одном взгляде на разлитое лунное серебро на ветвях, листьях, искрящемся асфальте, зеркальных лужах? Луна, луна… богиня ночи… богиня, лишающая покоя и сна, как же часто ты меня звала, когда в глазах плескалась пьяная муть, а душу грызла горечь, обида и глухая ненависть, гладила призрачными пальцами подоконник и уверяла серебристо, что все, что мне нужно – это лишь сделать шаг, раскинув руки, и лунная дорога примет меня…


Но не пошел я по той дороге, и теперь она льется с неба не для меня, а моя дорога – иная, и уж далеко не из серебра.


- Едем, - бросила мне хмурая Юлия вместе с белым прямоугольником карты вызова. Карту я поймал, бережно свернул и спрятал в нагрудный карман.


Дорога постелилась под ноги, была она черна и непроглядна. Чернели и стены домов, окружавших нас, светили глазами окон, угрожающе, сурово…



«Сейчас будет… ну, к примеру, инфаркт с кардиогенным», - тоскливо думал я. «Или инсульт с комой… или еще какая-нибудь дрянь, названия которой я даже не вспомню, и начнется, и покатится, и будет ангел мой чернее, чем эта ночь, глядя, как я беспомощно шарю руками по распахнутому оранжевому ящику, не зная, за что хвататься… А, хотя и к лучшему это – с утра пойду к хитрому Игнатовичу, возьму его за отвороты его крахмаленного халата и вытрясу его хитрую душу… впрочем, нет, не буду я вытрясать из него душу, нет у него души, просто порву свое заявление, или напишу другое. И не будет больше этой дороги, этого скрипучего кресла подо мной, и подернется пепельным дымом силуэт Юлии в окошке переборки, и… ну а там посмотрим».


Так я малодушничал, пока машина, раскачиваясь, останавливалась, фыркала и отплевывалась выхлопной трубой, роняя бензиновые капли в сверкающие лужи. Я не хотел уходить из этого мира, который так коварно впустил меня, но впустив – не собирался удерживать. Ведь я уже был очарован и пьян этой майской ночью, темнотой подъезда, гулким звуком наших шагов, легкими прикосновениями плеча Юлии, шедшей чуть поодаль, но все же рядом…



Нас встретил некий юркий, с ежиком черных волос и подлыми, скользящими глазами, в которых стояла ядовитая влага. Помню, как заскакали, запрыгали по подъездному колодцу злые, матерные слова:


- … ать…. ать! Задушу, если сейчас не спасете! Ах… сука!


В той квартире было скверно. Горела лампа, с которой (я невольно передернулся) был грубо сорван абажур, и плясали черные дьяволы теней на стенах. Прогоркло и резко пахло уборной, кислым борщом и, почему-то, горелым чадом резины. Юркий метнулся мимо, вновь возник, и заскрежетали его зубы, выплевывая привычное:


- Твари!!


В воздух взметнулся кулак с обкусанными плоскими ногтями, и тогда, словно в пелене, я положил руку на плечо моего херувима, отстранил и сильно толкнул юркого в грудь. Тени затряслись, вытянулись, и задрожали. Я толкнул еще раз, и сильнее, потом сгреб его тщедушное тело и пообещал:


- Убью сукиного сына. На куски, кур-ва.



Кажется, добавил что-то еще, и юркий, прянув во тьму подъезда, растаял в ней, и я тут же забыл о нем. На полу лежал больной, а на коленях рядом с ним стояла Юлия. Больной был плох, и даже очень плох, и самое плохое было в том, что мы, возможно, уже опоздали. Он вяло сучил ногами, хрипло и очень неровно дышал, оплевывая тощую впалую грудь белой пенистой слюной, а его губы уже наливались густым синим, как спелые сливы. Черной змеей тянулась по его запястью вялая кровь, точившаяся из раны локтевого сгиба, украшенного лиловыми кровоподтеками и бурыми язвами… ах, хотел бы я сказать, что не видел этого никогда, но – видел, видел. В той пустой жизни, которую я проживал ранее, было и такое. И звали меня тогда, мутно и радостно, приветствуя мой приход в очередную квартиру – «вмазчик». Наверное, поэтому я и забыл про все свои страхи – слишком уж знакомая была картина. И юркий этот подлый, что был изгнан – не первый в моей жизни. С такими людьми я умел общаться, даже лучше – чем с ангелами вроде Юлии. Так-то…



Дальше как-то все закрутилось – распахнул свою, пахнущую спиртом и парами хлора, оранжевую пасть терапевтический ящик, затрещала разрываемая обертка на шприце, прочь улетел «носик» ампулы с налоксоном, коричневой лентой обвился вокруг тощей руки резиновый жгут. И наступила катастрофа.


- Нет их, - сказала Юлия, бледная, с некрасивым румянцем на щеке.


- Простите?


- Вен нет. Нигде нет. Со стажем уже… гаденыш.


Больной дышал все хуже, и синева все гуще обступала его лицо. Я такое видел, и не раз. Видел однажды, как все заканчивается, а заканчивается следующим образом – будет короткий, хлюпающий вдох, затем он задвигает челюстью, словно жуя что-то, и затихнет уже навсегда.


- Кислород… - услышал я голос ангела, и такие жалкие, почти молящие нотки послышались мне в нем, что ступор мой прошел мгновенно.


- Обойдется. Штаны спускай с него.


- Как – штаны?


Пальцы врача уже возились с нелепо большой пряжкой, и, кажется, они дрожали… Ведь мой ангел молод, очень молод, внезапно осенило меня, и вся эта черствость и придирчивость – напускная, боится она, потому и просила себе опытного, не такого, как я. Откуда ей знать…



Я грубо согнул тонкую, с выпуклыми коленями, ногу лежащего, сдвинул вбок – вот он, «колодец», а как же! Крупная язва в паху, неловко прижженная сигаретами, сплошной, незаживающий рубец, от которого по паховой складке вверх уходил тяж выпирающих из-под бледной кожи увеличенных лимфоузлов. Пальцы привычно легли на цилиндр шприца, взбухла капля налоксона на срезе иглы, устремившемся туда, в смрадную глубину раны.


- Куда… куда? – услышал я сзади. – Игорь.. там артерия, нерв рядом!


Да-с, артерия, нерв. Мне ли не помнить первых опытов, когда игла начинала пульсировать, в шприц само, без оттягивания поршня, вплывало настойчивое кровавое облачко, а поршень упруго толкался в палец… Я мотнул головой, прогоняя поганое видение. Пустое оно, вся моя прошлая жизнь – пустая, а эта, новая – настоящая, пусть в ней и есть место золотым очкам Игнатовича и его коварному голосу, но ей и только ей я хочу жить, пока рядом со мной будет светлый ангел, избавивший меня от пьяной, черной гадости.


- Аааааааххххх! – издал горлом лежащий и забил ногами. Ноги я зажал, а рукой уперся в тощую грудь.


И стало хорошо – несмотря на грязную ругань, плевки и вонь, тяжкой тучей плывшую по сумрачной, с корчащимися тенями, комнате – сгинули они куда-то. Я видел лишь Юлию, и яркий свет в ее глазах, странную нежность и благодарность, сменившие недавний страх, и мне было так спокойно здесь, в гнусном, провонявшем опием-сырцом и ангидритом, притоне. Спасенный же не понимал, и лишь плевался…



А потом снова была ночь, и огромная луна царила в голубом мареве ночи, и снова бил ветер в лицо, так же бряцали о лафет колеса носилок, а я лишь улыбался и что-то шептал, кажется – бессвязное, кажется – имя…


Так или иначе, но через два дня я снова сидел на знакомом диване, а кот Подлиза, уже не страшный и совсем домашний, терся о брючину, требуя ласки.


- Все же вы – очень проблемный человек, Игорь Николаевич, - говорил мне золотоглазый Игнатович, но почему-то это уже не пугало меня. Я молчал, а он внезапно посуровел, и продолжал: - Всего одна только смена – и уже дел натворили. Мда… дел. Одним словом, хочу, чтобы вы знали сразу - Каплину я вам не отдам. Учтите.


- Не отдадите?


- Нет, - кивал заведующий. – Не отдам.



«Как же вы смеете не отдать?» - хотел выкрикнуть я, и промолчал. Запах дьявольской серы щекотал мои ноздри, и я, улыбаясь застывшей улыбкой, все ждал, когда же поверх моего заявления ляжет другое, где мне надо будет расписаться кровью.


- С кем же мне работать?


Заведующий помолчал, поиграл бровями и ответил:


- Четыре года… без опыта… и ваше прошлое, опять же…


- Позвольте, - свирепея, начал я, - какое это имеет…


- Никакого, - перебил он, и внезапно улыбнулся. – Но я вам ее не отдам – раньше, чем через год-другой.


«Но почему?» - снова возмутился я, и снова молча.


- Доктора у меня в дефиците. И если еще одна в декрет уйдет – работать будет некому.


- Декр… - голос был мой, и он сорвался.


Игнатович подобрел, расплылся в улыбке, подмигнул хитро и весело:


- Имейте в виду. Работать вместе – работайте, но прежде срока – ни-ни. Год или два – не раньше. Или сгною на перевозках. Я тиран, учтите и это.



Боги, насмешники-боги, что же вы делаете со мной? Подоконник… потом ангел в голубом перед глазами… луна, ветер, машина и силуэт в окне… и теперь вот этот заведующий, наблюдающий за мной, как паук за мухой. Я смешался, закашлялся, а он махнул рукой и, сняв очки (отчего вдруг сразу потерял все сходство с обитателем преисподней), отпустил меня.


Все казалось мне иным – и заросший гортензией двор, и узкий коридор, и запахи кухни, и даже ежедневная ругань соседа (того самого), иным, словно заново родившимся, чистым от той гнуси, которой был пропитан каждый мой день. Я лежал на своей кушетке, белье было чистым, а проклятый стакан уже не мелькал перед глазами. В руке у меня был зажат телефон, и я уже в десятый раз перечитывал одно и то же сообщение:


«Завтра смена вместе. Не опоздай… мой герой».


«Мой герой» - билось у меня в голове. «Мой».


Мой.


За окном громко мяукнул кот, и если бы это был рыжий Подлиза, я бы не слишком удивился.



© Copyright: Олег Врайтов

Дубликаты не найдены

+6
Фанфик на Булгакова? :)
раскрыть ветку 3
+4
Ух ты, фанфик на Булгакова дают? Я за вами!..
+1

Сильно и (белая зависть) талантливо.

раскрыть ветку 1
0
Если б не булгаков, то ты даже не прочитал бы?
+6
А мне неожиданно понравилось, хороший рассказ
+3
Продолжение будет?)
+2
У кого-то здесь в комментариях видел предложение - иметь возможность раз в некоторое время поставить мультиплюс. Ну, положим, раз в неделю, но вот нашел жемчужину - и оголтело плюсанул залпом х30! Или раз в месяц, но хоть иногда. Вот в таких случаях, когда за каждый поставленный плюс готов отдать десятку от своего рейтинга - ну на кой чорт он мне? А жемчужины надо выводить на общее обозрение.
+2

Очень хорошо.

+2
Продолжение однозначно!
+2
Душевно как.
+2
И, да. Напоминает описание всей моей блёклой, в серых пятнах с черными полосами, бесценной никчёмной жизни. Если вы в этом узнали себя, то должны лишь только стремиться из этого всего выбраться, чтобы окружающая среда вновь разыгралась яркими красками.
+3
Третий год на форуме, и только сегодня мне нестерпимо захотелось ради продолжения поднять выше этот замечательный рассказ. для этого пришлось пройти процедуру регистрации ;) сегодня вы просто в ударе, а я в восторге
+1
#ksenobianinSanta, продолжения захотелось
+1
в топ не вылезешь - слишком затяжная история, но меня несказанно порадовало.
+1
Отличная история, прошу продолжения!) На олном дыхании прочитал, булгаков даже так не затягивал)
+1

Безусловно, это талант...))  Прочла на одном дыхании. Спасибо! Жду продолжения..)))

+1
О Ч Е Ш У Е Н Н О
+1
И мне очень понравилось, продолжения жду
+1
Замечательно. Пишите дальше.
+1
На одном дыхании! Неплохо получилось! Давай продолжение!
0

Врайтов, он такой, раз почитать и все, пропал) Но этот рассказ тяжело пошел, слишком затянут.

0
Превосходно.Просто превосходно.
0
Всяко, весь сборник рассказов "Морфий" рекомендуется к прочтению.
-1
не получился у Вас Булгаков
Похожие посты
58

Скорая помощь Нижнего Тагила против аутсорсинга и сокращений

Сотрудники скорой помощи Нижнего Тагила обратились с коллективным призывом к жителям региона, в котором попросили поддержать их протест против передачи автопарка на аутсорсинг.

https://www.nakanune.ru/news/2020/11/28/22589400/

598

Работа скорой

Несколько лет назад здесь вышел в лучшее видос, где водители, по-моему, в Германии уступали дорогу скорой расступаясь в стороны на дороге. Тогда в обсуждениях было довольно горячо, потому что люди разделились на два лагеря "у нас хер уступят" - "у нас было бы так же". Собственно, вот и наш пример.

Спойлер: у нас все очень даже неплохо.

491

В Ульяновске

Мужик вернулся домой и увидел врачей Скорой которых вызвала его жена из за болей в животе, заподозрил измену и взревновал, попытался напасть на врачей, теперь может присесть на бутылку по 116.1 УК РФ.

https://t.me/RoadTrafficAccidents/7818

319

Тех, кто лечит и спасают хотят расстрелять

Репортаж о ситуации с медиком, которая посмела помочь людям

1145

Ответ на пост «Лечение» 

Есть способ ещё более действенный, я его чаще всего применяю когда вижу что пациент явно неадекватит, а ему действительно хреново (к примеру избили человека и по голове настучали сильно) и есть реальный шанс  на то что он в скором времени как минимум затяжелеет, а как максимум вообще может склеить ласты. Но при этом сам пациент этого не понимает (так как чаще всего подобные личности, на момент осмотра нами, находятся в приличной степени изумления от алкоголя) и требует оставить его в покое или, как это делают особо продвинутые "клиенты", начинает требовать лист согласия, чтобы поставить там роспись в отказе от госпитализации. Который конечно же 100500%  защитит нас от разбирательств, обвинений и

даже вынесения обвинительного приговора, если вдруг что-то пойдёт не так. Ага.

Ответ на пост «Лечение» Врачи, Пациенты, Тупость, Скорая помощь, Paramedic YaZoV, Госпитализация, Ответ на пост, Отказ от госпитализации

Я в подобных случаях просто чётко и внятно несколько раз объясняю пациенту, что ему необходимо в больницу. Если отказывается, то говорю присутствующим рядом родственникам (друзьям или знакомым) "- Я сейчас уеду, а когда он когда возмущаться перестанет и сознание потеряет, то уже тогда снова нас вызывайте."

Обычно реакция бывает однозначная:

"- А почему только когда сознание потеряет?"

"- А потому что так он от госпитализации отказаться не сможет и мы его спокойно в больницу на носилках увезём, где ему помощь окажут."

Дальнейшие эмоции родных описать можно как:

Ответ на пост «Лечение» Врачи, Пациенты, Тупость, Скорая помощь, Paramedic YaZoV, Госпитализация, Ответ на пост, Отказ от госпитализации

После этого у пациента уже просто не остаётся шансов остаться дома. Физически. На моей памяти паре таких "отказников" сперва даже прилетало несколько увесистых лещей от родственников более старшего возраста перед началом госпитализации, благо проблема была не в голове и общее состояние позволяло. А нескольких пациентов друзья просто препроводили до машины сами, не слушая его вопли "Оставьте меня в покое!" и потом в салоне фиксировали, дабы не сбежал при транспортировке. :)


Удачи вам, не болейте...

Показать полностью 1
1146

Мнение врача Скорой помощи

Скорая помощь... По сути грамотно придуманная экстренная служба.

Но...

Сейчас это разваливающийся комок. Люди уходят с этой работы...

И не нужно кричать, брызгая слюной, тыча кулаками в грудь - мол сами знали, куда шли...

Причина увольнений - моральная перегрузка, причем не от своих функциональных обязанностей, а от того, что происходит вокруг этой службы.

Прежде всего неуважение от всех вокруг... Ладно, в принципе "Ваше" уважение и не нужно... И так справимся. Но когда идёт психологическая и даже физическая травля, то это уже ни в какие рамки не лезет.

Немного опишу подробнее:

I Пациенты.

На мой взгляд эта категория делится на 3 группы

1 - Пациенты, которым действительно нужна помощь. Здесь подробно описывать что-либо нет смысла. Коллеги поймут, а лишние медицинские термины не будут понятны большинству людей.

2 - "Пациенты", которые физически травят "03" - избиения, убийства, ограбления, захват в заложники - неполный список того, что данный контингент вытворяет с бригадами. А ведь бригады в принципе не защищены ни физически (особенно если в бригаде 2 хрупкие девушки, а средства самообороны запрещены), ни юридически (полицейских, к примеру, закон защищает и за банальное оскорбление сотрудника МВД, при исполнении им служебных обязанностей, можно сесть... В отличие от "Противопожарной службы" и "Скорой помощи")

3 - "Пациенты", воспитанные в духе потребительства, относящиеся к

Службе скорой медицинской помощи, как к "продавцам-консультантам", некое "обслуживание". Тогда может имеет смысл переименовать "Скорую медицинскую помощь" в "Менеджеров по оказанию медицинских услуг"??? "Вы должны", "Вы обязаны"...

Постоянные жалобы: "Не улыбался", "Не делал укол, который я хочу", "Не привёз таблеток, которые мне назначил участковый терапевт"... И это не смешно... Это ужасно... Люди уже не хотят нести ответственность за своё же здоровье... Ведь существует такой "наипрекраснейший козел отпущения" - "Скорая", которая виновата во всем...

II Водители транспортных средств

Тут долго распинаться не буду... Если "Скорая помощь" едет с включенными спецсигналами, то явно она не за сигаретами собралась...

Опять летят слюни, опять кулаки в грудь: Но ведь в крупных городах "скорую" используют, как такси???

Частную? Всё может быть... Государственную? Да у них просто напросто времени на это нет...

III СМИ

Газеты, журналы, телевидение, интернет пестрит ужасающими статьями: "Убийцы с неотложки" " Преступники в белых халатах"...

Моё мнение пересекается с политикой, не буду его описывать...

Скажу лишь одно - правда бывает разная, смотря как показать. А кому-то выгодна ненависть "электората" к здравоохранению и "скорой помощи" в частности.

Конечно бывают настоящие "преступники" - медицинские работники, но я не судья - не имею права называть их "убийцами", "ворами", "взяточниками", "преступниками"

Да и "в семье не без урода" - бывает, искренне хочется, чтоб таких было намного меньше...

IV Система ОМС

Здесь же опять не буду углубляться в политический монолог.

Вкратце: Зарплата работника СМП зависит от количества вызовов, наличия пациента в базе Страховой компании, и от "дяди-страховщика", который в целях экономии, найдет, за что ограбить, пардон, оговорился - "оштрафовать" "нерадивого скоропомощника"

V Государство

.... и так всё ясно

VI Коллеги

Как бы это грустно не звучало, но скорую не любят ВСЕ, даже коллеги.

Всем работникам "03" известен крик ненависти младшего и среднего медицинского персонала "Приемных отделений" стационаров.

А наполненный желчью взгляд врачей стационаров?

Если ты врач СМП, то скажут, как бы помягче "не совсем компетентный"

Если же фельдшер, либо наорут, либо дадут понять, что ты "перемедсестра" и "недотыкомка"

Докладные, замечания, просто оскорбления... Все это исходит от "коллег" одного завода: "Здравоохранение"

Вот куда деться работнику СМП? Когда вокруг лишь ненависть, которая мешает любимой работе?

И увольняются люди, которые лечат, оказывают помощь, спасают жизни.

источник
Показать полностью
117

Виктор Кандинский: жизнь, болезнь и врачебный подвиг

Автор: Алина Говенько.


Когда говорят о выдающихся врачах - наших соотечественниках, то кого обычно вспоминают в первую очередь? Николая Пирогова, вклад которого в развитие военно-полевой хирургии и топографической анатомии сложно переоценить. Подумав, припоминают и Сергея Боткина - без сомнений, гениального терапевта и диагноста. А вот Виктора Хрисанфовича Кандинского, человека невероятной силы воли, которому была уготована, к сожалению, довольно трагическая смерть — назовут очень немногие. Именно его именем (и именем французского психиатра с в чём-то сходной судьбой) назовут синдром в психиатрии — синдром Кандинского-Клерамбо. Почему? Дело в том, что Виктор Хрисанфович сам страдал психическим заболеванием, и именно на своем опыте описал ощущения, которые испытывает человек, будучи в состоянии психоза. Впрочем, обо всем по порядку.

Виктор Кандинский: жизнь, болезнь и врачебный подвиг Cat_cat, История, Врачи, Психиатрия, Российская империя, Длиннопост

Виктор Хрисанфович родился в 1849 году в селе Бянкино Нерчинского района Забайкальской губернии. Отец его, Хрисанф Кандинский, был купцом первой гильдии и почётным гражданином. Когда Виктору исполнилось 14 лет, его семья перебралась в Москву. Там он сперва окончил с отличием 3-ю московскую гимназию, затем - медицинский факультет Московского университета. На 4 курсе ему была присуждена серебряная медаль за работу о желтухе. После окончания в 1872 году университета Виктор Хрисанфович поступил на работу во Временную больницу в Москве в качестве сверхштатного, а затем - штатного ординатора. Там он работает в течение следующих четырех лет. Так же в годы работы во Временной больнице Виктор пишет и переводит статьи для журнала "Медицинское обозрение", в чем ему помогают эрудиция и выдающееся знание иностранных языков. Уже тогда, ещё не будучи психиатром, Виктор Хрисанфович публикует ряд как своих, так и переводных статей по психиатрии.


С 1876 года Виктор поступает на военную службу. В частности, он участвует в Русско-Турецкой войне 1877-1878 в качестве младшего судового врача. И именно во время войны у Виктора Хрисанфовича случается дебют психического заболевания. В состоянии депрессивного возбуждения он, стремясь покончить с собой, бросился за борт судна, на котором проходил службу. В мае 1877 года Виктора списывают, и он сходит на берег, где его ожидает длительное лечение. Его выхаживает сестра милосердия Елена Карловна Фреймут, на которой впоследствии, войдя в ремиссию, он женится. А в октябре 1879 года он вновь попадает в больницу с психозом.


После выписки Виктор Хрисанфович пишет статью "К учению о галлюцинациях", где описывает свое психическое расстройство. Он ставит себе два диагноза - "первичное помешательство" и "галлюцинаторный первичный бредовый психоз". Вся дальнейшая его жизнь состоит из активной практической и научной деятельности, а ещё - борьбы с болезнью и внимательного и непрестанного наблюдения за своим состоянием и ощущениями, и это был поистине уникальный опыт: «…имея несчастье в продолжение двух лет страдать галлюцинаторным помешательством и сохранив после выздоровления способность вызывать известного рода галлюцинации по произволу, я, естественно, мог на себе самом заметить некоторые условия происхождения чувственного бреда».

Работая в больнице Святого Николая в Петербурге, Виктор Хрисанфович пишет основной труд своей жизни - "О псевдогаллюцинациях". В 1882 году он первым в России предлагает классификацию психических расстройств. Ещё - он предлагает критерии невменяемости и таким образом становится одним из основоположников отечественной судебной психиатрии. Ещё - стоит у истоков учения о психопатиях… При этом продолжает переводить труды зарубежных психиатров на русский. И всем этим, я напомню, Виктор Хрисанфович занимается, страдая тяжёлым психическим расстройством.


Его жизнь трагически оборвалась 3 июля 1889 года, когда во время очередного приступа психоза Виктор Хрисанфович принял смертельную дозу опиума. Вот что пишет современник о последнем дне этого выдающегося врача: "Под влиянием позыва к самоубийству, бывавшего у него обычно в переходном периоде к здоровому состоянию, он взял из аптечного шкафа в больнице опий и по возвращении домой принял безусловно смертельную дозу этого яда. Уменье и склонность к научному самонаблюдению не покинули его и в эти минуты. Он взял лист бумаги и стал записывать: «Проглотил столько-то граммов опиума. Читаю „Казаков“ Толстого». Затем уже изменившимся почерком: «читать становится трудно». Его нашли уже без признаков жизни."


Вклад Виктора Хрисанфовича в развитие отечественной психиатрии сложно переоценить, а то, с каким мужеством он не просто боролся с болезнью, а стремился обернуть ее на благо медицины - можно считать настоящим врачебным подвигом.


Оригинал: https://vk.com/wall-162479647_198461

Автор: Алина Говенько.

Живой список постов, разбитый по темам)


А вот тут вы можете покормить Кота, за что мы будем вам благодарны)

Показать полностью 1
144

Чумной доктор или врачеватель чумы

Автор: Сергей Имашев.

Чумной доктор или врачеватель чумы Cat_cat, История, Чума, Болезнь, Доктор, Врачи, Средневековье, Длиннопост

Процесс распространения чумы от блохи к человеку продолжался до тех пор, пока крыс не травили. Голодные же блохи прыгали на людей, передавая им сказочный привет с Востока, по итогу ни одна страна Европы не избежала «великого мора». Во время пандемии погибло от 25 до 40 миллионов человек – 1/8, либо 2/3 от общего числа жителей в зависимости от региона. От чумы умер художник Тициан, король Людовик, император Гюнтер и многие другие.


Врачи того времени не могли ничего поделать с чумой. Предполагалось, что чума передаётся во время физического контакта, через постель или одежду, например. Отсюда и пошёл самый знаменитый костюм Средневековья – костюм чумного доктора, в состав которого входили: маска с птичьим клювом, чёрный плащ, кожаные штаны, перчатки, трость. Каждый чумной врач был обязан носить данный костюм, поскольку считалось, что данные приблуды отлично защищают от «чёрной смерти».


Однако важно учитывать, что костюм чумного доктора в своём окончательном виде появился только в 1619 году, когда французский врач де Лорм предложил полный комплект защитной одежды для врачей, имеющих дело с больными чумой. До этого времени единого защитного костюма не существовало, и чумные доктора носили разнообразную одежду, что подтверждается различными изображениями.


Птичья маска защищала от трупных запахов, которые преследовали врача повсюду, где он пытался лечить заражённых. В клюв маски помещались травы, укус и масла, которые не давали проникнуть запахам в дыхательные пути врача. И защищали от чумы, якобы и врачи постоянно жевали чеснок. Данная маска является прототипом противогаза – в ней имелись также два отверстия, чтобы врач не задохнулся в ней от запаха чеснока, трав и трупных зловоний. Плащ или плотная длинная куртка обрабатывалась воском, либо жиром, чтобы блохи не кусали врача. Завершала костюм шляпа чёрного цвета с широкими полями, под которую надевался капюшон с пелериной, останавливающий блох от укуса в стык между маской и костюмом.


В арсенале «чумных врачей» были «мортусы», горящие жаровни, молоко и уксус. Мортусы предназначались для того, чтобы собирать тела умерших от чумы. В состав мортусов набирались осуждённые, либо переболевшие чумой, поскольку первые таким образом выплачивали свой долг родине, а вторые поднимали неплохие деньги. Горящие жаровни использовались для «очищения» заражённого воздуха, посему они горели повсюду. Применялось также окуривание помещений смолистыми веществами. При расчёте с врачом монеты опускали в уксус, который обеззараживал монеты.


Лечением врачи занимались с помощью пиявок, жаб и ящериц, которых использовали для «высасывания» бубонов из тел заражённых. Вскрытие бубонов и их прижигание производилось раскалённым железом, естественно без обезболивающих, потому что дороха. Так что, не стоит удивляться, что смертность от лечения составляла практически 100%. Для лечения открытых ран использовали свиное сало и масло. А вообще, излюбленным советом врачей для здоровых был «беги, не оглядывайся и не возвращайся».


Из-за их оригинального внешнего вида врачеватели чумы оказали заметное влияние на европейскую культуру, что отлично прослеживается в итальянской комедии «Комедия дель арте», появлении венецианской маски с клювом, напоминающей маску доктора и SCP-049. Такие дела.

Чумной доктор или врачеватель чумы Cat_cat, История, Чума, Болезнь, Доктор, Врачи, Средневековье, Длиннопост

Оригинал: https://vk.com/wall-162479647_32690

Автор: Сергей Имашев. Альбом автора: https://vk.com/album-162479647_257670074

Наш Архив публикаций за май 2020


А вот тут можно покормить Кота, за что мы будем вам благодарны)

Показать полностью 1
189

Трудно быть... умным

- Мам, ты с улицы пришла, руки помыла?    — Помыла!
— С мылом помыла?   
— С мылом, с мылом!
— Тридцать секунд мылила или как всегда? — Да, задолбал ты, своей гигиеной! Я уже даже икаю мыльными пузырями!

Если вдруг кто думает, что гигиена — это скука и занудство, то щас будет вам триллер с летальным исходом, где в конце все плачут и плюются.
«Пророков нет в Отечестве своём,
Да и в других Отечествах негусто...»
В.С. Высоцкий
Всё началось в Вене. В той самой, где вальс и стулья с гнутыми спинками. Но мы сейчас не про мебель и дискотеку, а за медицину и Венский медицинский университет 1365 года учреждения, в частности. Ну и заодно, об университетской клинике при нем, 1784 года открытия. 
В той клинике последовательно служило полчище великих докторов и Фрейд там не был замыкающим. А в 1846 году с неё начал свою карьеру ещё никому неизвестный, но упрямый и как выяснилось позже,  чрезвычайно одаренный ординатор Игнац Филлип Земмельвейс. Это был очень сообразительный серб (брат славянин по папе) и дотошный немец (истинный ариец по маме).
Игнац Филлип Земмельвейс, он же Игнат Филиппович Булочников (в вольной транскрипции славянского вокабуляра) был приставлен, в том числе, к процессу родовспоможения и всяко старался, чтоб бабы в родах и после них, мёрли реже. Бабы тоже этого хотели, но каждая пятая — таки отправлялась на следующий уровень.
Классической версией скоропостижной смерти считалась родильная горячка (для справки: в то время, родильной горячкой называли любое воспаление родовых путей, возникшее после родов по причине, ВНИМАНИЕ: эмоционального потрясения в родах, скопившейся и «слежавшейся» менструальной крови и даже инфицированной спермы). Ой, чуть главную причину не упустили — «так угодно господу»! 
Вот эту горячку и вписывали в свидетельство о смерти роженицы. 
Однако, наш Игнат Филиппович был против такого диагноза и упрямо пытался выяснить истинные причины катастрофичного убытка населения. 
Собрав статистику и проведя аналитический обзор, он вычислил, что падёж мамочек набирает максимальное количество очков в том отделении, где врачам помогали студенты-медики. 
Как показало дальнейшее расследование упрямого Игната Филипповича, студенты, вволю напрепарировавшись трупов в анатомическом театре, не сменив одежды и поплевав, чистоты ради, на руки, шли в родильный зал (здравствуй синегнойка и добро пожаловать дифтерийная палочка).  
Конечно, всё это стало ясно не сразу. 
Доктор Булочников (Земмельвейс по ихнему) проделал тщательную и кропотливую работу. Он сравнивал условия родов в тех клиниках, где заболеваемость и смертность от родильной горячки была высока, с теми, где она была значительно ниже. 
Игнат Филиппович высчитывал буквально все параметры, начиная от сравнительного устройства вентиляции и заканчивая положением рожениц в родах (угол наклона спинки и высота задранных ног тоже была учтена). 
Теорию «эмоционального потрясения» он проверил экспериментальным методом, для чего пригласил священника, который каждый день с колоколом обходил палаты и соборовал умирающих. Лежащие на соседних койках женщины были в ужасе, однако на смертность это никак не повлияло. 
Единственным совпадением с высокой смертностью рожениц оказалось присутствие неподалеку патологоанатомического отделения, в котором студенты проводили вскрытия.
Для подтверждения собственной теории, доктор Булочников (Земмельвейс) заставил засранцев студентов и прочий обслуживающий персонал, мыть руки в растворе хлорной извести со щёточкой и дезинфицировать все инструменты по пятнадцать минут, прежде, чем подойти к женщине. А осматривать роженицу, разрешалось только спустя сутки после работы в морге, не ранее!
Смертность, естественно, снизилась с 18% до 1%! 
Думаете, кто-то обрадовался или заценил? Ну уж нет! Начальство занервничало (невозможно же признать, что оно прошляпило столько смертей только из-за немытых рук), а медперсонал заголосил, что у него кожа на ручках портится и вообще, дисциплина бесит, а руки мыть нужно не до гинекологического осмотра, а после, «как наши деды мыли и их деды от Адама». 
Одним из главных оппозиционеров Игната Филипповича стал его прямой руководитель — профессор Клейн. Он уже собирался выходить на почётную пенсию с повышенным бонусом, а тут этот, со своим открытием и критикой устоявшейся традиции плевать на руки перед обходом. 
Собрав вокруг себя партию таких же старпёров-консерваторов, он устроил Булочникову железный занавес, бойкот и западный фронт.
Игнат Филиппович не стал играть по их правилам и ждать принудительной дисквалификации. Забрав в отделе кадров трудовую книжку, он уехал в венгерский Будапешт и открыл там частную практику. А заодно, подал заявление в больницу Святого Роха с предложением занять неоплачиваемый пост главного акушера.
Там ситуация была настолько хреновой, что администрация просто не могла отказаться: треть поступивших рожениц умирала от родильной горячки. 21 мая 1851 года он был утверждён в должности и проработал до июля 1855-го, добившись небывалого прежде снижения смертности — до 0,85 %.
Думаете, кто-то обрадовался или заценил? Ну уж нет! Только не старпёры от медицины, привыкшие курить сигары, стряхивая пепел на пузо рожающей бабы. Они объединились и продолжили работать над своей теорией о вреде чистых рук и пользе засаленных пиджаков, ну и заодно, над стратегией уничтожения репутации независимого доктора Булочникова.
В ответ, Игнат Филиппович разослал поздравительные открытки коллегам, в которых открытым текстом и непечатными словами поздравил их с продуктивным убийством рожениц. 
Научно-медицинское общество обиделось и единогласным решением определило у Булочникова (Земмельвейса) прогрессирующую шизофрению и прочие расстройства мозговой деятельности. Для подтверждения своего диагноза, они организовали ему «психиатрический» консилиум из хирурга и двух терапевтов, который рекомендовал венскую больницу для душевнобольных. Куда его скоренько и прописали.
Через две недели усиленного психиатрического лечения, 13 августа 1865 года, в возрасте неполных сорока семи лет, Игнат Филиппович скончался. 
Психиатрия, в ту пору, считала лучшим способом излечения психбольного — крепко приложенное к пациенту физическое воздействие и лоботомию. Так вот! Есть обоснованное предположение, что недовольного принуждением доктора просто насмерть забили санитары.
И теперь вы знаете, откуда пошла школа принудительного психиатрического лечения в СССР.
После смерти Игната Филипповича его труды по асептике и дезинфекции  были преданы остракизму и анафеме. А венгерские и австрийские бабы принялись помирать в прежнем порядке по уважительным на то причинам, типа, миазмов и воли бога. 
И только через восемнадцать лет вспомнили о гигиене. Джосеф Листер вдохнул вторую жизнь в асептику и дезинфекцию в клиниках. Жизнь миллионов пациентов наконец-то была спасена.

P.S. Современное австрийское общество очень извинялось за индивидуальный подход к жизни доктора Игнаца Филлипа Земмельвейса и в 2008 году чеканило именную золотую монету весом в десять грамм, номиналом пятьдесят евро и тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров. 

Трудно быть... умным Гигиена, Врачи, Медицина, Длиннопост, История

(С) https://otrageniya.livejournal.com/2842894.html

Показать полностью 1
884

Ответ на пост женская ерунда

Женская ерунда

У меня тоже прекрасная история эту на тему.
Мне было лет 16, стояло жаркое лето, конец августа и ничто не предвещало. Мы гуляли с подругами, играли на турниках и мне стало нехорошо, то есть я отчётливо помню что мы болтали о какой-то ерунде, а потом у меня начинает темнеть в глазах и тошнит. Едва слезла с железяки, отошла в сторону, стошнило, едва дошла домой. Дома вроде стало полегче, только низ живота болел и я думала что это отравление. С мамой дошли до терапевта на другой день, та ничего не нашла и отправила к гинекологу, добрая тетя даже смотреть и спрашивать ничего не стала - половой жизни нет, значит не беременна, просто начинаются месячные иди отсюда деточка. Той же ночью мне поплохело настолько, что я просто разогнуться и хоть что-то сказать не могла, мама утром меня обнаружила и вызвала скорую. К животу даже просто прикасаться было больно, а потом еще осмотр на кресле и узи, где весьма ощутимо надавливают. Мне ничего особо не говорили в больнице, просто шпыняли как дворняжку иди туда, иди сюда, потом вручили бритву - иди, мол, брейся, оперировать будем. Итог - киста и перекрут яичника. Вот такая женская ерунда и ничего страшного гуляй отсюда.

11854

Беслан

Георгий Ильин, тот самый мальчик, чья фотография стала символом жертв теракта в Беслане, теперь врач.

После школы он выбрал профессию врача, поступив в Осетинскую медицинскую академию. После начал работать медбратом в "красной зоне" в РКБ. Первым вызвался спасать людей с ковидом.

Беслан Беслан, Врачи, Выживший, Длиннопост, Теракт, Коронавирус, Россия, История
Беслан Беслан, Врачи, Выживший, Длиннопост, Теракт, Коронавирус, Россия, История
Беслан Беслан, Врачи, Выживший, Длиннопост, Теракт, Коронавирус, Россия, История
Показать полностью 2
253

Контакт

Великий карантин накладывает свой отпечаток на всё. На общение с врачами в первую очередь.


Врач:

-У вас за последнее время контакт был?


Я задумываюсь. Какой контакт - мне не совсем понятно.


С одной стороны: врач-гинеколог задаёт вопрос беременной женщине на девятом месяце. С другой стороны: с началом пандемии слово "контакт" приняло совершенно другой смысл. Прошу уточнить. Получаю вполне резонное:


-Контакт был? Ну, с подозрительными...


И знаете. После уточнения легче не стало. На всякие случай промямлила, что вот именно с подозрительными - контакта не было.


А у вас был контакт?

43

Первое средство от коронавируса. Жестокое начало

Игнац Земмельвейс в середине XIX века трудился хирургом-акушером в одном из венских родильных домов. Однажды он обратил внимание на странную статистику: в первом отделении смертность пациенток была на порядок выше, чем во втором. Изучение ситуации привело доктора к выводу, что во всём виноваты студенты, приходившие на практику в первое отделение прямо из расположенного по соседству морга. Земмельвейс предположил, что будущие врачи, ассистировавшие при операциях, заносят в организм пациенток какую-то смертельную заразу. Он заставил практикантов и весь персонал тщательно мыть руки в слабом растворе хлорной извести. Как по волшебству показатели смертности в отделении упали более чем в десять раз.

Земмельвейс написал статью о своём открытии, но она неожиданно встретила резкое неприятие со стороны его коллег. Директор роддома запретил хирургу публиковать статистику смертности в больнице, назвав её доносом, а потом и вовсе уволил пропагандиста гигиены. Другие врачи высмеивали Земмельвейса. Ему пришлось уехать в родной Будапешт, но травля настигла его и там. Хирург читал лекции, писал книги и статьи, но это походило на битьё лбом о стену: врачи всего мира отказывались стерилизовать руки, а пациенты продолжали умирать от сепсиса.

Активность Земмельвейса закончилась трагично. Летом 1865 года разозлённые постоянными призывами к чистоте рук коллеги состряпали бумагу о психическом заболевании будапештского акушера. Один известный врач под предлогом инспекции заманил Игнаца в клинику для сумасшедших под Веной. Когда доктор понял обман и попытался уйти, его избили и нарядили в смирительную рубашку. Две недели Земмельвейса лечили большими дозами слабительного и обливанием холодной водой. После таких процедур он умер. По некоторым данным, доктора просто забили насмерть санитары.

Метод асептики, придуманный Земмельвейсом, получил признание и распространение спустя пару десятилетий после его смерти. Сколько людей умерли от сепсиса за эти 20 лет — неизвестно. За прошедшие полтора века личная гигиена и уж тем более стерилизация рук хирургов стали общепринятой нормой. В сегодняшней тревожной ситуации единственным, помимо самоизоляции, средством противодействия коронавирусу является тщательное обеззараживание рук, придуманное доктором Земмельвейсом.

Автор: Дмитрий Карасюк

855

Госпитальные будни 3

В продолжение поста Госпитальные будни 2


Прошло несколько дней, уж не вспомню сколько. Приходит хирург.

-Знаешь, -говорит, -что я думаю?

-Нет. –отвечаю. –Откуда же мне знать?

-Я думаю, что ты косишь!

У меня от удивления глаза на лоб полезли.

- Эм… А как? –смотрю на руку, в которой до сих пор стоит, впрочем как и в ноге, дренаж. Мелко нарезанные полосками медицинские перчатки. Вот, эти самые полоски мне каждый день медсестра достает, берёт стальную спицу, наматывает на неё вату, и мы играем в фокусников. Фигачим насквозь сквозь руку. В ране даже видно кость. Потом запихивает эти полоски обратно, и бинтует.

- Нет, ты косишь, что у тебя ступня болит. –он подымает палец вверх. –Потому как болеть она не может. Не из-за чего. И с сегодняшнего дня отменил тебе просидол.

-Так вы же осколок не нашли! –от обиды сводит скулы.

-Нет у тебя там осколка! – разводит руками. –Рентген мы тебе сделали, всё чисто.

- То есть, вы считаете, что я сам себе эту дырку проковырял??? –тыкаю пальцем в колено. –Чем тогда её пробило?

Хирург вновь пожимает плечами: -Возможно землёй, потом кровью вымыло. –Встаёт, собираясь уходить.

-Я конечно не врач… -медленно говорю я. – Но. Вы мне рентген стопы сделали, рентген колена тоже. А голень? Может он там?

-Как не делали? –неподдельно удивляется он.

-Так, -отвечаю я,- Чисто логически, либо в голени, либо в бедре.

Вот катят меня на каталке в рентген кабинет. Перекладывают на стол, и спустя пару минут хирург, держа мокрый снимок, равнодушно говорит:

-Думал, ты косишь… А у тебя тут приличный кусок металла.

Прямо на рентгеновском столе он делает укол новокаина в икру, потом вгоняет туда здоровенную иглу, нащупывает ей осколок. Интересные ощущения, скажу я вам…

Отхожу от наркоза. Перед моим затуманенным взглядом хирург, вытаскивает из пробирки мой осколок, кладет мне в ладонь. Что-то говорит, но я не понимаю. Отрубаюсь.

Просыпаюсь ближе к вечеру, от боли. Парни зовут медсестру. Она приходит, сноровисто делает укол, и уходит. А боль не проходит! Нет ощущения «прихода», боль только сильнее. Опять зовут медсестру.

-Мне больно, просидол не помог. – ещё чуть чуть, и зубы осыпятся, так сильно я их сжимал.

-Извини, хирург отменил тебе просидол. –она разводит руками. – Анальгин с димедролом только.

-Позови его. –прошу я. – Он забыл вновь назначить!

-Во-первых, он давно дома, во-вторых, он не мог забыть!

Ну да, конечно… Последняя попытка.

-Посмотри в моей истории, во сколько он отменил, и во сколько меня на рентген увезли! – мысль о том, что я останусь один на один без наркоты против боли, просто сводила меня с ума.

-Хорошо, посмотрю..

***

Через два часа я стал подвывать. Через три начал периодически терять сознание. Через четыре- наконец привели дежурного врача. Здравствуй, мой любимый просидол! Я так скучал по тебе…

Утром пришёл хирург. Нет, не подумайте, зачем перед солдатом извиняться. Ну забыл он. У него, таких как я, сотня…

- Ну что, боец, с вещами, и на выход! Каталка в коридоре.

-Куда едем? –слабо удивился я. Утренняя доза просидола ещё действовала. –Мне и тут хорошо.

-А поедешь ты на один этаж вниз(или вверх, ну не помню я –прим. Авт.), в травматологию. – он сел рядом со мной. –Короче, осколок наковырял там у тебя под коленом… -он вытащил из нагрудного кармана халата две авторучки и карандаш, сложил сместе, зажав в кулак. –Вот, это нервный ствол. Только таких нервов там не три штуки, а сотни… осколок прошёл вдоль нервного ствола, и снял, так сказать стружку. Процентов десять. Разлохматил их, и нервы вросли в мясо, понимаешь? Потому на любое изменение атмосферного давления тебя крючит.

-Да, понимаю. –я заторможено кивнул. –И что делать будем?

-Тут не я решаю, а травматолог. Но в любом случае, недели через две три, будет ещё операция. Думаю, резекцию сделают. Обещаю, боль сразу отпустит.

-Это ещё что? –загрустил я. –Что за резекция? И просидол не отменят?

-Резекция… Ну, грубо – тебе вырежут кусок повреждённого нервного ствола, потом состыкуют. И оно срастётся.

До армии я работал монтёром (и на полставки кабельщиком) в телефонной сети. Соединял кабеля на пятьдесят пар. Потому сразу ему не поверил. И высказал сомнения в данном способе лечения. Типа, один шанс из тысячи, что они попадут куда нужно, после состыковки, а цветовой маркировки у нервов в ноге нет. Да и на счёт прозвонки нервов мне не верилось.

Хирург поржал, даже ткнул от избытка чувств мне в бочину.

-Не ссы, они сами знают, куда и как прорастать… Тут кабельщик не нужен… И стопа твоя наконец шевелится начнет, и болеть перестанет. Не сразу конечно, но ходить без костылей сможешь, обещаю. Всё, езжай, такси заждалось.

Показать полностью
153

Здравствуйте, Скорую вызывали ?

Оно ведь раньше как было? Кто за ухо шпанца поймал, тот и педагог! Но не каждому быть Сухомлинским, Макаренко или Песталоцци. И мочь воспитать хулигана словом. Потому пользовали подручные педагогические средства. Разной степени воспитательного травматизма. В деревнях вообще самой целебной травой была крапива, приложенная к молодой вертлявой заднице. Высоконравственный пендель в думательный механизм молодого придурка иногда запускал неведомые эволюционные процессы. И, печально известный всему району хулиган и лоботряс, вдруг с наслаждением нырял в школьную науку или становился примерным гражданином и рукоделом. Хотя некоторые продолжали удовлетворять жажду познания окружающего мира за счет собственного здоровья. Изучали законы механики Ньютона прыжками с недостроенного третьего этажа в сугроб с кирпичами, достижения Шварца, Лавуазье и Бертолле взрывами разных смесей между гаражами… Хорошо, что работы Кюри и Курчатова оставались у них за пределами обрывчатого образования. Потому «скорой» хватало работы с поломанными конечностями, с полу- и совсем оторванными пальцами и обожженными физиономиями.


Давеча юный интеллектуальный хулиган углубился в историю и сумел намешать в каком-то горшке почти настоящий «греческий огонь». Правда, в порыве естествознания, материал до конца не дочитал, а потому попробовал тушить возникшее пламя снегом. Полыхнуло столбом метра в четыре. Хорошо, что рядом проходил какой-то строгий мужик. Тот вытряхнул юного и оглушенного Герострата из тлеющего тулупчика, подергал за ухо, освежил ему сознание целебным матом и вызвал «Скорую». Кожа на руках пошла пузырями, да и лицу немного досталось.


Украсив припалёную «елочку» бинтиками и аэрозолем «Пантеноля», не вникая в его хныканье и невнятные объяснения, погрузил поджигателя в салон. Тот замер в кресле и вдруг обратился ко мне с неожиданной просьбой:


- А можно мы поедем с сиреной и мигалкой?


«Дурилка ты тряпочная! Не приведи господи тебе с такой иллюминацией по-настоящему поводу кататься…!»


- А что, Михалыч, уважим выпускника крематория?


Мыхалыч взглянул на сияющие шальной надеждой глаза на чумазой физиономии, хмыкнул в бороду и шлепнул по двум клавишам на передней панели. Гнать мы, разумеется, не стали, но пацаненок сполна вкусил приоритетную дорогу до травмпункта. Все по-настоящему, в синих сполохах маяков, с солидным рявканьем ревуна на перекрестках… Думаю, что и попаленные руки в эти минуты его так не занимали, как ощущение причастности к службе «скоропомошников», пусть даже и в качестве пострадавшего. Столько восторга было в его улыбке и глазах, хоть на хлеб намазывай …


* * *


В городском театре состоялась премьера нового творения местного невыносимого таланта. Режиссера Закукуева-Донского. Местный «Шекспир» и сопельменники, наблюдая за благостными лицами контролеров-инструкторов из горкома, радостно всхрюкивали и повизгивали. Вожделея признания, премий и холодной водки. Постановка идеологически выверенного спектакля удачно умещалась между двумя позывами на дефекацию и потому не доставляла особого дискомфорта критикам. Было видно, как, плавными шагами, приближалась к дальновидному режиссеру норковая шапка, поездка в Болгарию и приглашение на новогодний банкет в Горкоме.


Драматичная любовь доярки-рекордсменки и заслуженного металлурга достигла апогея. Металлург, не смыв с себя окалину, сажу и копоть рекордной плавки, целомудренно подтолкнул актрису-доярку к широкой театральной постели. По сюжету, героиня должна была возрыдать и отдаться за закрывающимся в тот момент занавесом. К сожалению, общего у актрисы и доярки был только рекордный вес. А потому толчок, распаленного сценическим перевоплощением, актера оказался сильнее необходимого. Тихо вякнув, пышная дама приземлилась спиной на бутафорскую кровать. Кровать сложилась и мстительно хлопнула изголовьем по шиньону примадонне. Что скажет нормальная русская артистка, внезапно получившая по голове ? Правильно! Во всем виноваты сексуально-неразборчивые самки собак. О них и прозвучала, во весь неслабый голос, последняя, под занавес, реплика. Зал в первое мгновение онемел от столь новаторского решения режиссера. А потом разразился аплодисментами. Ибо - не фиг! Соцреализм должен быть реальным! Экономика – экономной, наука – мудреной, трава – зеленой. И никак иначе.


Зал ревел, свистел, топал ногами и требовал артистов «на бис»! Примадонну-доярку за занавесом срочно выковыривали из обломков и обрывков реквизитной кровати. Герой-металлург размазывал грим по лицу, стараясь стать еще неузнаваемее, чем прежде. Режиссер икал и косил глазами к носу. Критики-контролеры зависли в вакууме. С одной стороны - скандал, с другой - лютое признание пролетарской тематики публикой. «Шо делать ?..» Сделав умное лицо, похлопали в ладоши. Без фанатизма, но и без ненависти. Режиссер обмяк и расправил глаза по горизонту.


Примадонна, не смотря на сломанный черепом реквизит, нюх на удачу не потеряла. И немедленно заявила претензию на часть заслуженной славы. Подкрепив требование сценическим этюдом «Я щас умру уже…Зовите мне доктора, печальных подруг и нотариуса». Примчавшись на ржавом стаде лошадей, я с интересом просмотрел учебный моно-спектакль на тему «Травмы головы и окрестностей» и, обнаружив мозг, с чистой совестью поставил диагноз «О его сотрясении». Приятного фиолетового оттенка шишка на лбу, пробила театральный макияж и подтверждала косвенно диагноз.


Судя по многозначительным взглядам и драматическим паузам, этот диагноз обойдется режиссеру, как минимум в премию и путевку на санаторно-курортное лечение в Крыму.


* * *


Шикарные веснушки на белокожей мордахе с пушистыми ресницами и золотым облаком кудрей казались сейчас пятнами серых чернил. Волею случая набрызганными на карандашный портрет с бездонными глазами. Размытый контур бледных, мелко дрожащих, губ. Неловкие пальцы нервным танцем касались то глаз, то губ, то волос. Запрещая себе увиденное, подавляя истошный крик ...


............! ......?? .....!!! ...........?!


-...! Не ори на нее, моль лысая!!! Девка первый раз в мясорубке побывала. «Автодорожка» на трассе. Ребеночка там… напополам…


Как можно выглядеть взлохмаченным вороном в, белом с утра, халате? Нависая над Старшим врачом смены, шипел, легендарный в своем пофигизме, фельдшер «шоков». «Старший» был безусловным «авторитетом» и не занимал бы своего места, если бы не был способен мгновенно разруливать конфликты и катастрофы вверенного ему непростого племени. Поймал жестким взглядом борзанувшего сотрудника, немо жевнув твердыми губами мат, сморгнул и, повернувшись к оцепеневшей девчонке, проскрипел:


- … ! Так. Быстро взяла тряпку, швабру и ведро! Мой пол!


- … ??


- ...Пол мой! Прямо сейчас! Прямо вот тут!! Кому сказал?!! Бери швабру и вперед! Со всем, едрить тебя, старанием!!! Приду, проверю!!!


Выкатился термоядерным колобком из комнаты отдыха и тут же заорал свирепо на неудачника, попавшегося ему по дороге под раздачу…


…Расскажите мне о медитациях, дзэн-буддизме, релаксирующих процедурах, расслабляющих массажах в легкой дымке благовоний, растворяющей музыке в кабинете психотерапии… Расскажите этой девочке, которая сейчас, с остервенением, срывая судорожные всхлипы, пытается затереть тряпкой на битом полу станции всплывающие картины увиденного. Что не забыть уже никогда. Что в одно мгновение заклеймило ее душу. Пропахало плугом границу «до» и «после». Это потом, спустя годы, такие картины хотя и бьют, но ложатся уже поверх старых шрамов. Но хотя бы не так больно… как в первый раз.


«Стра-а-ашно стало? А не желаете-ли мармеладку, шевалье? А то ежели чо, так сильвупле сердечное... Нам тут на вызове обломилось счастья кусочек.»


© Дмитрий Федоров aka DoctorDima

Показать полностью
2044

Ответ на пост ««Знали, куда шли»» 

На заре своей карьеры довелось 4 года подрабатывать на скорой. Так вот ,насчёт вызовов.Считаю, выезжать нужно на все и бесплатно , за исключением некоторых случаев ( о них позже).


Да, часто приезжали на 37,2 и скучающих бабок. Но вот вспоминается один случай...


4 утра, спать хочется до безумия. И когда уже вроде можно подремать на подстанции , поступает вызов "шла в туалет, закружилась голова, 40 лет". Ооо,какие мысли в адрес пациентки крутились у меня в голове, пока доехали. Я ее уже практически ненавидела:"Истеричка, голова кружится, видите ли, чего не спится..." и т.д.


По приезду я с недовольным видом ( пусть простит меня та женщина) начинаю опрос. В это время фельдшер снимает ЭКГ. И тут я вижу как у него вытягивается лицо...


На ленте-кошмар и ужас: желудочковая тахикардия с множественными политопными экстрасистолами... Вот тут и мне поплохело. Даме оказываем помощь и бегом в реанимацию прямой наводкой. Пока везли, я уже почти сама поседела- женщина давление сбрасывает, отключается. Довезли. Потом оказалось, что у нее редкая опухоль сердца, которая и проявилась впервые в ту ночь.


А насчёт исключений: вызывает женщина, сыну плохо, называет возраст, имя, всё,как положено. Жалобы на сильные боли, похоже на почечную колику.


Приезжаем , а там кот!!! Он же ей как "сыночка", ну снимите колику, вам что, сложно! (Если что, я сама кошатница и дома у меня живёт одна усатая моська ))Ох подгорело у меня тогда, еле сдержалась. Так вот в таких случаях я бы трехкратную стоимость взыскивала с вызывающих.


У меня все, будьте здоровы.


P.S.И да, я ушла с этой собачьей работы, но не из медицины.

1880

История от врачей.

Была тогда еще интерном в терапии в одной из ЦРБ. Поступила как - то раз бабка в глазное отделение, и не то чтобы очень надо было.... так, "глазки покапать ну и от дачи-огорода отдохнуть", как сама потом сказала.


Любила бабка прогуляться по тихим, ночным коридорам, воздухом подышать. Так гуляли она и нагуляла себе пневмонию. Окулисты, заметив такое дело, радостно переводят ее в терапию. Освоившись в терапии, бабка возобновляет ночные прогулки, и в одну из таких ночей падает, запнувшись о линолеум. Вызванный травматолог ничего страшного не находит, ставит ей ушиб "чего-то там".

Отлежавшись пару дней, бабка опять пошла гулять. Опять падает на том же самом месте, опять вызывают травматолога, далее Re, Ds перелом лучевой кости левой руки. Утром набегают разгневанные родственники: "Вы наверно бьете ее здесь! Или не смотрите за ней!" И что-то еще в таком духе. Заведующий принимает решительные меры по охране бабки, а именно - был вызван слесарь, который прибивает линолеум намертво, медсестрам даны указания седатировать бабку и никаких ночных вылазок! Казалось бы...но нет! Бабка во сне падает с кровати и ломает себе лодыжку! Утром все отделение в шоке, ржут только травматологи и забирают бабку с собой. Я этим же днем спускаюсь в травму с бабкиной выпиской.


И что я вижу: бабка рассекает по отделению в коляске, подкатывает ко мне и забирая выписку философски так изрекает:"Ни х..я себе глазки покапала... " Злой медик ".

649

История от врачей.

В очередной свой рабочий день. Я приехал на подстанцию, покушал, попил чай, выкурил сигарету, переоделся, принял наркотики, смену. И лёжа на кушетке я ждал свой вызов. По селектору кричали разные бригады, очередные пустые вызова. И тут в долгой тишине, объявили мою бригаду.


Я поднялся подошёл к диспетчерской, прочитал вызов, попутно обдумывая диагноз, тактику лечения, осложнения возможный. Вышел на улицу и закурил очередную сигарету, к слову курю очень много. Дождавшийся своих помощников я сел в машину, водитель посмотрел адрес вызова, и со звуком разрывающийся сирены, мы поехали в сторону нашего пациента. Пациентом оказалась девочка 7-ми лет. Без всяких хронических заболеваний. Во время расспроса выяснилось, что придя со школы болела голова, общая слабость, недомогание. Родители подумали что это банальное ОРВИ.


В принципе я тоже так же подумал, но в душе было как то не спокойно. Проведя осмотр заметил, что состояние какое-то не стабильное. Буквально через несколько секунд, у девочки проявились менингиальные признаки, после чего девочка выдала СОПР, по шк. Глазго 4 бала. Проводя терапию попутно уточнял есть ли какие-то заболевания. Может на что-то ещё были жалобы. Но они так и не вспомнили ничего, из за волнения. Каждой секундой ей становилось все хуже и хуже. После загрузки в машину, она начала постепенно угасать, будто свеча.


Я понимал глубоко в душе, что задета ССС но в голове у меня была мысль, что ещё возможно спасти. Мои помощники начали автоматически набирать необходимые препараты, я в это время проводил интубацию, и прочие свои обязанности. С каждой секундой, злая коса забирала ее все дальше и дальше от нас. Ее дыхание замедлялось, сердце билось все реже, и реже.


Спустя минуты, на кардиограмме я увидел изолинию, с малыми подъемами. Я понимал, что реанимационные мероприятии безуспешны. После очередной снятой кардиограммы, я вышел из машины подошёл к родителям девочки. Они смотрели на меня с надеждой и искрой в глазах, конечно я хотел сказать что состояние стабилизировано, девочке нужен покой, ее госпитализируют и вылечат. Но у моей профессии как и многих других есть минусы. Я вздохнул, и произнёс давно заученную фразу. На лицах родителей был заметен шок, и растерянность. Отойдя в сторону я в очередной раз закурил, уже тысячную сигарету, задумался о ее жизни. Что она могла стать ведущим врачом, учителем, в конце концов чей то мамой.

По приезду на подстанцию, в автомобиле скорой помощи была по прежнему тишина, она была ощутимо тяжелой, словно груз оставался на плечах у всех.


Я постоянно слышу о каких то реформах, о повышении заработной платы, о реконструкциях здравоохранения. Но меня гложет дикое недоумение почему работу Врача (фельдшера), так недооценивают наши власти. Неужели министр здравоохранения не знает о тяжелых психологических, физических нагрузках, смертоносных рабочих буднях, о загруженности и о многом другом...


Ежедневно на работников СМП, участковых, дежурных врачей, сыпятся угрозы, нападения, оскорбления. При разбирательствах винят медиков, заставляют увольняться. Лишают всевозможных премий, который очень трудно назвать «премией». Так что дорогие пациенты уважайте работников медицины, иначе их скоро будут записывать как вымирающий вид в красные книги.

" Злой медик ".
Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: