Дубликаты не найдены

+1
Моя корова, что хочу то и делаю
Иллюстрация к комментарию
+1

Это та корова, которую Матроскин в колхозе взял?

+1
раскрыть ветку 4
+2

Я точно могу сказать, что над новыми сериями мне работать не предлагали. Но если что — я с удовольствием («Дети, а что это вы седыми в школу пришли?»)

0

?

раскрыть ветку 2
0

!

раскрыть ветку 1
0
0
Иллюстрация к комментарию
0
Это кросс с миром Ведьмака что ли?
0
а потом подвезут дядю с большимы усами и огнеметом
раскрыть ветку 1
-1
Иллюстрация к комментарию
0
Штоблять
Похожие посты
83

Ремейк «Нечто» Джона Карпентера запущен в производство

Ремейк «Нечто» Джона Карпентера запущен в производство Нечто, Джон Карпентер, Фантастика, Ужасы, Ремейк

Фильм «Нечто» (The Thing) Джона Карпентера считается классикой хорроров. И студии Universal и Blumhouse задумали сделать его ремейк. Причем не обычный, а дополненный и улучшенный.


Дело в том, что фильм «Нечто» основан на рассказе Джона Вуда Кэмпбелла «Кто идет?» (Who Goes There?). Но оказалось, что это на самом деле лишь сокращенная версия полноценного романа The Frozen Hell («Ледяной ад»), который обнаружили лишь недавно. В нем больше событий и пояснений, благодаря чему книжный мир начинает казаться еще более реальным.


Была даже запущена Kickstarter-кампания , чтобы издать The Frozen Hell. А 27 января создатель кампании Джон Бетанкурт объявил, что исполнительный продюсер Алан Доннес займется адаптацией романа в формате кино.


Впервые в истории полное виденье Кэмпбелла будет реализовано на больших экранах.


Подробности не раскрываются, но производство якобы идет вполне активно.


В 2011 году на экраны выходил приквел "Нечто".

15239

Герои советских мультфильмов моими глазами

Герои советских мультфильмов моими глазами Рисунок, Советские мультфильмы, Маугли, Простоквашино, Карлсон, Арт, Иллюстрации, Длиннопост, Evgeny Shvenk

"Был бы у меня такой кот, я б может и не женился бы никогда"

Великие фразы великих людей (а ты даже не знаешь их имен)

Герои советских мультфильмов моими глазами Рисунок, Советские мультфильмы, Маугли, Простоквашино, Карлсон, Арт, Иллюстрации, Длиннопост, Evgeny Shvenk

Маугли, вернувшийся домой к матери:

«Он стоял в красном свете масляной лампы сильный, рослый, красивый, с чёрными волосами, рассыпавшимися по его плечам, с ножом, висевшим на шее, с головой, украшенной венком из белого жасмина, и его действительно легко было принять за дикое божество лесной легенды»

Герои советских мультфильмов моими глазами Рисунок, Советские мультфильмы, Маугли, Простоквашино, Карлсон, Арт, Иллюстрации, Длиннопост, Evgeny Shvenk

Сыщик из Бременских музыкантов, это один из первых персонажей, который разрушал четвертую стену на советских экранах.

Герои советских мультфильмов моими глазами Рисунок, Советские мультфильмы, Маугли, Простоквашино, Карлсон, Арт, Иллюстрации, Длиннопост, Evgeny Shvenk

— Карлсон, а мама мне строго-настрого запретила… не трогать варенье

— Да? Какой же ты всё-таки гадкий!

Карлсон, это собранные вместе гипертрофированные недостатки обычного ребенка.

Карлсон, это персонаж на примере которого, можно объяснять детям как не стоит себя вести.

Карлсон, это один из самых противных персонажей в этой подборке.

Герои советских мультфильмов моими глазами Рисунок, Советские мультфильмы, Маугли, Простоквашино, Карлсон, Арт, Иллюстрации, Длиннопост, Evgeny Shvenk

«Глаза ее сверкают как звезды, но нет в них тепла»

Герои советских мультфильмов моими глазами Рисунок, Советские мультфильмы, Маугли, Простоквашино, Карлсон, Арт, Иллюстрации, Длиннопост, Evgeny Shvenk

"Я, может, только жить начинаю: на пенсию перехожу"

Печкин еще не знает что его начинания отложили на несколько лет

instagram.com/shvenk_

Показать полностью 5
188

Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла

Британский художник Кристофер Ловелл (Christopher Lovell) считает, что ему повезло быть ребенком 80-х. Игрушки, мультфильмы и фильмы той эпохи его очаровали, подпитывая художественное воображение. Кристофер находит в них вдохновение, позволяющее очень естественно выражать свои чувства через искусство.

Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell

Свой творческий путь художник начинал, создавая иллюстрации для компаний по производству одежды. В настоящее время концентрируется на создании своего личного портфолио, что позволит лучше раскрыть его творческий потенциал и заявить о себе на весь мир.

Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Ужасы, фэнтези и научно-фантастические рисунки Кристофера Ловелла Арт, Художник, Талант, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Длиннопост, Christopher Lovell
Показать полностью 23
477

(292/366) 21 сентября родился Стивен Кинг

(292/366) 21 сентября родился Стивен Кинг Проекткалендарь2, Рисунок, Иллюстрации, Стивен Кинг, Ужасы, Писатель, Триллер

Даже в самом плохом переводе произведений Кинга на русский, видно какими богатыми и изобретательными формами написан оригинал. Я практически уверен, что с таким талантом и трудолюбием Кинг добился бы успеха в любом из жанров писательского искусства. Я не считаю, что все произведения мастера являются шедеврами на все времена, но некоторые это просто отвал башки. Для сомневающихся рекомендую начать с его психологических произведений (да, во многих произведениях Кинга, мистика практически отсутствует). К прочтению очень рекомендуются циклы рассказов «4 сезона» (в который входит рассказ, по которому снят Побег из Шоушенка) и «Сердца в Атлантиде» (ну или червы в Атлантиде, что ближе к оригинальному названию), который начинается как мистическая повесть, а продолжается как очень необычный разбор проблематики войны во Вьетнаме. Советую.


мой телеграмканал

50

Черепа

Черепа Череп, Ужасы, Фэнтези, Рисунок, Цифровой рисунок, Концепт-Арт, Персонажи

Наверное, каждый художник хоть раз в жизни рисовал череп. Всегда можно изобразить один и тот же объект по-новому. Просто поменяй ему форму, освещение, ракурс, материал и тд.


Художника отличает не то, как он умеет точно срисовать предмет (для этого есть фотик), а то, как он его передает. Фраза "Я - художник, я так вижу" имеет смысл, но не стоит ей отмазываться)


Процесс: https://www.artstation.com/artwork/EVE6y2

212

Большой Дом. 22. Большой Дом

Оглавление


Они были живы. Солнце светило изо всех сил, словно пытаясь возместить все дни своего отсутствия. Выглянула тёплая поздняя осень.


Дядя Фёдор рыдал в родительских объятиях посреди мира, который словно был дочиста помыт и заново раскрашен.


Мама отвлеклась на мгновение и очень внимательно посмотрела на Матроскина.


— Мне кажется, я должна тебя прикончить, вот прямо здесь и сейчас.


— Считаю долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное,— сердито проговорил кот,— И ещё прошу занести в протокол, что я действовал исключительно из благих побуждений.


— Тут все действовали из благих побуждений,— пожал плечами папа,— даже этот…


Он указал на полуразрушенное бетонное строение.


— Пожалуйста!— взмолился дядя Фёдор,— Матроскин в самом деле хотел как лучше. Он мне никогда ничего плохого не желал…


— Никогда… никогда,— вмешался невесть откуда взявшийся воронёнок.


Мама рассмеялась. Дядя Фёдор вдруг понял, что он никогда в жизни не видел её такой радостной. Она отбросила в сторону Кремлёвский Скальпель.


— Хорошо,— кивнула она,— Будем считать, что все получили по счетам.


Шарик, он же Ирвен, вновь воплотившийся в теле собаки, замахал хвостом.


— Очень здорово!— обрадовался он,— А то я уже подумал, что мы опять друг-друга убивать начнём. А я больше никого убивать не хочу…


— Ты теперь свободен!— сказал дядя Фёдор,— Ты можешь вернуться домой.


— Я знаю,— кивнул Ирвен,— Только я никуда возвращаться больше не хочу. Я и так слишком часто возвращался. Я теперь помню кто я такой, я сам могу выбирать где и кем мне быть.


Мама осмотрела всех и спросила:


— Меня вот теперь только один вопрос волнует: кто придумал к нам послать телёнка? Мы бы без него ни за что дорогу сюда не нашли.


Мальчик только было рот открыл, как Матроскин его перебил.


— Это всё дядя Фёдор. Вы даже не представляете, насколько у вас талантливый сын растёт!


— Ну в этом мы как бы особо и не сомневались,— согласилась мама,— а теперь расскажите-ка мне вкратце, что тут произошло.


Дядя Фёдор, кот и пёс переглянулись. Матроскин начал:


— Профессор Сёмин занимался призывом с той стороны. Начал он с меня… я раньше живым был, а потом умер, а потом он меня вытащил в тело кота. Потом, похоже, он как-то исхитрился мальчишку внутрь трактора загнать,— тут Матроскин кивнул в сторону Митры,— причём не удивлюсь, если Иван Трофимович особо не дожидался, когда мальчик самостоятельно отойдёт. В это же время профессор с Председателем связался. Чем они занимались и чем это всё кончилось объяснять смысла нет, я думаю, вы сами всё видели. В это же время профессор Сёмин решил призвать в тело собаки какого-нибудь подходящего демона.


— И призвал меня,— хрипло вступил Шарик,— не знаю, что профессор себе там хотел, но Матроскин нарушил периметр построения. И я профессора убил. Я-то думал, что я после этого назад вернусь, но профессор использовал, этот, конкурентный…


— Рекуррентный призыв,— подсказал кот.


— Вот именно. В общем я не мог уйти. Вообще никак, ни по своей воле, ни по чужой. Ну и собачьи мозги всё-таки слабо для меня подходили. Так что для полного счастья с каждым разом я всё больше терял над собой контроль.


— А Председатель, тем временем, попытался достучаться до Богини-Матери самостоятельно. Расчёты-то от профессора Сёмина остались, но без самого профессора лично я бы не рисковал ими воспользоваться. Ну и, в итоге, пробил наш Председатель дыру в совершенно другом направлении — аккурат на ту сторону,— кот кивнул в сторону реки,— Почтальону нашему сразу из центра пришло указание: замкнуть деревню. Он и замкнул. И, в придачу, отдельно закрыл центр деревни с почтой, Председателем и его алтарём. Хорошо закрыл, основательно, Председатель своими силами так и не выбрался.


— Только перед этим Печкин предложил коту и Шарику… в смысле Ирвену, выбраться наружу,— вступил дядя Фёдор,— Матроскин успел к этому времени раздобыть число, чтобы можно было вернуться обратно. И он вернулся со мной. Он очень надеялся, что вы придёте за мной и как-то всё исправите.


Мама только лицо ладонью закрыла.


— Вот как такой умный кот мог оказаться таким безответственным идиотом?— спросила она.


— Но вы же пришли!— искренне воскликнул дядя Фёдор.


— Знали бы вы, чего нам это стоило!— сердито ответила мама,— И ты, дядя Фёдор, догадался же пойти за котом!


— Вы меня всегда учили, что о животных надо заботиться.


— Это потому, что больных и истощённых животных нельзя в жертву приносить,— без задней мысли заметил папа,— Нам, кстати, отсюда ещё выбираться надо, а этот кот выглядит откормленным и здоровым.


— Не надо меня в жертву приносить,— ощерился Матроскин,— тут ещё кур полно.


— А куры-то тут при чём?— не поняла мама.


Тут ей всё про тр-тр Митру рассказали.


— Значит нам надо на почту идти, искать адресную книгу!— оживился папа.


— Ты с дядей Фёдором останешься трактор чинить,— распорядилась мама,— кота тоже прихватите, он у нас, похоже, большой знаток электротехники, а до почты я и сама прогуляюсь.


И она пошла. С ней на всякий случай Ирвен отправился, а за ними всеми корова Мурка увязалась.


По дороге корова ненавязчиво Ирвена от мамы оттёрла и сказала:


— Разрешите-ка вас Римма… как вас по отчеству?


Мама особо не удивилась. С ней, когда ей надо было, разговаривало даже то, что по определению даром речи не обладало. А вот Шарик-Ирвен очень удивился.


— Мурка, ты что, разговариваешь?


— Не с тобой, мизогинный ты свинокобель!— прошипела Мурка.


Ирвен аж присел.


— Я вообще-то того, демон.


— Вот именно, порождение патриархальных верований, напрямую ассоциирующих знание и власть с мужским началом и, тем самым легитимизирующее андроцентрический нарратив.

Демон прокашлялся.


— Я, конечно, по интонации понял, что ты в виду имеешь, но вот…


— Заткнись, короче говоря…— отрезала Мурка и повернулась к маме,— в общем, очень мне надо с вами поговорить. Иначе наша история тест Бекдел-Уоллес не пройдёт.


— Замечательно,— отстранённо ответила мама,— и что от меня требуется?


— Как минимум, выслушать. Женских персонажей в истории — меньше двадцати процентов, не представлены этнические меньшинства и трансгендеры, не раскрыта интимная линия между почтальоном Печкиным и профессором Сёминым, половина женских персонажей является жертвами насилия, и автор растушёвывает сам акт насилия якобы сюжетной необходимостью, тем самым оправдывая его.


— Самое глупое, что можно было придумать,— заметила мама,— это пробивать коровой четвёртую стену.


— Именно!— радостно подтвердила Мурка,— насилие над животными! Я уже говорила, что я — веганка?


— Вопрос с гендерной предвзятостью будем считать закрытым,— сухо отрезала мама, пальцем проверяя заточку Кремлёвского Скальпеля,— а то женских персонажей тут может ещё меньше остаться.


Тем временем, они к почте пришли. Сейф нашёлся там, где сказал Печкин. И код к замку подошёл. И даже адресная книга внутри оказалась в целости и сохранности.


А тут и папа с дядей Фёдором и котом подоспели:


— Мы тр-тр Митру починили!— радостно заявили они.


На улице обречённо прокричала курица.


— Жаль только Печкина починить не удастся,— печально добавил дядя Фёдор.


— И правильно, — говорит Шарик. — Он такой вредный.


— Вредный он или не вредный, не важно. Без него мы, может быть, у нас вообще ничего бы не вышло.


— А я проблемы совсем не вижу,— выступил папа,— он ведь почтальон местный. Значит он связан с почтовым отделением. Мы его сейчас запросто обратно запросим. Тем более, что срок возврата ещё не истёк.


В служебном помещении, у дальней стены, грузовой лифт находился. Он был зелёный и железный, чем-то похожий на печку. Папа повозился немного с тумблерами и нажал на большую прорезиненную кнопку. Лифт загудел. Дверцы распахнулись и на пол кубарем вывалился почтальон Печкин.


Невесть как пробравшийся внутрь Слейпнир лизнул почтальона в лицо.


Печкин приоткрыл глаза.


— Папаня,— пробасил телёнок.


Почтальон оглянулся по сторонам. Посмотрел на Слейпнира, на Мурку…


— Там, в лифте, есть режим кремации,— прохрипел он,— Верните меня обратно, пожалуйста.


Мама и папа, не говоря ни слова переглянулись, и подняв Печкина под руки понесли его обратно в лифтовую клеть. Почтальон выкрутился и оттолкнул их…


— Вот так я и знал, что у вас всё семейство такое, без чувства юмора и сострадания.


— А вы… как вас?— начал папа.


— Игорь Иванович,— подсказал Печкин.


— Вы, Игорь Иванович, кажется, читали «Протоколы сельскохозяйственной магии» Курляндского. Первое издание, одна тысяча девятьсот тридцать четвёртого года.

Почтальон насторожился.


— Допустим, читал. А какого года издания я не знаю.


— Зато я знаю,— папа покосился на телёнка,— очень уж известно это первое издание. Там в одном ритуале опечатка очень смешная. Но иногда старательные студенты делают именно так, как написано. Недаром говорят, что Ремесленник должен быть не только небрезгливым, но ещё и внимательным.


Печкин опасливо посмотрел на Мурку. Мурка презрительно скосилась на почтальона.


— Ну, знаете ли,— сердито сказал он,— можете жаловаться в комитет защиты животных. И в Министерство, и в спортлото. Только если бы не эта опечатка, вы бы сюда ни за что не попали.


— Я не жалуюсь. Я констатирую факт,— ответил папа, стараясь не рассмеяться.


— Всё это, конечно, замечательно, только пора нам собираться,— сказала мама,— число у нас есть, трактор готов. Я думаю, что мы сможем всех наружу вывести.


— А я никуда не поеду,— заявил почтальон Печкин, когда они на улицу вышли,— замыкание стабилизировалось и я его изучать буду, прямо изнутри. Я, может быть, хочу главным специалистом по нему стать.


— И я никуда не поеду,— сказал кот Матроскин,— меня снаружи по косточкам разберут. А тут природа… буду мемуары писать.


— А я за ним присмотрю,— Ирвен подошёл к Матроскину,— а то знаю я его.


Мурка и Слейпнир уже куда-то сбежали, так что их даже уговаривать не пришлось.


— Ну что, дядя Фёдор, а мы с тобой поедем домой,— сказала мама,— тебе в следующем году в школу надо будет идти. Тебе учиться надо.


— Надо,— согласился дядя Фёдор и потупил глаза,— вот только ничему меня в школе не научат. Мне другая учёба нужна.


И он посмотрел за реку, на Большой Дом.


— Я хочу Ремесленником стать. И ещё я хочу Гришу найти.


Мама и папа посмотрели на него с удивлением и ужасом.


— Да, я про него знаю,— продолжил мальчик,— в общем, вы меня не уговаривайте, я сам всё уже решил, ещё до того, как вы нашли сюда дорогу.


Мама хотела было сказать, что это из-за папы он таким избалованным вырос, но промолчала. Потому что она была умная женщина и понимала, что иногда дети лучше понимают, что им нужно.


Папе хотелось во всём маму обвинить, мол это от неё ребёнок на ту сторону сбегает. Но он тоже был умным мужчиной и понимал, что на самом деле не от них дядя Фёдор уходит а за знанием. А всему, чему они могли его научить, они научили. И ребёнок у них вырос умный, трудолюбивый и любознательный.


У Матроскина аж свербело всё-всё высказать, что он думал о педагогических талантах родителей дяди Фёдора. Но и он промолчал. Потому что он прожил две жизни и ценил настоящую мудрость.


Все вместе они пошли вниз по улице, к реке. Они молчали — всё что можно было сказать, они уже сказали.


Дядя Фёдор шёл первым. За ним шли родители, а замыкали процессию Матроскин и Ирвен. Так добрались они до пирса.


Тут пёс подошёл к мальчику.


— Ты вот что. Ты запомни моё имя. Если что говори, что Ирвен Псоглавец тебе покровительствует. Лишним не будет.


Дядя Фёдор поблагодарил его, обнял всех и расплакался. А потом вытер слёзы и направился по скрипучим доскам.


В тумане над рекой воздух пришёл в движение, обратился белыми крыльями — будто лебедь опустился на воду и обернулся лодкой.


Папа сжал мамину руку. Матроскин вздохнул. Ирвен стоял неподвижно, на плече его сидел воронёнок.


Человек в брезентовом дождевике кивнул дяде Фёдору. Мальчик помахал на прощание рукой, спустился в лодку и осторожно сел на скамью.


Лодка даже не шелохнулась под его весом.

Показать полностью
195

Большой Дом. 21. Имена дяди Фёдора

Оглавление


В руке у мамы дрожало насаженное на берцовую кость, отточенное до бритвенной остроты навершие флагштока. Багряные волны струились по клинку.


В глазах мамы плескался балтийский холод.


Осознание неизбежного замерло на половине дороги. Мама спешилась и медленно пошла навстречу Председателю. Она удерживала дядю Фёдора в уголке взгляда, но прекрасно понимала, что стоит ей повернуться — и следующий удар придётся ей в спину.


— У тебя последний шанс был уйти отсюда живым,— покачала она головой.


Папа дослал в ствол винтовки следующий патрон.


— Из свинцового саркофага Чернобыльского капища отлиты эти пули,— пробормотал он, скорее самому себе, чем стороннему слушателю.


Он тоже прекрасно видел, что произошло. И тоже прекрасно понимал, что они живы только пока следят за мельчайшими движениями Председателя.


— Я помню тебя,— пророкотало сплетение чёрных протуберанцев,— ты, глупая женщина, сомневалась в возможности использовать предвечные силы во благо человечества. Смотри, вот оно, неопровержимое доказательство моей правоты.


— Кладбище?— мама безучастно подняла бровь.


Клинок в её руке описал полукруг, когда она сменила хват.


Водянистая фигура метнулась ей навстречу. Мама, не спуская глаз с Председателя, сменила ногу и, коротким ударом наискось, располовинила нападавшего. Папа выстрелил, превращая в смолистые лужицы и кучки костей ещё несколько полупрозрачных силуэтов. Дымящаяся гильза, попавшая во власть сломанного времени, медленно вращаясь, опускалась на землю.


— Мне всё равно, что ты себе придумал,— мама стряхнула чёрные брызги со своего оружия,— но ты тронул моего сына. И я тебя зарою прямо здесь.


Председатель промолчал.


Его протуберанцы пришли в движение, поднимаясь над землёй, приходя в движение по новым орбитам. Теперь они напоминали странную бабочку с округлыми крыльями.


Чёрное Солнце распалось на несколько вложенных колец, каждое из которых обращалось вокруг собственной оси. В самом центре его находилось нечто такое, чего там быть не могло по всем законам перспективы.


Тонкая пылающая нить соединила бабочку и центр Чёрного Солнца.


Оставшиеся внизу смолистые щупальца подняли дядю Фёдора вверх, с широко разведенными руками. Голова его и ладони безвольно висели, покачиваясь в такт движению.


Мама остановилась. Ближайшая цель находилась в нескольких метрах над ней. Казалось, она могла подпрыгнуть и её холодная ненависть вознесла бы её, но она оставалась на земле, безнадёжно далёкая и от своего противника, и от того, за кем она пришла.


Вращающиеся в небе кольца ощетинились хлёсткими отростками. Кольца расходились друг от друга и противная всем законам природы пропасть между ними всё увеличивалась.


Папа разряжал патрон за патроном в беснующуюся над ним фантасмагорию, но пули не производили на неё ни малейшего воздействия.


Они не сразу заметили, что подле распластанного в воздухе дяди Фёдора появился ещё одна человекоподобная фигура.


Лица его сменялись одно за другим. В правой руке его была распахнутая книга, страницы которой непрерывно перелистывались.


— Я пришёл сдержать своё слово,— промолвил он.


Чёрная бабочка разомкнула свои крылья, превратила их в мириады остриёв, направленных в грудь человека с книгой.


Острия ударили и сломались, брызнули графитовыми осколками.


— Я дал слово, и сдержу его,— повторил человек с книгой,— плата была принята и пришло время вернуть обещанное. Я говорю тебе, горделивый, мы рассмотрели тебя, взвесили и признали твои помыслы лёгкими. Ты жертвовал чужим ради собственной гордыни. Смотри же на тех, кто пожертвовал большим, смотри на тех, кто пришёл пожертвовать всем оставшимся. Смотри, ибо это последнее, что ты видишь.


Бабочка расплескалась, свилась, принимая новую форму. Три шипастых челюсти росли теперь из земли, силясь поглотить человека с книгой. Щупальца, поддерживающие дядю Фёдора исчезли. Тело мальчика начало своё падение на землю. Но мглистый журавль возник из ниоткуда и подхватил его на лету. Птица осторожно опустила дядю Фёдора на землю и взмыла, выцеливая уязвимые места Председателя.


— Я пришёл сдержать своё слово,— хрипло возвестил журавль,— Ты, попирающий, был предначертан закланию. Ты, возжелавший спасать всех без различия ценою невинных, возжелавший власти ради власти, осквернивший упокоенных, нарушивший границы, поправший небеса — нет тебе спасения. Смотри на тех, кто отдал самое святое, чем они владели. Смотри, ибо скоро сомкнутся твои глаза.


Шипастые челюсти распались. Председатель более не был ничем цельным. Гематитовая саранча рвалась во все стороны сразу. Мама рассекала блестящие металлические тела своим клинком. Папа расстрелял все патроны в магазине и, перехватив винтовку, приготовился разить их штыком. Ещё один миг — и в этот самый последний момент чёрные со стальным отливом насекомые замерли.


Третья фигура проявилась в сумрачном небе. Тяжёлые грозовые тучи в какое-то неуловимое мгновение окружили беснующееся Чёрное Солнце.


— Я пришла сдержать своё слово,— раздался красивый женский голос.


Саранча дрожала, силясь сменить форму, но это было за пределами её сил.


— Ты, ничтожный, хотел украсть силу Матери-Богини.


Металлические насекомые потеряли свою форму, превратились в блестящие чёрные брызги. Они устремились к единому центру и превратились в обнажённого человека.


Человек этот был самым обыкновенным, давно уже не молодым, седеющим и обрюзгшим. Он покачивался на целлюлитных ножках, близоруко озираясь.


— Таким ты был,— весомо произнёс человек с книгой.


— Таким ты поднял свою руку на законы мироздания,— продолжил журавль.


— Таким ты встретишь всё, о чём просил,— закончила гроза женским голосом, трепещущим от статического электричества.


— Ты хотел внимания Матери-Богини,— сказали все трое разом. Их голоса сплелись в бесконечно прекрасной гармонии, чарующей и смертоносной,— ты получишь его.


Три пылающих силуэта ударились о землю и взметнулись ввысь, впились в зачарованное сердце Чёрного Солнца.


Оно лопнуло, взорвалось, раздалось в стороны.


Оно раскрылось в противоестественном движении, прорастая сквозь себя, движимое и недвижимое одновременно. Его границы ударились о границы замыкания и прижали его к земле, освобождая место для чего-то иного, чего-то такого, что нельзя было описать словами.

Вместилище миров раскрылось над головами невольных свидетелей. Вселенные пузырились, теснясь в бездне, глубина которой посрамляла бесконечность. В этой запредельно глубокой яви не было прошлого и будущего, и свету не требовалось тратить века для преодоления ничтожных расстояний. Там не было времени, там не было смерти, там не было ни слов, ни чисел, ничего, чему был обучен человеческий разум. Явленное было столь великолепным, сколь чуждым. Каждая крупица света, струящаяся из разверстых небес несла с собой больше, чем могла вместить человеческая жизнь.


И там, в средоточии всего сущего, была она. Если бы кто-то, наблюдавший её, мог попытаться её нарисовать, он нарисовал бы женщину. Исполненную силы, пышущую жизнью, чреватую, родящую и плодовитую одновременно. Порождающую и поглощающую целые миры.


Он нарисовал бы её, пожинающую и пожирающую, замыкающую круг и начинающую новый, он сошёл бы с ума, но продолжил бы рисовать эту её, безусловно необходимую сущность, и всё, что окружало её.


Он нарисовал бы дерево. То дерево, на котором мудрецы распинали себя ради ещё большей мудрости. То дерево, которое произрастает сквозь миры и несёт свои соки в запредельности. Дерево, в котором сплетаются мужское и женское начала. Она, женственная, родящая и, вопрека чаяниями, коронованная. Она, властвующая нераздельно. Он нарисовал бы дерево, которое было женщиной.


Он нарисовал бы рога, сомневаясь, кому принадлежат они. Но он нарисовал бы их, потому что не смог бы не нарисовать. Прошедшая сквозь сонмы поколений память его приказала бы ему нарисовать ветвистые рога, которые были бы ветвями дерева и женскими руками одновременно. Пусть сам он не помнил был непокорную силу, воплощённую в этом струящемся символе, но, не в силах противиться предъявленной ему правде, он нарисовал бы рога.


И он нарисовал бы что-то, что не есть ни женщина, ни дерево, ни рога. Он путал бы следы и образы, пытаясь спастись от открывшейся ему беспрекословной правды.


Той самой, которую сейчас наблюдали папа и мама и Председатель, и невольно замерший Матроскин, и искалеченный перегруженной цепью Митра, и истекающий сукровицей Ирвен, и даже дядя Фёдор, застывший между собственным телом и разверзшейся бесконечностью.

Она, сокрушающая миры на выдохе и творящая их на вдохе, она бесконечно смертоносная и животворящая, она, чья сила и власть превосходит всё, что способно описать и измерить человеческое существо, в какую-то краткую, неизмеримо малую долю мгновения, даже не заметила, просто скользнула краем своего внимания по одному из бесчисленных миров, в котором кто-то осмелился возжелать её силы.


И Председателя не стало. Вот только что он был и вот даже воспоминания от не осталось.

Разверстое небо схлопнулось. Горизонт упал туда, где ему предначертано было лежать. Чёрное Солнце погасло, словно и не было его никогда.


Вся накопленная злая сила разом лишилась сдерживающих её преград и повергла оземь тех, кто ещё стоял на ногах.


Настоящее, ярое и живое солнце проросло сквозь небеса.


Прозрачные небеса исторгли из себя животворящий дождь.


У каждой капли было по двадцать две грани, и каждая из них имела своё число. Те, кто оставался в сознании, вдруг поняли, что знают точное количество капель в небе, травинок в поле и песчинок под их ногами.


Каждая капля прорезала девственно прозрачный воздух, оставляя за собой едва заметный радужный след, и каждая из них звенела особенной хрустальной нотой, прорезая путь навстречу земле.


У каждой из них была своя, малая, но важная миссия. И они разбивались, заставляя эфир содрогаться сообразно их тональности.


Раны дяди Фёдора затягивались. Ирвен, пылающий и злой, с каждым новых касанием кристальных капель, остывал и оживал. Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха ощущал, как возвращается к нему власть над собственным телом.


Человек с книгой, журавль и женщина постепенно истаивали. Им более нечего было делать в этом мире, и они возвращались туда, где им предначертано было пребывать до скончания века.


Мама стояла, искристая влага стекала по её лицу. Папа уронил винтовку и смотрел вперёд.


Там дядя Фёдор поднялся и бежал им навстречу, сквозь бесконечные радуги и разноголосый хрустальный звон.


Как будто где-то за кулисами мира сжатая пружина распрямилась и поднимала всех в рост. Они ещё не поняли, что всё окончилось, но радость уже переполняла их и влекла в объятия друг друга.


Они были живы. И мир был живым. И более ничего уже не имело значения.

Показать полностью
177

Большой Дом. 20. Жатва

Оглавление


Оставленные Печкиным бумаги они читали жадно, торопясь, отбрасывая ненужное без жалости и впиваясь в то немногое, что могло им помочь.


Тр-тр Митра стоял, готовый ринуться вперёд по первой команде и бормоча под нос что-то невнятное наивным детским голосом.


Горизонт всё более загибался к зениту: можно было рассмотреть просеки в лесу, россыпь могил на погосте, противоположную окраину деревни и блестящую полосу реки, почти замкнувшуюся в кольцо. То тут, то там по вздыбившейся земле пробегали дымчатые змеи, выгрызая куски пейзажа и секунду спустя уже невозможно было вспомнить, что же было там, где пролёг их след.


Код от сейфа учили наизусть, оба. Хотя уже распределили роли и решили, кому следует жить дальше. Точнее сказать, за двоих решил Матроскин.


— Ты, дядя Фёдор, ещё глупостей наделать не успел, так что нельзя тебя такого шанса лишать. А я и так уже за двоих пожить успел,— безапелляционно заявил кот.


Ключ мальчик повесил на шею, словно оберег.


И когда уже они были готовы выдвигаться, за ними пришли.


Пришельцы шагали не торопясь. Они не умели спешить. Тела их были чёрной водой, сквозь которую белели кости. Их были десятки, и они шли разомкнутым строем, сколько хватало взгляда, к дому на холме.


Дядя Фёдор поднял обрез и взвёл курки. Только сейчас он понял, что Печкин спилил приклад так, чтобы оружие легло под мальчишеское плечо. Мальчик навёл стволы на наступающих, надеясь, что это как-то вразумит их. Водянистые фигуры ни на миг не замедлились.


— Да стреляй уже!— прокричал Матроскин с водительского сиденья Митры.


Мальчик замер. Он никогда раньше не стрелял, ни в живых, ни в мёртвых. Ближайшей к нему шла фигурка даже чуть ниже его ростом. Дядя Фёдор мог поклясться, что при жизни это была девочка. Ему даже казалось, что она напевает тонким голоском какую-то глупую считалочку.


«…вынул ножик из кармана…»


Кот соскочил с подножки трактора и бежал к мальчику. Руки у девичьей фигурки удлинились и теперь напоминали изогнутые клинки. Дядя Фёдор стоял, как заворожённый. Тяжёлая сталь восьмёркой ходила в его руках.


«…буду резать, буду бить…»


Матроскин что-то кричал, но искажённое время замыкания сыграло с ним злую шутку и он бежал, словно в кошмарном сне, изо всех сил упираясь в вязкую землю и почти не сдвигаясь с места.


«…быть не быть, тебе…»


Ружьё, как показалось, решило само за себя. Выстрелило сразу из обоих стволов, оглушительно прогрохотало и отбросило стрелка на землю.


Заклятие застывшего мгновения рухнуло. Матроскин, сам того не ожидая, в миг покрыл оставшиеся метры и чуть было не пробежал мимо поверженного мальчика.


Картечь проделала в рядах нападавших широкую просеку: чем бы ни снарядил Печкин патроны, они оказали выразительное воздействие. Даже касательные ранения заставляли жидкие фигуры разлетаться брызгами. Кости, более не сдерживаемые ничем, осыпались на землю.


К счастью, дядя Фёдор быстро оклемался, сам смог добраться добраться до трактора и даже сел за руль. Матроскин расположился на пассажирском сиденье, перезарядил ружьё и пристроил его между открытой дверью и кабиной, выцеливая следующую волну нападавших.


Впрочем, тр-тр Митра к происходящему отнёсся куда спокойнее, и радостно, порой даже не слушаясь руля, разрывал стоящие на дороге фигуры. И так он увлёкся, что еле удалось затормозить его, когда впереди замаячил знакомый силуэт.


Пёс сидел, молчаливый и потерянный, и с бетонно-серой его шкуры стекали чёрные маслянистые капли.


— В общем, так,— торопливо объяснил Матроскин, соскочивший с трактора,— зовут тебя Шарик, а ещё тебя зовут Ирвен и ты с нами идёшь сражаться с одним нехорошим дяденькой.

Шарик-Ирвен недоуменно посмотрел на кота, на трактор и на дядю Фёдора.


— Я вас знаю?


— Знаешь, знаешь,— кивнул кот,— ты просто голову потерял в суматохе и теперь немного сконфужен. Поехали с нами, ты потом всё обязательно вспомнишь.


Дядя Фёдор ничего не сказал. Всё-таки Матроскин действительно врать умел филигранно и на благо дела.


Когда они добрались до почтамта, большая часть его защитников осталась позади: или застреленная Матроскиным, или попавшая в жернова Митры. А тех, кто исхитрился всё-таки добраться до трактора, загрыз Шарик.


Чёрная фигура над бетонным склепом медленно развернулась в их сторону.


— История была пришпорена…— проговорил Председатель и голос его гремел с чернеющих небес,— история понеслась, звеня золотыми копытами по черепам дураков. И вот очередная партия дураков принесла ко мне свои пустые черепа.


— А вот не надо за Историю выступать,— выкрикнул Матроскин,— История этого очень сильно не любит.


— История любит точность прицела и вес бортового залпа,— прозвучало в ответ.

Чёрная фигура Председателя спустилась к самой земле, распластав над ней щупальца-протуберанцы.


— А вы явились с ружьём на столкновение небесных светил!— мглистые щупальца нацелились остриями на незваных гостей.


— Может быть и так, товарищ Председатель,— заявил кот,— вот только слишком уж много врагов вы себе заработали по пути к светилам. Боюсь, кое-кто может захотеть оттянуть вас за ушко от солнышка.


И в тот же момент, половину туловища Председателя отхватил приёмный лоток тр-тр Митры.


— Это ты их погубил, и Валюшу, и маму мою… они ко мне приехали, а ты меня заставил, это же ты меня заставил…— трактор развернулся и проехал сквозь Председателя ещё раз, оставляя висеть в воздухе трепещущие нефтяные струпья,— это всё из-за тебя… умри… умри…


Тр-тр Митра развернулся, прицеливаясь так, чтобы последним заходом разом поглотить всё, что осталось от противника.


— Умри,— прокричал он разгоняясь.


И в этот момент по левому его борту что-то хлопнуло с едва заметной белёсой вспышкой, и машина замерла, испуская сизый дымок.


Председатель недоуменно осмотрел поверженного противника.


— Вот говорил я,— прошептал дядя Фёдор,— что ничего хорошего от жучков не получается.

— Простите, меня перебили,— басовито вымолвил Председатель.


Чёрные кляксы стремились к ранам в его теле, восстанавливая его прежний вид.


— Мы, кажется, остановились на том, что вы пришли сюда умереть,— заключил он.


Дядя Фёдор выхватил из кармана перочинный ножик и зубами извлёк лезвие.


— Мы сюда пришли, чтобы всё наконец закончилось,— он полоснул ножом поперёк ладони и отставил руку так, чтобы кровь полилась в пасть Шарику,— давай, Игнас, тебе больше никто не хозяин, ты сам себе поводырь. Иди и мсти, демон, я своей живой кровью отпускаю тебя на волю.


Сначала Шарик даже не понял, что произошло. Красная струя стекала по его морде и капала на землю. А потом он слизнул кровь и что-то в нём разом переменилось. Он больше не стоял потерянным — лапы его раздались и зацепились за землю так, словно та была его игрушкой. Спина его уже не прогибалась в покорном ожидании: хребет его вздыбился, влекомый могучими мускулами, голова взметнулась к небу. В пасти прорезались бритвенно острые и злые зубы, которые сменяли друг-друга в непрерывном движении, загнутые, хищные, готовые хватать и терзать непокорную жертву. Серая плоть отступила. Ирвен пылал алчущим ультрафиолетом, вороным пятном, обжигающим сетчатку.


Перед Председателем стояла воплощённая иномирная злоба. И эта злоба помнила всё.


— Тихо иди к почте,— шепнул Матроскин на ухо дяде Фёдору.


Тот подчинился.


Ирвен совершил первый прыжок. Великолепный и хищный, вырывающий смолистые клочья из зачарованной плоти Председателя. Тот пошатнулся, отпрянул и ударил всей силой своих протуберанцев в то место, где мгновение назад стоял пёсий демон. Но Ирвена уже там не было. Он изгибался в полёте, отрицая притяжение земли и собственную массу, и уже наносил следующий удар, превращаясь в средоточие клыков и когтей.


Дядя Фёдор, озираясь, приближался ко входу в почтовое отделение.


Председатель ушёл от удара, жертвуя малой частью своего тела. Изорванное его существо медленно восстанавливалось. Ирвен не дал ему шанса исцелиться полностью. Следующий удар, жестокий и неотразимый пришёлся в самую грудь Председателя.


Тот вздрогнул. Две его половины держались вместе на тонкой смолистой нити. Ирвен прокатился по земле, выбирая место, чтобы вцепиться в него всеми четырьмя лапами и закончить дело.


И когда он уже неотвратимо летел в последнем своём прыжке, Председатель перестал казаться человеком. Его чёрное тело распалось на брызги, ударилось о землю и проросло мириадами обсидиановых шипов. Часть из них прошила насквозь Ирвена, остановив демона в его полёте.


Мальчик уже открывал дверь почты, когда вдруг его рука отказалась слушать его. Потом уже он увидел, что его предплечье прибито к деревянной стене тонким чёрным шипом. И ещё нестерпимое мгновение спустя, пробираясь сквозь сплетения нейронов, до его сознания добралась боль.


— А ну отпусти мальчишку,— прошипел Матроскин.


У его ног вспыхнуло алой злобой боевое построение.


Председатель пошатнулся. Сейчас он был похож на иссиня чёрный полип. Ничего человеческого в нём не осталось и, тем не менее, его голос звучал, казалось, с самого неба.


— О… это ты… — с холодным недоразумением сказал он,— любимая игрушка профессора Сёмина. У тебя было много имён, но ты есть Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха. И я повелеваю тебе — замри.


Кот замер. В его глазах ещё пылала злоба, но он не мог двинуть ни единым мускулом.


Дядя Фёдор, превозмогая боль, пытался вырваться и в этот момент ещё один шип пронзил его. Мальчик закричал.


Чёрное щупальце поднялось из земли, изогнулось целясь ему в сердце.


— Мне жаль, что ты пришёл сюда,— проговорил Председатель,— но тут приходит моё царствие, и таким как ты здесь не место.


Щупальце обрело блестящее в свете Чёрного Солнца острие, размахнулось перед решающим ударом и… разлетелось на осколки.


Звук выстрела последовал долей секундой позже.


Дядя Фёдор повернул голову.


Выше по улице стояла корова Мурка. На левом боку её пылала руна Войны, на правом пламенела руна Ненависти. Глаза её были налиты кровью, оскаленные зубы блистали, подобно копьям воинства, изготовившегося к бою. В общем, на фоне сидевшей на её спине Мамы, корова выглядела спокойно и дружелюбно. Рядом стояли Слейпнир и Папа, который перезаряжал трёхлинейку.


Дядя Фёдор радостно улыбнулся, потянулся навстречу родителям, вздрогнул и замер — ещё одно щупальце пронзило его грудь. Воздух вырвался из его рта с последним, удивлённым вздохом.

Показать полностью
157

Большой Дом.19. Завещание почтальона Печкина

Оглавление


Сколько мальчик и кот сидели молча, никто из них не знал. Время поломалось, стало неверным и трепетным.


В какой-то момент, вдалеке появился человеческий силуэт. Он шёл и стоял одновременно. Глаза отказывались складывать отдельные кадры в непрерывное движение, и обманывали разум как могли.


Силуэт то распадался на множество фигур, то складывался вновь. Фигуры эти обгоняли сами себя и проходили друг сквозь друга.


Наконец, стало ясно, что к ним приближается почтальон Печкин.


Одет был почтальон в старенькую, но чистую чёрную шинель, а на голове его была потрёпанная бескозырка.


Когда он подошёл ближе, стало возможным различить чуть стёршуюся золотистую надпись на ленте: «Стрижающий».


Под мышкой почтальон нёс стопку бумаг. Другой рукой он держал за цевьё обрез. Через плечо его был перекинут кожаный патронташ.


Печкин добрался до того места, где раньше было построение, потом аккуратно переступил невидимую черту и приблизился к дяде Фёдору и Матроскину.


— Глупостей, вы, граждане понаделали,— печально сказал он,— на целую книгу. С картинками.


— А что нам ещё оставалось?— пожал плечами Матроскин,— Не мы эту кашу заварили.


— Могли бы в эту кашу, например, мяса не докидывать,— почтальон взглядом указал на дядю Фёдора.


— Между прочим, я всё за себя сам решил!— выступил мальчик, защищая кота.


— Чтобы за себя решать, надо понимать что происходит,— возразил ему Печкин,— а тебе бы ещё годиков десять папу с мамой слушать, и не лезть туда где взрослые глупости делают.


— Я вот попрошу не оскорблять дядю Фёдора!— теперь уже Матроскин мальчика защищал,— он между прочим придумал построение, которое самого профессора Сёмина отправило туда, куда ему самое и место! Я ведь ему говорил, вы, воля ваша, что-то совершенно нескладное придумали! Но нет, надо было ему лезть в эту председательскую авантюру… В общем, если бы не дядя Фёдор, мы бы сейчас с вами не разговаривали.


— Так и не надо было бы. Всё бы закончилось уже. И ты, и я, и профессор, и Председатель — никого бы уже не осталось. Никто бы даже не узнал, что тут происходило. Замыкание Макондо для того и придумано, чтобы землю от инициативных дураков избавлять. Я же специально вас с Шариком предупредил, чтобы драпали на все четыре стороны. А ты число стянул и вернулся. И мальчишку с собой приволок.


— Так почему ты только нас предупредил?— вскричал кот,— Отсюда же все могли эвакуироваться, хватало же времени!


— Не мог,— грустно сказал почтальон Печкин,— Правила такие. Я, между прочим, клятву приносил, правила соблюдать. Никому живому я не мог сказать про обращение Макондо. Так что на примете только вы с Шариком и оставались. И ведь нормально же всё могло закончиться: профессора вы прикончили, я запечатал почтовое отделение и Председателя заодно. Надо было просто дождаться, когда замыкание схлопнется.


— Не умею я так,— признался Матроскин,— вот ещё с прошлой жизни ненавижу я людей, которые нехватку мозгов компенсируют избытком патронов. Даже из самых лучших побуждений. Я успеть пытался, чтобы никому умирать не пришлось.


— Это ты просто слишком рано побежал добро причинять,— скривился Печкин,— Председатель-то успел до той стороны достучаться. Ну и Большой Дом сразу своё взял. Тут такое началось, что не все успели вообще понять, что происходит. А кто понял, тот всё равно ничего сделать не смог. Впрочем, я всё равно не за этим пришёл. Вот, держите.


Он свалил на землю бумаги, обрез и патронташ.


— Мне это всё не понадобится. Осталась у меня одна последняя обязанность и я её пойду выполнять. Ключ и код от сейфа лежат в серой папке. Сейф в служебном помещении, сразу слева от входа. Книга чисел там на самом верху лежит. С трактором, надеюсь, вы разобрались?

Дядя Фёдор кивнул.


— Ну вот и отлично. А я вам немного времени постараюсь выиграть. Вы главное в последний раз не дурите. Нечего тут больше делать и спасать некого. И ещё вот.


Почтальон Печкин снял бескозырку и положил поверх обреза. А потом молча развернулся и пошёл, не оборачиваясь, туда, где над домами чёрной медузой извивалось новоявленное светило.


И чем дальше он уходил, тем меньше живого оставалось в его движениях.



Так они и стояли друг напротив друга.


С одной стороны — жажда жизни, обретшая плоть, пухлый и аспидный, лоснящийся человеческий силуэт, вознёсшийся над землёй, поддерживаемый бетонной опорой и влекомый к себе протуберанцами Чёрного Солнца.


С другой — усталый и грустный почтальон.


— Мне жаль вас, Игорь Иванович, — молвил силуэт, некогда бывший Председателем,— Из стольких возможностей вы выбрали самую худшую.


— А я позволю себе поспорить,— возразил почтальон Печкин,— Я когда в почтальоны записывался, я клятву приносил на ямской деньге. И тогда я поклялся не щадить ни своей жизни, ни чужой, во имя всех дорог и тех, кто по этим дорогах шествует.


— Возможно,— пробасил Председатель,— но шествующие рано или поздно испытают голод. Чтобы жить, надо есть. Чтобы прокормить миллионы и миллиарды, надо чем-то жертвовать. И я показал, как это сделать. Те силы, что обретаются около нас, требуют лишь малой крови. У них есть столь многое, что они способны показать нам!


— И в самом деле,— кивнул Печкин,— и всего-то надо пожертвовать парой тысячей жизней.


— Статистика!— провозгласил Председатель,— мы говорим о миллиардах голодных ртов. Мы говорим о земле, способной прокормить эти миллиарды. Надо просто обратиться к тем силам, которые сотворили нас и всё, что нас окружает.


— Конечно,— саркастически ухмыльнулся почтальон,— а чтобы решать, кем пожертвовать, специальную комиссию соберут. Кого во имя высшего блага можно прямо сейчас зарубить, а кого на потом оставить. Они ведь не остановятся на малом, они будут требовать ещё и ещё, с каждым новым благом и с каждой новой жертвой. Поэтому мне и приказали запереть тебя здесь и сейчас, чтобы ты не облагодетельствовал больше никого.


Председатель рассмеялся.


— Ты думаешь, что я пытался заключить договор с той стороной? Серьёзно? Ты думал, что я хотел, чтобы мёртвые помогли мне торжествовать жизнь? Тогда ты точно убил всех впустую. Ведь это ты не дал им шанса уйти! Ты, и никто иной! Все, кого я заклинал были уже мертвы! Но живые… когда ты осквернил реликварий, у них не осталось выбора.


— Напомни пожалуйста,— вздохнул Печкин,— откуда брались мёртвые, когда умерших перестало хватать.


— А чем они были лучше мёртвых?— возразил Председатель,— Алкоголики, хулиганы, тунеядцы… При всём своём желании они не смогли бы принести большей пользы, чем пойти на заклание.


— Не знаю,— пожал плечами почтальон,— Я и не должен знать. Я почту доставляю всем. И профессорам, и комбайнёрам, и тунеядцам. Я людей по сортам различать не приучен. Все они люди. Все чего-то хотят, на что-то надеются, а если и виноваты в чём-то, то не мне их судить. Им всем бывает страшно.


— И это ты их всех обрёк смерти.


— А у меня выбора другого не оставалось. Протокол Макондо не мной придуман. Я, может быть, тоже умирать не люблю. Я ни разу не пробовал, но что-то меня на ту сторону не тянет.


— Но ты сделал то, что сделал.


— Сделал,— подтвердил почтальон Печкин,— И сделал бы ещё раз. Потому что мне по всем правилам положено защищать людей от того, чтобы их за топливо считали.


— И что?— рассмеялся Председатель,— хочешь я тебе расскажу о том, как в этом мире миллиарды живут от урожая до урожая. Ты хочешь спасти сотни, может быть пару тысяч, просто потому, что ты не способен задуматься, какова цена выживания миллиардов.


— Я человек маленький,— вздохнул почтальон,— я знаю только тех, кому приношу письма и газеты. И я как-то привык думать, что где-то там ещё есть такие же люди. И они себе таких громадных целей не ставят. Они миллиарды не спасут, они просто помогут тем, кто рядом. И им не придётся решать, кем можно пожертвовать, а кем нельзя.


— Стало быть, нет,— веско произнёс Председатель,— Стало быть, решать придётся мне. Потому что иначе нет никого, кто бы принял мою правду. Кто бы смог, как я, пожертвовать всем ради неё. Потому что, да, я буду решать, кому жить, а кому умереть. И, более того, я уже решил, и они уже умерли, и я остаюсь последним, кто может распорядиться их жизненной силой во благо тех, кто будет жить впредь. И да, я тоже уйду. Но я оставлю за собой засеянные поля, которые взойдут и поспеют и будут готовы к жатве. И те, кто пожнёт моё наследие, будут готовы принять его.


— А можно вы как-нибудь просто уйдёте? А то тут от вас сплошной разгром и неприятности.


Председатель промолчал. Печкин уловил что-то недоброе в его взгляде и смог увернуться за миг до того, как из земли, на том самом месте где почтальон только что стоял, взмыл чёрный протуберанец. В апогее своей траектории он завис, собрался в шипастый шар и, взорвавшись, обрушился вниз дождём обсидиановых клинков.


Печкин выхватил из кармана конверт с сургучной печатью и надорвал его. По ту сторону мира что-то щёлкнуло, клинки застыли в воздухе, словно пасть дракона, остановленного за миг до удара.


— Мне, знаете ли, по штату тоже разное положено,— сердито выговорил почтальон, извлекая следующий конверт.


— Очень интересно,— прозвучал голос Председателя,— И чем же ещё вас облагодетельствовало Министерство Путе…


И он осёкся. Потому что его, и бетонное строение под ним до основания рассекла почти невидимая плоскость. Только под некоторыми углами можно было разглядеть, висящие в воздухе муаровые узоры.


Замершие на подлёте клинки растаяли и упали на землю чёрным дождём.


Почтальон, повертел в руке ещё один конверт и, не зная что с ним теперь делать, затолкал его обратно в карман.


Располовиненная фигура Председателя трепыхалась в небе под беснующейся громадой Чёрного Солнца. Горизонт, оторвавшийся от своего обычного места, медленно и неотвратимо задирался вверх и загибался, следуя границам сужающейся сферы.


Замыкание Макондо пожирало самое себя.


Печкин замер. Он пытался придумать, что ему делать дальше, но ни одной дельной мысли, как назло, не приходило ему в голову. И он терял драгоценное время просто наблюдая, как местность становится собственной картой.


А потом что-то обожгло его грудь.


Он покосился вниз: по его шинели расползалось мокрое пятно из середины которого торчал полупрозрачный изогнутый клинок.


Почтальон пошатнулся. Клинок втянулся в рану и исчез. Земля накренилась. Печкин рефлекторно сделал несколько шагов, пытаясь разминуться с ней, но гравитация была непреклонна и он упал.


В глазах его темнело, и почтальон успел лишь рассмотреть, что вокруг него шагают десятки ног, а в небе, одетый в муар будто в мантию, парит невредимый Председатель.

Показать полностью
167

Большой Дом. 18. Разговор с профессором Сёминым

Оглавление


Когда взошло Чёрное Солнце, почтальон Печкин побежал. И ничуточки он этого не стыдился, потому что был самым обыкновенным почтальоном, пускай и с дополнительными полномочиями.


Спрятался он в том самом доме, в котором жил с тех пор, как закрыл почту.


Он знал, где раньше жил профессор Сёмин, и даже перетащил себе немного из его книг. И понемногу учился, потому что никаких других дел у него не осталось.


А когда вернулся профессор, Печкин совсем у себя закрылся, и выбегал только за водой из колодца. Он ей запивал консервированную тушёнку.


Тушёнки у него много было. Он её на пять лет вперёд намародёрил.


Однажды утром вышел Печкин на крыльцо, да так и остановился. Не было вокруг него деревни. Дом его стоял на возвышении. А теперь он оказался на острове. Вместо воды вокруг этого острова клубился густой туман.


Почтальон отломал от яблони ветку подлиннее и опустил её в молочные волны.


Конец ветки срезало подчистую.


Печкин грустно усмехнулся. А потом заметил, что невдалеке, из стелящегося тумана, возвышается ещё один остров, с избой точь-в-точь как его. И ещё несколько, окружающих остров на равном расстоянии.


— Эгегей,— закричал Печкин и помахал рукой.


— Эгегей,— немногим тише закричало четыре Печкина по четыре стороны его острова и помахали кому-то рукой.


— Эгегей,— ещё тише отозвались восемь Печкиных вокруг.


— Эгегей,— чуть слышно донеслось от двенадцати Печкиных, стоящих далее.

Печкин покачал головой, и ушёл в свою избу.


За всё время, которое он был один, почтальон успел натаскать из дома профессора Сёмина самых разных книг. Печкин не жадничал. Он брал те книги, которые он мог понять. В самом крайнем случае, он брал такие книги, которые он надеялся понять, прочитав книги, которые уже понимал.


Сейчас он с особым упорством взялся за том, озаглавленный «Тактическое применение топологических замыканий». Её для военных писали. Самые непонятные места в ней были разъяснены простыми и понятными словами. Потому что у наиболее вероятного противника тоже были Ремесленники, и надо было Красную Армию подготовить к встрече с ними.

Печкин книгу прочитал медленно и два раза. Ему торопиться было некуда. А когда он всё понял, то начал выполнять инструкции. Простые и понятные. Он бы и раньше их начал выполнять, но очень уж ему было важно остаться в живых после выполнения этих инструкций.


У почтальона Печкина были свои счёты.



С тех пор, как Слейпнир улетел, дядя Фёдор и его товарищи совсем загрустили. Ели и спали кое-как, и почти не занимались с профессорскими книгами. Мурка ходила потерянная, всё телёнка своего искала. И даже тр-тр Митра захандрил, и почти не двигался, так что дядя Фёдор не сразу понял, что трактор стоит на месте не потому, что на него особый тракторный сплин накатил, а из-за того, что ездить не может.


Стали они с Матроскиным разбираться, что же такое случилось, вот только никто из них в технике почти ничего не понимал.


— Давайте призовём, этих, как их, фикси?— предложил Шарик, который за суетой вокруг трактора наблюдал.


— Не фикси, а пикси,— поправил его Матроскин,— Только во-первых, они в наших краях не водятся, а во-вторых, от них из пользы — один вред и безобразия.


— Может аккумулятор сел?— подал идею дядя Фёдор.


Он слышал, что с машинами такое случается.


— В контейнере не сел, а тут сел?— фыркнул кот,— И кур живых мы ему пытались засунуть — никакой реакции. Нет, тут в чём-то ещё дело. Хотя мысли у тебя правильные, дядя Фёдор. Надо бы предохранители проверить.


Матроскин залез Митре в кабину и, спустя несколько минут, довольный, вылез.


— И в самом деле… предохранитель сгорел,— в лапах у кота было что-то почерневшее, с двумя металлическими хвостиками,— надо бы как-то замену найти.


Но как они не искали, ничего подходящего под руками не оказалось.


— И что нам делать?— спросил дядя Фёдор.


— Жучка делать,— пожал плечами кот Матроскин.


— Мне папа говорил, что от жучков только неприятности случаются,— возразил дядя Фёдор,— без предохранителей ничего хорошего не выйдет.


— А тебе папа говорил, где внутри замыкания Макондо предохранители искать?— поинтересовался кот.


Дядя Фёдор промолчал.


— Вот и я о том же,— хмыкнул Матроскин,— неси проволоку, будем возвращать Митру к нашей бренной жизни!


Мальчик исчез в доме, а кот продолжил рыться в потрохах трактора. И, когда дядя Фёдор вернулся с проволокой, у Матроскина было новое открытие:


— А теперь смотри, тут ещё одна крышка есть, а под ней лимбы. Ничего тебе значки на них не напоминают?


— Енохианский алфавит, кажется,— предположил дядя Фёдор.


— Только это не буквы.— заметил кот,— а цифры. Разных букв на лимбах всего двенадцать, так что у нас здесь енохианское число получается. И что-то мне подсказывает, что не с бухты-барахты такая машина в этом месте оказалась. Я-то всё думал, куда эта «алтарная проходческая установка» проходить должна. А что если трактор наш сможет из замыкания выйти, когда будет знать, куда ему двигаться?


— Но нам нужно какое-то число, чтобы им воспользоваться.


— Не без этого. И, главное, дядя Фёдор, вариантов-то у нас немного. Или профессор эти числа имел, или Печкин — заключил Матроскин.


— У профессора мы никаких чисел не нашли.


— Значит, надо нам будет по душам пообщаться с нашим почтальоном,— нахмурился кот.


— Граждане, разрешите вас перебить,— раздался со стороны незнакомый голос.


За пределами охранного построения стоял профессор Сёмин. Иван Трофимович и прежде не производил впечатления приятного собеседника, а сейчас так и вовсе выглядел жутковато. Лицо у него было осунувшееся и бледное. Шрам чернел. Полы пальто развевались на ветру.


— Можно подумать, что вы тут без нас недостаточно перебили,— ощерился Матроскин.


— Я, всё-таки, буду настаивать. И к тебе, кот, у меня особенно много вопросов накопилось. В частности, по поводу Ирвена, кстати, где он?


Из-за угла вышел, недобро потягиваясь, Шарик.


— Дядя Фёдор, ты мне скажи, что это за дяденька и как мне с ним обойтись? Вдоль или поперёк.

Профессор скривился, так что его шрам начал молнию напоминать. Матроскин бочком, бочком и куда-то исчез.


— А вот и виновник торжества,— обрадовался Сёмин.


— Шарик?— удивился дядя Фёдор.


— Ролик,— передразнил его Иван Трофимович,— представляю тебе, мальчик, шедевр прикладной демонологии. Малый степной демон, Ирвен, призванный и воплощённый в рекуррентную органическую оболочку. На секундочку, это потребовало решения уравнения Гленвилла в действительных числах.


— Я пока с высшей математикой не очень дружу,— признался дядя Фёдор.


— В таком случае, мне очень жаль, что ты не сможешь напоследок оценить всю красоту сложившейся ситуации,— ядовито заметил профессор Сёмин.


Он сложил пальцы в такую фигуру, которую живое существо, кажется, не могло бы изобразить. И произнёс:


— Ты, глиною обожженный, камнем рождённый, огнём заклятый, водой проклятый, луной призванный, ты, клеть внутри клети связанной внутри клети, связанной внутри вместилища о шести зеркалах, каковой внутри, такой и снаружи, глядящий снаружи внутрь, Игнас Псоглавец, голодный, пожирающий…


Шарик замер. Сквозь шерсть его, в ритм заклинанию профессора, начали пробиваться чёрные иглы. Иглы превращались в маслянистые брызги, взлетали в воздух и снова ныряли Шарику под шкуру.


— Нет, Шарик, нет!— отчаянно вскричал дядя Фёдор,— ты же с нами, ты же наш, ты же Шарик… пожалуйста, я прошу тебя…


Пёс стоял, прижавшись к земле. Глаза его подёрнулись нефтяной плёнкой. Профессор продолжал:


—… алчущий, предвечный, сотрясающий степь, ужасающий царствия, порабощающий народы, связанный внутри…


— Клети,— пророкотал Шарик нутряным тяжёлым голосом.


— Съешь меня, его, её, их… — монотонным голосом протянул профессор.


— Их…— земля вокруг пса почернела, изошла чёрными ростками.


— В надеждах и пламени, ухмылкой манящий, в зеркала, внутри…


— Вместилища,— Шарик вырос и раздался вширь, его лапы, казалось, прорастали в чёрное под ним.


— Шарик, остановись!— кричал дядя Фёдор, отступая перед разползающимся нефтяным пятном.


— Поздно,— торжествующе возвестил профессор Сёмин.


Пёс медленно развернулся к мальчику, изготавливаясь к прыжку. Из его распахнутой пасти на землю лилась пузырящаяся жижа, чёрная и густая. Напряглись бугрящиеся под шкурой мышцы.


Хрясь!


Голова Шарика отделилась от туловища.


Мальчик в ужасе пошатнулся и осел на землю.


— Прости, дядя Фёдор,— Матроскин уронил топор, слишком тяжёлый для его лап.


— Видишь, мальчик,— ухмыльнулся Иван Трофимович,— твой кошатый друг в принципе не в состоянии прекратить дышать, врать и говорить одновременно. Это, прости за каламбур, живая чёрная неблагодарность. Никто не мешал ему вернуться туда, куда ему по всей справедливости было предначертано отправиться. Но нет, ему обязательно надо было придумать что-нибудь такое, чтобы как можно больше людей себе жизнь испортило, которые к нему вообще никакого касательства не имели.


— Идите-ка вы, профессор, к собачьей бабушке,— предложил Матроскин,— тут и без вас сплошное расстройство и неубывание энтропии в замкнутой системе.


— Рад бы, да не могу,— развёл руками профессор,— вы мне, помнится, про аграрный вопрос задвигали. И у нас с вами, дорогие мои, он как раз таки не решён.


Иван Трофимович скользнул взглядом по построению.


— Но он вполне разрешим,— профессор демонологии встряхнул руками, словно хирург перед операцией,— потому что вы, граждане, полнейшие дилетанты.


Он опустил ладони вниз, его пальцы развернулись и в них оказалось не менее дюжины фаланг, каждая следующая длиннее предыдущей. Ногти профессора Сёмина коснулись земли и пальцы пришли в движение, независимо друг от друга. Они чертили хитросплетённый узор и казались агрегатами сложной машины, а не конечностями живого существа.


Когда он закончил, то построения дяди Фёдора и Матроскина касалось другое, меньшее по размеру, но куда более запутанное.


— Это конец,— с грустью в голосе заключил профессор,— меня просили вас не трогать, но разве можно вас иначе остановить? Мне жаль тебя, Фёдор Дмитриевич. Ты мог бы стать хорошим специалистом, куда лучше твоей матери. Но судьба распорядилась иначе, и, да, кот тоже распорядился иначе, и все вы останетесь здесь навсегда.


— А я вас вспомнил… — прошептал дядя Фёдор,— это же вы мою маму по телевизору ругали. Вы тогда выглядели по-другому, но это же точно были вы!


— Ну да,— пожал плечами Иван Трофимович,— мне в студии битый час шрам гримировали, словно это какая-то проказа! В любом случае, мальчики и девочки, пора. Пора вам собираться в дорогу…


Построение перед ним вспыхнуло тем же невероятным чёрным, которым сияло солнце в небе.


— И да…— по-отечески заметил профессор,— вы построение своё неправильно нацелили. Оно у вас на Царскую звезду смотрит, а не на Гранатовую…


Дядя Фёдор и кот выжидательно смотрели на Ивана Трофимовича.


Чёрное сияние перекинулось на их построение и запульсировало с удвоенной силой.


— Дядя Фёдор,— ткнул мальчика локтём кот,— может быть, ты ему скажешь?


— Оно не на Царскую звезду нацелено,— ответил дядя Фёдор и указал куда-то в сторону. Там, над рекой, как раз туман немного разошёлся и стали видны очертания Большого Дома.


— Закон невозрастания деструдо по симпатическому контуру,— всплеснул лапами Матроскин,— вот в чём дяде Фёдору отказать сложно, так это в умении учиться на своих ошибках.


Выражение лица профессора Сёмина надо было бы сфотографировать. Он был человеком образованным и умным. И в мгновение ока он понял свою ошибку и просчитал последствия. И ещё он осознал, что времени исправить её уже не осталось. А оттуда, из-за реки уже катилась, искажая воздух, невидимая волна. И время сочилось, будто песок сквозь пальцы.


— Вкратце…— кот поправил воображаемый галстук-бабочку,— беги!


И профессор побежал. В этом не было ни нужды, ни смысла, но крохотная толика Ивана Трофимовича до сих пор оставалась живой, и она хотела жить, а, потому, боялась смерти. И это она заставила его встрепенуться и обратиться в паническое бегство. Тело его, не приспособленное к таким испытаниями, нелепо петляло, спотыкалось, и, опять поднимаясь, продолжало бежать. Тем временем, волна достигла построения вокруг дома, обежала его и почуяла профессорское построение. Тот продолжал улепётывать, словно расстояние как-то могло спасти его. Построение Ивана Трофимовича окрасилось в фиолетовые цвета и растаяло.

Охранное построение вздрогнуло, будто принимая на себя удар, и тоже рассыпалось, разлетелось пепельными хлопьями.


А волна побежала дальше, теперь уже по земле, будто та была водной гладью. И, наконец, настигла свою цель.


Вопли профессора Сёмина достигли дядю Фёдора и кота Матроскина. Но из-за расстояния они не смогли в деталях рассмотреть, что случилось с ним.


Казалось, что почва просела и исторгла из себя несколько громоздких силуэтов, вроде той, что продавала им корову. Они окружили профессора, подняли над собой и водрузили на осину, протянувшую навстречу свои ветви. Тело Ивана Трофимовича нанизалось на эти ветви, а потом они распрямились, разрывая профессора Сёмина на куски. Ветер донёс последний его крик, и наступила тишина.

Показать полностью
159

Большой Дом. 17. Посев

Оглавление


Над деревней сияла бесформенная клякса, переливаясь невозможными оттенками чёрного. Ветер не знал, куда ему дуть, и, поэтому, бросался из стороны в сторону, будто шебутная собака. В его порывах кружил всякий мелкий мусор.


Дядя Фёдор сидел на крыльце и рассматривал фотографию. На снимке мама держала на руках щекастого карапуза, в котором дядя Фёдор только по глазам угадывался. Карапуз смотрел в камеру недоуменно и сердито. Мама улыбалась на изумление доброй улыбкой, какой дядя Фёдор в жизни на её лице не видел.


— Знаешь, кот,— сказал мальчик,— а я ведь только сейчас понял, что снимок-то на самом деле был один.


— Ты, дядя Фёдор, свою мысль с начала начни, а то что-то я тебя не догоняю,— попросил подсевший кот Матроскин.


— Есть вторая фотография. Точно такая же, но там меня папа на руках держит. И я только сейчас понял, что фотография-то, на самом деле, одна. Просто её пополам разрезали. И поля обкорнали, чтобы не так заметно было.


— Продолжай,— промурлыкал кот.


— Это значит, у меня брат был. Близнец. А потом его не стало,— дядя Фёдор печально усмехнулся,— Подумать только, кровать-то у меня двухэтажная. Папа ещё говорил, мол, на вырост. Будет у тебя, дядя Фёдор, сестричка. А я шутил, что назвать её надо Настасьей Филипповной… или Надеждой Константиновной, папа ещё сердился… его-то Димой зовут. А мама, почему-то, совсем не смеялась. Наверное, это плохая шутка была. Теперь уже и не узнаю, почему.


Дядя Фёдор вздохнул. Кот поморщился, будто ежа проглотил.


— Гриша,— сказал он.


— Что?— удивился мальчик.


— Гришей его звали, брата твоего,— выдохнул Матроскин,— что-то случилось, когда вам было по три года. Что-то страшное, что-то такое, что тебе сказали забыть — вот ты и забыл.


— А ты откуда это знаешь?


— От тебя и знаю. Ты когда Зелье Мудрецов выпил, ты совсем разговорчивый стал. Но я тогда не знал, правда это или просто галлюцинации.


— Скажи, Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха, мне все врут потому что я ребёнок?— вдруг спросил дядя Фёдор,— Потому что вы думаете, что можете за меня решить, что для меня хорошо, а что — плохо?


— Если честно, я надеялся, что у нас не будет необходимости возвращаться к этому вопросу,— Матроскин почесал за ухом задней лапой.


— Ты надеялся, что мои родители каким-то образом сначала найдут способ проникнуть в замыкание Макондо, а потом покинуть его. И тебе как-то в голову не приходило, что оно было умными людьми создано для того, чтобы не впускать и не выпускать всяких разных, которые, как бы сказать… очень…


— Мотивированы.


— Ага, мотивированы выбраться наружу. Потому что иначе они навсегда умрут.


— Ну, дядя Фёдор, мы можем просто умереть, обычно, как все умирают. В общем-то, это даже не так страшно. Забавно, но с той стороны тебя проще будет достать, чем отсюда.


— Ты опять врёшь,— устало выдохнул дядя Фёдор.


Матроскин кивнул.


— Разнообразия ради, я сейчас самому себе вру,— усмехнулся он.


— В смысле?


— В том смысле, что я был там,— кот кивнул в сторону реки.


Мальчик выжидающе посмотрел на него. Кот начал своё повествование:


— Я ведь человеком был, раньше, в той жизни. Отец мой считал, что нет религии выше, чем истина. А ещё, что трудности закаляют — и в смысле закалки никакого недостатка у меня с ним не было.


— И ты от этого умер?


— Если бы. Я от этого с отличием поступил в Императорский Санкт-Петербургский Университет. А ещё у меня появились мигрени, бессонница и хронический насморк. Ну и внезапно оказалось, что в университете никто не стоит над тобой с розгой. А знания, коими господа лекторы изволили меня пичкать, моим отцом были признаны устаревшими уже лет пять тому назад. В общем, не могу сказать, что во всех случаях я был прав, но к концу второго курса я был окончательно и безоговорочно отчислен.


— И ты из-за этого умер?


— Да что ж ты, дядя Фёдор так меня прикончить-то собираешься. Вон, император Нерон, при случае, готов был прокормиться ремеслишком, а я кормился Ремеслом. Благо в клиентуре недостатка не было. Потом я познакомился с Леей, девицей, обладательницей жёлтого билета и должности приват-доцента. Первым делом, я избавил её от девичества, а потом и от остатков иллюзий. И вот какая штука, дядя Фёдор, ничто так не сплочает людей на долгие годы, как добротное совместное безумие.


— Так ты с ума сошёл?


— Образно выражаясь. Влюбился я. И жили мы долго и счастливо. А потом всё полетело в тартарары. Знаешь, что такое революция?


— Ну, когда царя свергли…— пожал плечами дядя Фёдор.


Политикой он не особо интересовался.


— На самом деле, революция — это когда ты ничего не понимаешь. И люди вокруг тебя тоже ничего не понимают, но все бегут куда-то, и у каждого — своя идея. А у доброй половины ещё и винтовки с патронами,— кот сглотнул,— Так Лею убили. Солдаты с одной стороны улицы были против большевиков, но за коммунистов. А матросы с другой — за коммунистов. но против большевиков. Я бы тоже посмеялся, но шесть пуль вошли ей в грудь и ещё пять — в спину.


Дядя Фёдор молча смотрел на Матроскина. Кот продолжил:


— Они потом все умерли. Страшной, необратимой смертью, все до одного. И вот тогда я смог рассмеяться. И я смеялся, и смеялся и мстил всем, кто осмеливался считать себя правым. Они даже не понимали, что их разило. Я ведь не делал различия между красными и белыми. Я просто и последовательно решал аграрный вопрос: вот чтобы они легли в ту самую землю, которую друг с другом всё никак поделить не могли,— зрачки кота сжались в хищные щёлочки,— Потом, конечно, всё решилось. И те, кто шёл по моему следу, они уже не были глупенькими жертвами обмана и самообмана. Они точно знали, кто я такой, и чем меня можно остановить. И, разумеется, остановили.


Матроскин выжидательно посмотрел на мальчика.


— И ты умер?


— Да. Вот после этого я умер. И я тебе точно скажу, что на ту сторону я не хочу. Вот было у тебя так, что насморк и ты ешь и не чувствуешь запаха еды? По ту сторону — то же самое, только там нет ни запаха, ни вкуса, ни цвета, ничего к чему ты привык. Но там есть чему поучиться, если ты готов отказаться от всего. Я отказался. К этому времени профессор Сёмин нашёл способ призвать кого-нибудь с той стороны на эту. Не знаю, где он отыскал кота с полидактилией, выращенного на стероидах, но Иван Трофимович был человеком изобретательным. А когда он открыл проход, я оказался самым расторопным.


— И теперь мы все тоже умрём,— пожал плечами дядя Фёдор.


— Когда-нибудь,— подтвердил Матроскин,— когда-нибудь. Потому что прямо сейчас мы живы. И мы ещё можем кой-чего сделать. Я видел много смертей. Мне очень хочется верить в то, что это не последняя наша смерть. И, если нам повезёт, это вообще не смерть.



Профессор Сёмин сидел, не сходя с места.


Когда-то давно, профессору было необходимо пить и есть. Тогда, давно, профессор считал, что состоит из мяса и сухожилий.


Теперь Иван Трофимович состоял исключительно из любопытства.


Перед его лицом возвышалось бетонное здание алтарной станции. Квадратное, с округлыми выступами по углам. На вершинах этих выступов пылали костры. Они давно уже должны были погаснуть, но горели, не сгорая и не нуждаясь в топливе.


Профессор Сёмин ждал.


Дело всей его жизни не могло просто так раствориться в эфире.


Вокруг профессора суетилась какая-то жизнь.


Мальчишка с двумя фамильярами. Почтальон. По мере сил своих, профессор отгородился от этих навязчивых нарушителей.


Время шло.


Над бетонным строением из прозрачного воздуха медленно ткал себя человеческий силуэт. Делал он это методом проб и ошибок. Наугад подбирал количество конечностей, расположение рук, ног, пальцев и глаз. То, что совсем забыло, как быть человеком, заново пыталось им стать.


Профессор ждал.


Всё что ему оставалось — ждать, когда наконец человеческая фигура над бетонной громадой обретёт плоть.


А она всё никак не хотела этого делать. И ритуалы, которые проводил профессор Сёмин, похоже, совсем не помогали.


Иван Трофимович понемногу терял терпение и остатки рассудка.


И лишь когда и того, и другого почти не осталось, предмет его чаяний ожил.


Силуэт вздрогнул сам и заставил содрогнуться небо и землю. Он был человеком и, в то же время, не был им.


— Председатель, мы снова здесь,— преклонился профессор Сёмин перед тем, что развернулось под пылающим знамением Чёрного Солнца,— Я запер твоих врагов, я подготовил твоё возвращение!


— И в самом деле… чья же теперь победа, если не моя,— прозвучал голос, сотканный из пустоты,— Изо всех свершений, изо всех чаяний, что обратит людскую тщету в прах в мгновение ока? Чем попрать мне смерть, кроме самой смерти?


Над бетонными тяжами взвилась человеческая фигура. Голос её звучал, как будто из сотни громкоговорителей.


— Чем мне благословить прижизненно заклавших себя чернозёму? Чем я могу наградить землепашца? Как мне благословить пастыря? Как я возблагодарю всех безымянных, приносящих свою жертву, все дни свои и ночи, во благо и во славу всепожирающих городов? С какими словами мне проводить тех, кто окончил свои дни на этой земле?


Чёрное Солнце тяжело колыхнулось, распространяя тяжёлые волны до самого горизонта. Земля дрогнула, производя на свет тонкие, трепещущие ростки.


Председатель обратился к ним. Он всё более напоминал человека, сплетённый из пульсирующих чёрных нитей.


— Я взываю к тебе, забытое и мёртвое!— раздался голос Председателя,— говорят, что мне нравится жатва. Но жатва есть лишь то, что мы посеяли. Семена, что мы уронили в землю, заражённые желанием жить, объятые вселенским стремлением осуществиться. Они падают в обуянную жизнью почву, живые и, в то же время, мёртвые, страстные, ликующие домовины, неупокоенные, неотпетые, жаркие и злые. Я взываю к ним, желающим продолжения, желающим жизни в тёплой жирной земле.


Тонкие побеги, словно струйки нефти льющиеся вверх, устремились к Чёрному Солнцу.

В фигуре над бетонным строением начали угадываться отдельные черты. Это, безусловно, был человек, среднего роста, в меру упитанный мужчина. Можно было подумать, что глаза его скрывают очки. Он висел в воздухе, сложив пальцы поверх необъятного брюха.


— Жатва!— воскликнул он,— Говорят, что мне нравится жатва. Нет! Я обожаю жатву! Я благословляю жатву, творимую лёгкой рукой, отточенной разлатой сталью, молодой мышцей, сминающей спелые колосья, бездушной машиной, собирающей окровавленные злаки, всему, сбирающему свершённую жизнь во благо жизни грядущей.


Дрогнула земля. В жирном и чёрном грунте расползалась страждущая воплотиться запредельность, поглощая всё, что стояло на её пути, принимая мёртвые тела в свои объятия, подчиняя их своей воле.


— Сердце моё содрогается от радости, когда мотовило вгрызается в набухшие стебли и плоть отставших жнецов, когда зёрна и мышцы становятся грядущих хлебом, и нет ничего более благого, чем комбайнёр, наводящий свою машину, на возлежащих во ржи, во благо хлеба. И те, бегущие от всеблагих орудий жатвы, и обращаемых в белок и славу собранного урожая, лишь радуют меня, ибо нет ничего более святого, чем жизнь, произрастающая из плотской смерти.


Чёрное Солнце пульсировало в такт бегущим под землёй корням. Там, в глубине почвы, мёртвое становилось живым.


— Да здравствует жатва! Да здравствует посев, предвестник её! Да здравствует смерть из которой произрастает новая жизнь! Мы более не будем ждать милости от Богини-Матери. Взять её, вот наша основная задача!


Небеса содрогнулись. Они слышали и большие святотатства, но совсем редко смертные настолько приближались к осуществлению своей хулы.

Показать полностью
213

Большой Дом. 16. Телёнок

Оглавление


С тех пор как взошло Чёрное Солнце, жизнь дяди Фёдора усложнилась. Мурку в поле выгонять — заговор делать дяде Фёдору. Овощи в огороде собирать — дяде Фёдору. К колодцу за водой тоже дядя Фёдор идёт, с оберегами и заговорами. Кот отговаривается, мол, профессор его прикончит, если увидит. От Шарика тоже толку мало было. Он вообще мало пользы приносил в последние дни. Всё больше землю рыл и за своим хвостом гонялся.


А тут опять событие. Утром, когда они ещё спали, кто-то в дверь постучал. Матроскин перепугался страшно — и прямо в подпол прыгнул, как они тренировались на случай, когда внешнее построение будет разрушено. Дядя Фёдор с кровати вскочил, нож над ладонью держит, поверх тревожного знака.


— Кто там?— и уже готов на пентакль кровь пролить.


А это Шарик:


— Здрасте пожалуйста! У нашей коровы телёнок родился!


Дядя Фёдор с котом в сарай побежали. И верно: около коровы телёночек стоит. А вчера не было.

Матроскин сразу заважничал: вот, мол, и от его коровы польза есть! Не только скатерти она жевать умеет. А телёнок смотрит на них и губами шлёпает. И копыт у него целых восемь штук.


— Надо его в дом забрать, — говорит кот. — Здесь ему холодно.


— И маму в дом? — спрашивает Шарик.


— Нам только мамы не хватало, — говорит дядя Фёдор. — Да она тут всё сожрёт и нами закусит. Пусть здесь сидит.


Они повели телёнка в дом. Дома они его рассмотрели. Он был шерстяной и мокренький. И вообще он был бычок. Стали думать, как его назвать. Шарик говорит:


— А чего думать? Пусть будет Бобиком.


Кот нервно хохочет:


— Ты его ещё Рексом назови. Или Тузиком. Тузик, Тузик, съешь арбузик! Это же бык, а не спаниель какой-нибудь. Ему нужно серьёзное название. Например, Кейстут. И красивое имя, и обязывает.


— А кто такой Кейстут? — спрашивает Шарик.


— Не знаю кто, — говорит кот. — Только так пароход назывался, на котором моя бабушка плавала.


— Одно дело пароход, а другое — телёнок! — говорит дядя Фёдор. — Не каждому понравится, когда в честь тебя телят называют. Давайте мы вот как сделаем. Пусть каждый имя придумает и на бумажке напишет. Какую бумажку мы из шапки вытащим, так телёнка и назовём.


Это всем по душе пришлось. И все стали думать. Кот придумал имя ЛаВей. Простое и красивое. Дядя Фёдор придумал другое имя. Оно очень подходило телёнку. А если большой бык вырастет, его все бояться будут. Потому что от животного с таким именем ничего хорошего ожидать нельзя.


А Шарик думал, думал и ничего придумать не мог. И он решил:


— Напишу-ка я первое, что в голову придёт.


Он так и написал и был очень доволен. Ему нравилось такое имя, что-то в нём было благородное, британское. И когда стали имена из шапки тащить, его и вытащили. Кот даже ахнул:


— Что значит Чайник Бертрана Рассела?


— Не знаю,— пожал плечами Шарик,— но очень уж мне оно понравилось. Такое сложное имя, неоднозначное.


— Ничего себе имечко. Ты бы его ещё Тарот Алистера Кроули назвал. Или Доктрина Энергоинформационного Развития Верещагина. Ты бы его ещё Анастасией назвал.


— А ты что придумал, дядя Фёдор? — спрашивает Шарик.


— А какая разница, всё равно его не вытащили,— пожал плечами дядя Фёдор,— а ты, Матроскин?


— Я ЛаВея,— сказал кот.


— Давайте тогда посмотрим, что дядя Фёдор придумал,— предложил Шарик,— всё равно мы с Матроскиным не согласимся.


— Я Слейпниром его назвать хотел. Как раз по количеству ног,— сказал мальчик.


Кот согласился:


— Пусть Слейпниром будет. Очень хорошее имя. Подходящее.


Так и стал телёнок Слейпниром. И тут у них разговор интересный получился. Про то, чей телёнок


— Понимаешь, дядя Фёдор, чтобы у коровы получился телёнок, ей бык нужен,— говорит Матроскин,— Я очень честно не хочу затевать разговор о тычинках и пестиках, но, в общих чертах, кто-то у нашего Слейпнира должен быть папой. И никто из нас на эту роль не претендует.


— Корову мы взяли на той стороне,— сказал дядя Фёдор,— может быть и этот твой бык тоже был на той стороне.


— Ты думаешь, нам так просто бы отдали корову на сносях?— поинтересовался кот.


— А ты думаешь, что нам её так просто отдали?— возразил дядя Фёдор.


— А что случилось?— поинтересовался Шарик.


Все уже и забыли, что он ничего из произошедшего не помнил.


— Ничего хорошего,— отрезал Матроскин.


— А так ли это важно?— спросил дядя Фёдор,— вокруг столько всего странного происходит, что нам любая подмога будет полезной.


— Это, дядя Фёдор,— заметил кот,— будет верно в том случае, если это нам подмога, а не кому-нибудь ещё. Ты про троянского коня слышал? Может быть у нас троянский бычок получается.

Слейпнир ушами повёл и фыркнул. На ногах он ещё очень неровно стоял.


— Я о троянском коне слышал. Только это конь был, а не жеребёнок. А Слейпниру наша помощь нужна. Иначе пропадёт он,— сказал дядя Фёдор.


— Меня больше волнует, честно говоря,— ответил Матроскин,— что мы все тут пропадём. У нас для этого сейчас все возможности открыты. С телёнком или без него, без малейшей разницы. Ты слышал про замыкание Макондо?


— Только от Печкина, но мы тогда слишком быстро убежали,— честно признался мальчик.


— Всё очень просто,— вздохнул Матроскин,— Та сторона не знает о деревне или городе, пока в там не умрёт первый человек. И этот первый умерший человек оставляет свой след на Карте. Живые люди, знаешь ли, мало чем отличаются от живых кустов и крыс. Разница есть только в том, как они умирают. И тогда та сторона замечает нас. Отмечает на своей Карте.


— А причём здесь Макондо?


— Погоди. Во всех городах и весях люди умирают. Это бывает, это нормально. Но чтобы можно было нанести место на карту — на любую карту, месту нужно имя. А это имя надо связать с живой душой. И его связывают с душой первого человека, умершего на этом месте. Тогда вступают в силу все договоры с той стороной. Можно прокладывать дорогу и, чаще всего, люди будут доезжать из пункта А в пункт Б.


— Чаще всего?


— За дорогу платить надо,— сказал Шарик.


— Именно,— подтвердил Матроскин,— Но иногда в… пункте Б… случается что-то такое, о чём не должны узнать обычные люди. Потому что если они узнают, они уже не смогут жить как прежде. Что-то очень страшное. Настолько страшное, что даже прикосновение к этому навсегда тебя изменит. И тогда кто-то должен остаться и навсегда вырезать этот пункт Б из людской памяти. Так чтобы никто не смог попасть в него, и не смог выбраться наружу. Это и есть замыкание Макондо.


— И это случилось здесь?— спросил дядя Фёдор.


— Да,— подтвердил кот,— это случилось здесь.


— Тогда почему мы попали сюда?


— Мы с Шариком тут жили. Я выбрался, пока ещё можно было. А ты — особенный. И родители у тебя особенные. Потому что я очень надеюсь, что вы сделаете что-то правильное. Сам не знаю, что, но что-то чтобы все, кто здесь умер, хотя бы не зря это сделали.


Дядя Фёдор посмотрел на Матроскина. Матроскин молчал и старался не смотреть ему в глаза. Потом на Шарика. Шарик сам не понимал, о чём идёт речь, но ему было страшно. А телёнок ничего не понимал. Он пошатывался на своих восьми ногах и глядел на всех глупо и радостно.

Мальчик обнял его за шею.


— Ты ведь ничего не знал. Ты не виноват ни в чём. Я тебя прошу. Я тебя умоляю: беги отсюда. Пожалуйста, ты ведь знаешь как это сделать. Беги. Матроскин правду сказал. Я чувствую, что в этом он мне не соврал. Беги отсюда. Пожалуйста. Пускай больше никто этого не сделает. Мне очень жалко. Я очень хочу жить. Я хочу вырасти и быть как папа и мама. Но это же правда. Мы не выберемся отсюда. А ты можешь. Пожалуйста, хороший мой. Беги. Я хотел научиться быть как папа с мамой. Матроскин и Шарик тоже что-то хотели, я знаю, они честно хотели. А ты только пришёл сюда. Ты не знаешь ничего. Убегай, пожалуйста!


Вокруг Слейпнира вспыхнула радуга, будто бы цветок распустился всеми возможными и невозможными цветами.


Бычок встрепенулся, поднялся на задние четыре копытца, ударил передними и… исчез…

Матроскин печально посмотрел на пустоту, которую он оставил за собой.


— Эх, дядя Фёдор, если и были у нас шансы, они только что убежали.


— Не надо мне больше врать,— грустно сказал мальчик,— мы все здесь умрём. И ничего с этим сделать нельзя. Я тоже читал записки профессора. Я хотел спасти хотя бы кого-нибудь.


— Ты ведь правда не боишься?— спросил кот.


— Боюсь,— признался дядя Фёдор,— очень боюсь. И очень хочу увидеть папу и маму, но этого ведь не случится, правда?


— Не знаю,— признался Матроскин,— теперь нам остаётся только держаться так долго, как мы сможем.


— Вот и отлично,— подал голос Шарик,— пускай они к нам приходят. Все. Мы их встретим. И проводим.


— Уважаю концептуальный акционизм,— одними губами улыбнулся Матроскин.


— Чего?— переспросил Шарик.


— Да так… — хмыкнул кот,— Что нам ещё остаётся?

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: