11

История Бреста 70. "История Лены Золотаревой". Часть 4. Проект "В поисках утраченного времени" от 16 июля 2010

История Бреста 70. "История Лены Золотаревой". Часть 4.  Проект "В поисках утраченного времени" от 16 июля 2010 В поисках утраченного времени, Брест, Республика Беларусь, Длиннопост

(Это все не мое, а с сайта газеты Вечерний Брест.

(ВАСИЛИЙ САРЫЧЕВ http://www.vb.by/projects/oldbrest/)

Вещь необыкновенная! Статьи постепенно собираются, и выходят отдельными книгами.

Очень много неизвестных и трагических историй. То, о чем никогда и не догадывался, и не знал. Захватывает.) Еще как...



Начало:

Часть 1: https://pikabu.ru/story/istoriya_bresta_67_quotistoriya_leny...

Часть 2: https://pikabu.ru/story/istoriya_bresta_68_quotistoriya_leny...

Часть 3: https://pikabu.ru/story/istoriya_bresta_69_quotistoriya_leny...



Так сложилось, что многие исследователи Брестской крепости десятилетиями сосредоточивали усилия на изучении событий первых полутора недель войны. С откатом линии фронта на восток и подавлением очагов сопротивления в историографии объекта обнаруживается очевидное белое пятно: на последующие почти четыре года идеологический интерес к цитадели пропал.


А крепость продолжала жить и, по свидетельству очевидцев, в оккупацию была кормилицей для многих сирых и убогих.


Первый раз Лена с бабушкой наведались сюда в августе 1941-го. В цитадели уже стояли немецкие подразделения, но закрытым объектом она не была. С «польских часув» в районе офицерских домов осталось много фруктовых деревьев, и люди приходили подобрать дички. Здесь же могли прихватить пару кирпичей, накосить сена.


С приближением холодов бабушка задумалась о дровах. Для работающего населения и части не проявлявших антагонизма к новой власти пенсионеров городская управа выписывала норму погонного метража (списки сохранились), но похлопотать было некому.


После советских подразделений на территории крепости там-сям сохранились остатки провисшего уже проволочного заграждения. Бабушка с Леной, принося в котомке топор, сбивали обухом проволоку и высвобождали колья, на которых она крепилась. Собирали колья в вязанки и несли домой на дрова. Немцы такой заготовке не препятствовали.


Кольев хватало лишь на растопку, и холодными вечерами Лена с грустью вспоминала многотомные сочинения Ленина и Сталина. Папа настолько дорожил этими книгами, что перевозил с собой из города в город. Золотаревы всегда жили бедно, с обстановкой казенной, какую предоставят, – убери идею, выйдет голь перекатная, хоть и представители власти, стражи советской законности… В конце июня 41-го, вернувшись на К. Маркса, 66, из неудавшейся эвакуации, родители на протяжении нескольких дней лихорадочно жгли в печи коммунистические первоисточники. Труды вождей поддавались огню неохотно и в силу неспешности горения были бы теперь кстати.


Но ни папиных книг, ни дров, ни угля не было, и Лена каждый день с бабушкой или с подругами ходила на лесопильный завод, расположенный за городской электростанцией (ныне ТЭЦ) на ул. Ягеллонской (Машерова). Бревна сюда прибывали неочищенными, и населению разрешалось снимать кору.


С бабушкой было спокойнее, но однажды Лена задумала сделать ей сюрприз и, поднявшись пораньше, отправилась за корой одна. Развязала мешок, достала лопатку и приступила к работе, но черт ее попутал что-то сказать по-русски. Незнакомые девчонки, дравшие кору рядом, оттащили ее за волосы и вышвырнули за ворота: «Идзь до своего Сталина!»


Пределами лесопилки такое отношение не ограничивалось. Не приведи Господь обронить русское слово в очереди за хлебом – вышвырнули бы в два счета. Ситуация была так накалена, что священники в проповедях взывали к милосердию: «Люди, оставайтесь людьми!..»


В такой обстановке Лена быстро выучилась польскому, хотя говорила не так чисто, как местные. Всего год назад, приехав с родителями в Брест, она недоумевала, когда слышала от кого-нибудь: «Знаешь, здесь живет много русских, но разговаривают только по-польски». У девочки в голове не укладывалось, как можно забыть свой язык. И вот теперь, в годы оккупации, она действительно забыла, как звучит русская речь, – общалась по-польски и по-немецки. Она не знала чужой грамматики, не научилась читать, но объяснялась запросто. Впоследствии, спустя десятилетия, при поездках в Германию это бытовое знание немецкого вызывало у бюргеров крайнее удивление. Такому языку, говорили они, в университете не научат. На что Елена Михайловна отвечала: «У меня были другие учителя…»


Ранней весной 1942 года Лена с Бэлой и другой подружкой Аллой Максимовой собирали в крепости фиалки. Особенно много росло их вокруг церкви. Но число охотников за цветами увеличивалось, и девочкам приходилось искать новые места.


В подремонтированных кольцевых казармах Центрального острова стояли немецкие подразделения, а за Холмскими воротами под открытым небом были запаркованы громадные пушки. Маленькая Ленина компания и другие незнакомые им девчонки и мальчишки ползали между орудиями и рвали фиалки. Немецкие солдаты не обращали на подростков никакого внимания.


Фиалки – цветки быстровянущие, но они были такие красивые, такие душистые! Лена придумала торговое ноу-хау: связывала фиалки в маленькие пучки, развешивала на хворостине и так носила по людным улицам, чтобы покупатель мог выбрать понравившийся букетик. Брали в основном немцы, прогуливавшиеся с барышнями.


Ближе к маю в крепости рвали маки, обильно росшие на возвышенных местах, ломали черемуху и молились, чтобы из города не ушла любовь.


В 14 лет жизнь не замыкается на поиске пропитания – параллельно и развлекались, придумывали забавы. Облазили в крепости все катакомбы. Летом 1942-го разведали место, где Мухавец впадает в Буг, сбросили платьица – и в воду. Обычно девочки купались в городской черте, привыкли к спокойному, размеренному Мухавцу, а в Буге вода стремительная, на ногах не устоишь. Весь остаток лета Лена, Бэла, Алла ходили сюда. Впрочем, Аллу мама не очень-то пускала.


Были завсегдатаями кино, где крутили в основном развлекательные фильмы без перевода и каждой картине предшествовала военная хроника – киножурнал «Дойче Вохеншау». Наловчились прятаться от контролеров, чтобы остаться на повторный сеанс, если фильм оказывался интересным. Несколько раз чудом избегали «лапанки» – так называли облавы, посредством которых немцы выполняли план по набору молодежи на работу в Германию.


Теплые воспоминания остались у Лены о мадьярах. В первую зиму она нашла работу на железной дороге – разбирать шпалы. Собрались в основном девушки, платили им сдельно, причем не деньгами, а сигаретами, которые потом нужно было продать.


Работа не для девчат – Лена сама весила как та шпала. Декабрь на дворе, все замученные, зуб на зуб не попадает – и тут подбегает венгерский солдат с котелком горячего супа. Оказалось, стоит эшелон мадьяр, которых везут на фронт. На другой день тот же солдатик пригласил девушек в офицерский вагон. Голод не тетка – пошли, внутренне приготовившись к отпору. Но непристойностей не было: мадьяры пели для гостей песни, угощали конфетами и шоколадом.


На третий день девчонки отправились к составу сами, но эшелона уже не было.


Это была не единственная встреча Лены и Бэлы с мадьярами. Во второй половине оккупации, привычно обследуя кормилицу-крепость, где-то неподалеку от Тереспольских ворот девочки набрели на конюшню, в которой вместе с лошадьми жили венгерские евреи, носившие форму армии диктатора Миклоша Хорти. Венгрия выступала союзницей Германии, и специфическое отношение немцев к еврейской нации вылилось в данном случае в относительно безобидную форму изоляции.


В ситуации 1943 года девочки и их новые знакомые в равной степени были людьми на обочине жизни. Они подружились. Мадьяры говорили, как они ненавидят немцев, служить которым их вынудили политики, и что совсем по-другому относятся к русским. А еще воодушевленно рассказывали Лене и Бэле про самый красивый на свете город Будапешт.


Время от времени мадьяры брали девочек в Тересполь, куда ездили на повозках «делать гешефт» – меняли то белый хлеб на черный, то наоборот. Лена с Бэлой тоже что-то на этих поездках выгадывали.



Продолжение следует.



ВАСИЛИЙ САРЫЧЕВ

История Бреста 70. "История Лены Золотаревой". Часть 4.  Проект "В поисках утраченного времени" от 16 июля 2010 В поисках утраченного времени, Брест, Республика Беларусь, Длиннопост

Найдены возможные дубликаты

Похожие посты
1302

" Пацан к успеху шёл"

Житель Бреста был задержан за попытку кражи из служебного микроавтобуса с бойцами ОМОН, сообщили в УВД Брестского облисполкома.

Курьезный случай в областном центре произошел с ранее судимым гражданином: мужчина, который освободился из тюрьмы, решил снова начать промышлять мелкими кражами. В один из вечеров он вышел «на дело».

—Прохаживаясь у припаркованных на улице машин, брестчанин стал проверять надежность их замков. После нескольких неудачных попыток ему повезло: один из автомобилей оказался незапертым, — сказали в управлении.

Там также уточнили, что из салона BMW он похитил очки, FM-модулятор и флешку. Следующие несколько машин оказались запертыми, а затем мужчина увидел микроавтобус, подошел к нему и дернул за ручку. Дверь открылась, однако внутри он увидел бойцов ОМОН.

—Мужчина не растерялся и сказал присутствующим, будто он ошибся автомобилем, — сообщили в УВД.

Брестчанин вызвал у правоохранителей подозрение, был задержан и доставлен в Ленинский РОВД. У него обнаружили похищенные вещи, которые потом вернули хозяйке BMW.

" Пацан к успеху шёл" Республика Беларусь, Воровство, ОМОН, Кража, Брест, Длиннопост
" Пацан к успеху шёл" Республика Беларусь, Воровство, ОМОН, Кража, Брест, Длиннопост
" Пацан к успеху шёл" Республика Беларусь, Воровство, ОМОН, Кража, Брест, Длиннопост
Показать полностью 2
39

История Бреста 30. "Из дневника обер-фельдфебеля". Проект "В поисках утраченного времени" от 18 сентября 2009

История Бреста 30. "Из дневника обер-фельдфебеля".  Проект "В поисках утраченного времени" от 18 сентября 2009 В поисках утраченного времени, Брест, Неизвестная история, Республика Беларусь, Длиннопост

(Это все не мое, а с сайта газеты Вечерний Брест.

(ВАСИЛИЙ САРЫЧЕВ http://www.vb.by/projects/oldbrest/)

Вещь необыкновенная! Статьи постепенно собираются, и выходят отдельными книгами.

Очень много неизвестных и трагических историй. Захватывает.)



Обер-фельдфебель Эрих Краузе (полевая почта 12837 Е) вел на фронте дневник, который начал словами: «В случае моей смерти передать эти записи моей жене Эльзе». Мы не знаем, погиб Эрих Краузе или был пленен, но его записи, последняя из которых датирована 18 октября 1941 года, вместо семейного шкафа попали в фонд трофейных документов военного архива в Подольске.


«23 июня 1941 года. День начался нашим наступлением. Вышли из леса, не встречая никакого сопротивления. Заняли оборону на шоссе. Через какое-то время нас сильно обстреляла артиллерия противника. Один снаряд попал на участок расположения Мюллера.


Начинается наступление на самую мощную крепость. Дальнобойная артиллерия прикрывает нас. Как кроты, закапываемся в песок. Двое ранены осколками. Мы, новички, нервничаем, при каждом взрыве прячем головы в песок. Солдаты, участвовавшие в походе на Францию, смеются над нами.


24 июня. Уже три дня не мылись и не брились. Грязные, как свиньи. Около 10.30 вступила в действие наша артиллерия. На крепость пролетают снаряд за снарядом. Ответ не задерживается. Артиллерийский огонь не дает нам покоя уже шесть часов. Все глубже закапываемся в песок. Вокруг нас рвутся снаряды, осколки свистят над головами. Здесь нужны крепкие нервы. Ночью огонь, слава богу, прекращается, но не дают житья комары.


25 июня. Снова артобстрелы. Уже два дня отсиживаемся в щелях, которые становятся все глубже и глубже. Потери в батальоне настолько велики, что практически сравнялись с понесенными за весь поход на запад. Кто знает, что будет впереди».


Нам еще предстоит по возможности непредвзято вникнуть в психологию немецкого солдата, отойдя от заученных в детстве штампов, а пока несколько картинок с натуры.


Житель Бреста Борис Николаевич Борзун в свое время поведал, как немцы, шедшие под знаменем освободителей от большевизма, тем не менее не упускали случая привести население в требуемое психологическое состояние. На второй день войны они отрядили граевских мужиков, кто попал под руку, сносить и закапывать трупы красноармейцев в районе Северного городка, а также собирать оружие. К вечеру, когда работа была закончена, завоеватели прикатили тачку хлеба, телегу трофейного белья и обуви — устроили расчет. На улице Щорса, метрах в 150 от перекрестка с Красногвардейской, немцы выбили в заборе несколько досок и подзывали по одному. Пьяные гогочущие победители устроили забаву: один вешал на шею смирно стоящему мужику пару солдатских ботинок, другой выдавал трусы и майку, третий — буханку хлеба. А потом давали ногой под зад так, что получатель через дыру вылетал на улицу, рассыпая все заработанное. То есть заплатить заплатили, но наглядно показали, кто теперь хозяин.


Один шустрый, видя такое дело, получив причитавшееся, попытался бежать, но не тут-то было. Догнали, затащили обратно, прочли нотацию и влупили еще больнее, чем остальным.


Семья таможенного инспектора Федора Фенюка, прибывшая в Брест из-под Минска после похода Красной армии в Западную Белоруссию, жила практически по месту работы — на вокзале, где теперь почта и багажное отделение, получили комнату на втором этаже. В первые часы войны Федор Фенюк сумел выбраться на восток, воевал на фронте, был ранен под Сталинградом, после Победы вернулся в Брест. Семью же ждали три с лишним года жизни в оккупированном городе.


Жену и десятилетнего Женю из их комнаты на вокзале в первый же день выгнали. Они пошли куда глаза глядят — по мосту в сторону города и дальше по ул. Ленина, постучались в дом рядом с нынешним кукольным театром, напротив спортивного манежа, да так здесь и осели.


На второй-третий день немцы выставили на тротуаре орудия и через театр били по крепости. Женя из-за любопытства попал в ситуацию, в которой чудом не лишился головы.


Мальчику было интересно, как стреляют пушки. Поднявшись на чердак, он поставил к окну табуретку и наблюдал. Службу по охране тыла несли жандармы, шедшие сразу за полевой армией, — в Бресте они появились почти сразу. Такой наряд из двух солдат жандармерии шел по Ленина. Увидев в чердачном окне лицо, один из немцев заученным движением крутнул винтовку вокруг плеча и с ходу выстрелил. После чего между ним и напарником возник спор: попал или нет. Стрелявший вломился в дверь и объявил хозяину, что кого-то здесь убил. Тот отвечает, что нет, мол, ошибка — а грохот от пушек стоял такой, что какой там карабин... Немец решительно направился наверх и обнаружил в стекле дырочку. Стал что-то орать, и Женька, испугавшись, признался, что это он смотрел в окно. Его поставили на табуретку, примерили — отверстие точно на уровне лба. Немец победно посмотрел нанапарника, погладил мальца по голове и ушел.



ВАСИЛИЙ САРЫЧЕВ

История Бреста 30. "Из дневника обер-фельдфебеля".  Проект "В поисках утраченного времени" от 18 сентября 2009 В поисках утраченного времени, Брест, Неизвестная история, Республика Беларусь, Длиннопост
Показать полностью 1
62

История Бреста 11. "Пионерский лагерь 1941 года" часть вторая. Проект "В поисках утраченного времени" от 24 апреля 2009

История Бреста 11. "Пионерский лагерь 1941 года" часть вторая.  Проект "В поисках утраченного времени" от 24 апреля 2009 В поисках утраченного времени, Брест, Неизвестная история, Республика Беларусь, Длиннопост

(Это все не мое, а с сайта газеты Вечерний Брест.

(ВАСИЛИЙ САРЫЧЕВ http://www.vb.by/projects/oldbrest/)

Вещь необыкновенная! Статьи постепенно собираются, и выходят отдельными книгами.

Недавно, вроде уже шестая вышла.

Очень много неизвестных и трагических историй. То, о чем никогда и не догадывался, и не знал. Захватывает.)



Запечатленным на снимке сестрам-близнецам Томе и Тине Васильевым, названым родителями в честь святых Тамары и Фатиньи, эвакуация давалась тяжко. Все снился дом на Республиканской, нарядная мама, накрытый к празднику стол… Родители девочек работали в железнодорожной больнице (папа бухгалтером, мама врачом), росли близняшки в достатке, и тем труднее было перенести испытание, что теперь выпало.


В 1941 году в пионерском лагере за Барановичами девятилетние сестры значились в младшем отряде вместе с Толей Лицкевичем. До конца смены оставалось три или четыре дня, когда началась война. Рано утром в понедельник, 23 июня, детей отправили на восток, с чем поторопились: уже днем лагерь был полон родителей, которые добирались в Погорельцы кто на чем. Отец Томы и Тины не смирился, пытался догнать их эшелон. Где в проходивших поездах, где на попутках ехал до самой Орши. На станциях встречались разбитые эшелоны с такими же эвакуируемыми детьми; отец прерывал свой путь и искал дочерей среди жертв, моля Бога, чтобы их там не оказалось…


Тину ее святая не спасла. Убил девочку не осколок, а простуда, подхваченная на тридцатиградусной жаре. Во время бомбежки в Орше детям пришлось лежать на земле, и в Мордовию Тина приехала с воспалением легких. Ей долго давали таблетки, а когда стало совсем худо, повезли в больницу в Ардатов и опоздали, по дороге девочка умерла. Смерть Тины долго скрывали, всё говорили детям, что скоро приедет…


С осени для эвакуированных школьников организовали занятия. Учебников не было, дети слушали то, что расскажет учительница. Домашние задания выполняли при лучине, писали в пустых строчках использованных тетрадей первоклассников. Зимой спали по двое в кровати. Летом 1942 года старших отправили в железнодорожное училище на станцию Рузаевка, а еще через какое-то время из леса вывезли и младших – распределили по детским домам и приютам. Тома попала в Ардатов, в эвакуированный из Орши детский дом.


Как здесь жилось, лучше не вспоминать. Кормили пареной свеклой; если приезжала какая-то ревизия, делали болтушку из муки и бросали кусочки сала. Иногда давали изъеденную червями брынзу, дети выискивали кусочки поцелее…


После освобождения Бреста мама разыскала Тому и отправилась за ней в Ардатов. Наменяла в деревнях хлеба, сала, напекла печенья. А как увидела дочь – отекшую от голода, немощную, со вздутым животом – боялась кусочек дать. Воспитательницы не верили, что девочка выживет, что ее можно довезти до Бреста.


Добирались 12 суток в забитых до отказа поездах. Мама передавала полубесчувственную Тому в вагон, где плотно сидевшие солдаты клали ребенка себе на колени, а сама стояла в тамбуре и плакала. В Бресте в больницу не отдала, кормила по ложечке. После еды девочку разбивала еще большая слабость. Очень потела, это с тела сходила отечность.


Справившись с дистрофией, Тома еще долго не могла справиться с собой, все припрятывала картофельную кожуру, боялась, что не хватит. Пошла в пятый класс, а дети думали, что первоклашка: за годы войны Тома не подросла ни на сантиметр…


Толе Лицкевичу с детским домом относительно повезло. Здоровье не потерял, и в 1944 году был отправлен в Горький в ремесленное училище при станкостроительном заводе. Тем временем освободили Брест, и в один прекрасный день в училище приехали две женщины – за своими дочерьми (на старшем курсе занимались десяток ребят из Бреста) и, по маминой просьбе, за Толей.


В Бресте Лицкевич пошел в шестой класс второй школы (занимала два здания близ пересечения улиц Ленина и Московской). А примерно весной 1945-го школу перевели в здание бывшей гимназии «Мацеж школьна», из которой выехал военный госпиталь, в классах еще пахло лекарствами. С осени 1946-го ввели раздельное обучение, и оканчивал Толя мужскую СШ № 3 на ул. Маяковского. После выпуска поступил на радиотехнический факультет Киевского политехнического института, распределился на завод в Ленинград, разрабатывал в СКБ телевизоры.


Девочка с брестской Речицы Женя Назарук отдыхала в лагере с младшим братом Сережей (ей было одиннадцать, ему девять лет). В эвакуации их не стали разлучать, перевели после Редкодубья в один детский дом. Вместе они голодали, искали в поле мерзлую картошку, ловили и ели ежиков. Чуть полегчало с середины войны, когда пошла американская помощь по ленд-лизу.


В конце лета 1944 года, узнав, что Брест освобожден, Женя с братом засобирались в дорогу. Упросили родителей Жениной подружки – еврейскую семью, возвращавшуюся из эвакуации в Минск, – взять их с собой. Те знали Сережу как хулиганистого мальчишку и долго не соглашались.


В Ардатов они опоздали и были вынуждены сутки ждать следующего поезда. Брату не сиделось на месте, он шнырял по вокзалу и вдруг услышал подзабытую в Мордовии родную речь. Остановился: «Тетенька, вы откуда?» – «Далече, мальчик, из Белоруссии». Сережа побежал за сестрой. Указал на женщину, Женя окликнула ее и… обомлела: это была приехавшая их искать, не узнанная Сережей мама…


Соню Устюкевич, формально окончившую в мордовском пионерлагере седьмой класс, 1 июля 1942 года вместе с другими старшими детьми отправили в Рузаевку в железнодорожное училище № 1, готовившее помощников машиниста.


Это в фильмах беженцев принимали с объятиями. Реальность зачастую была другой: эвакуированные приносили массу неудобств. Теснота, очереди, скудость пайков в тыловых городах многими связывалась с наплывом приезжего люда. Татьяна Ходцева вспоминает, что в Красноярске местные дети называли эвакуированных «выковыренными». Когда Ходцева стала «своим парнем», мальчишки научили ее, 13-летнюю, что за отворотом ушанки надо носить отломанную половинку безопасного лезвия и в случае чего выхватить, махнуть перед собой, зажав между средним и указательным пальцем, и предупредить: «Попишу!» Это было как некий знак…


Дети, отправленные в Рузаевку, таких посвящений не знали. Заступиться за них было некому, и жилось очень несладко. Особенно доставалось мальчикам, их постоянно били злые ватаги татарчат. Поймают и, размахивая лезвиями, разденут. А потом еще загонят в колодец, где паренек был вынужден часами стоять врастопырку над самой водой, пока его не замечал кто-то из взрослых. С девочек на морозе срывали шапки, не случайно Соня запечатлена на рузаевском снимке в нелепом вязаном шеломке с длинными ушами.Не все выдерживали. Одна из девочек связалась с компанией, и ее следы затерялись. Рассказывают, что после войны на ее поиски ездил отец и нашел где-то в лесу без белья в телогрейке и в калошах на босу ногу…


…Практику в училище проходили кочегарами. Соня с подругами видели, как местные девушки старших курсов – крепкие, плотные – приезжали из поездок в копоти и мазуте, падали без сил и сутками отсыпались. Было ясно, что интернатским с их кормежкой такого не выдюжить. Очень кстати оказался набор на литейно-механический завод железнодорожного транспорта имени Кагановича в Люблино под Москвой, где остались одни женщины (мужчин забрали на фронт). Набирали детей, чтобы наскоро обучить и ставить к станку, а в училище уже освоили курс слесарного дела. В Люблино завербовались практически всей группой – в основном девочки и несколько ребят года на четыре моложе: Миша Гопш, Витя Мороз, Миша Гронский… При прощании рузаевские мастера плакали, говорили, что таких удивительных детей у них еще не было.


В Люблино Соня работала слесарем. Что за детали вытачивали, никто не знал, мастер сразу предупредил: не спрашивайте. Потом Соню перевели в прибористки. Обслуживала счетчики, каждый час снимала показания и передавала по телефону; по этим параметрам осуществлялся контроль за всеми системами.


Работали на совесть. Все для фронта, все для Победы: сами голодные, раздетые подписывались на заем на два оклада.


После освобождения Бреста Соня слала письма на домашний адрес, но ответа не было. Догадалась написать на вагоноремонтные мастерские, где работал отец, и письмо передали родителям, переехавшим во время оккупации в Пинск.


С завода Соню не отпускали. Ездила в Москву на прием к Калинину, пробиться не пробилась, но заявление оставила. Оно вернулось с резолюцией: «На усмотрение администрации завода». Начальник сказал: «Идет война. Отпущу, когда найдешь себе замену».


В феврале 1945-го Соне дали 10-дневный отпуск. В Барановичах отказались компостировать билет: на западное направление нужен спецпропуск. Советовали возвращаться за ним на завод, а это потеря нескольких суток. Соня отошла от кассы и плачет. Подошла какая-то женщина, спросила, что за горе, – и помогла! Оказалось, в Брест на работу едет группа, и людей у них меньше, чем пропусков.


Старший группы скрепя сердце согласился, провел в товарняк. Время было страшное, буйно цвел бандитизм, в дороге нередко вскрывали вагоны, сопровождавших избивали, выгружали товар. Группу такая беда минула, приехали в Брест без приключений, а оттуда Соня добралась до Пинска. Встретилась с родителями и сестрой.


В Люблино вернулась с опозданием на день. Прямо с вокзала позвонила начальнику. Тот обрадовался: сижу, говорит, ломаю голову, как тебя списать, чтоб не судили по законам военного времени.


9 мая 1945 года часа в 4 утра вдруг заговорила радиоточка. Решили, что уже 6.00, надо бежать на работу. И тут диктор Левитан – его голос был всем родной, каждый день слышали – объявляет, что войне конец. Из глаз брызнули слезы. Над Москвой загрохотал салют.


Прибежали на работу, а работы нет, будет митинг. С трибуны поздравили заводчан, женщины плакали и обнимались. Соня повисла на шее у начальника отдела кадров, и у того на радостях вырвалось: «Складывай чемодан, отпущу…»



ВАСИЛИЙ САРЫЧЕВ

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: