240

Горечь

Я плачу во сне. Темнота льнет к коже несвежим одеялом, холод ползет по спине, голова тяжело пульсирует. Потерянная, я бреду вперед и ощущаю ступнями ледяную воду. С каждым шагом все глубже. Кровь каменеет в жилах и мешает двигаться, сковывая тело изнутри. С хрустом ломаясь, я наклоняюсь и силюсь коснуться воды лицом. Слышно тихий плеск волн, совсем близких, но недосягаемых. Разеваю рот и пускаю слюни, давясь беззвучными рыданиями.


***


Пыльное алоэ рядом с монитором нежится в блеклых лучах осеннего солнца. На экране список непрочитанных писем и блоки навязчивой рекламы доставки роллов. Бездумно смотрю сквозь них, ощущая себя полым манекеном. Всегда с легкостью просыпалась рано, но в последнее время каждое пробуждение превращается в пытку, и почти весь день я чувствую себя ожившим мертвецом. Только к вечеру немного отпускает.


— Ау! — доносится до ушей как сквозь толстую стену.


Вздрогнув, поднимаю голову. Вадим замер у стола с какой-то папкой в руках и глядит недоуменно. Видимо, что-то спросил, а я не услышала.


— Задумалась, — улыбаюсь. — Что говоришь?


Он кладет папку на стол:


— Шеф просит разобраться до обеда, ему отчитываться перед этими, как их…


— Да-да, поняла. Он предупреждал.


Пододвигаю папку и открываю, изображая занятость. Разноцветные стикеры-закладки мельтешат перед глазами, заполненные цифрами таблицы напоминают письменность какого-нибудь вымершего древнего племени. Вадим не двигается с места.


— Еще что-то? — спрашиваю через минуту, потеряв терпение.


Лицо у него странно бесстрастное, плечи безвольно опущены. Даже сшитый под заказ серебристый пиджак выглядит не по размеру большим.


— Ты в той же блузке, как тогда.


— В какой? — удивляюсь, окинув себя непонимающим взглядом.


— Ну, в той. Как в первый день, когда здесь появилась.


Молчу, дожидаясь, когда Вадим рассмеется и превратит все в глупую шутку. Он не смеется.


— Вадим, это другая. Та зеленая была, а эта белая.


— Эта зеленая.


Нахмурившись, снова опускаю взгляд. На мне белая блузка, купленная прошлой весной по скидке в каком-то павильоне одежды для всей семьи.


— Ты дальтоник, что ли? Она белая. А ту я вообще давно выкинула, потому что износилась.


Вадим наклоняет голову. Рот приоткрыт, взгляд потерянный. К виску чуть выше уха пристало маленькое перышко от подушки. Еще полгода назад я бы расхохоталась и подкалывала весь день, но теперь нет сил даже усмехнуться.


— Помнишь, что ты мне тогда сказала?


Глубоко дышу, стараясь сохранить самообладание. Несмотря на солнечное утро, все кругом кажется обесцвеченным.


— Вадим, это пять лет назад было. Я же уже извинялась. Я нервничала на новом месте, а ты как-то подкатывал совсем уж нагло, вот я и сорвалась, просто не…


— Ты сказала «отвянь, жирный».


— Я помню. И мне жаль. К тому же, ты сам рассказывал, что после этого начал ходить в тренажерку, разве нет? Посмотри, какой ты теперь. Хоть сейчас на обложку.


Из коридора доносится:


— Вадим, зайди в бухгалтерию!


Он растерянно отступает и хлопает ресницами, как ребенок, потерявшийся в торговом центре.


— Ты что вообще? — спрашиваю.


Кивает на папку, прежде чем выйти:


— Шеф сказал, чтобы до обеда.


***


— Мам, это я! — кричу, прикрывая за собой дверь.


В квартире прохладно и сумрачно. Сбросив туфли, я кладу пакет рядом с трюмо и прохожу в гостиную. Мама в кресле напротив бормочущего телевизора. Платок укрывает плечи, седые волосы собраны в пучок на затылке. Поднимает на меня глаза, когда замираю на пороге:


— Ты сегодня поздно, я волновалась.


— Дел по горло, отчеты все эти, — говорю, скидывая пальто. — Надо было хоть сообщение написать, но я сама не знала, что это так затянется. Уже думала, вообще к тебе сегодня не получится забежать.


— Как дела на работе?


— Ничего нового. Вадим с утра какой-то странный, нес бредятину, а так как обычно.


Мама улыбается:


— Тот Вадим, который вокруг тебя зайчиком прыгает? Наверное, опять соблазнить пытался. Он же совсем не умеет.


— Да перестань, даже думать не хочу.


— Почему? Присмотрись получше, он вроде не плохой. Тебе это нужно.


Недолго помолчав, я говорю:


— Виноград твой любимый купила, помыть?


— Если сама тоже будешь.


В кухне, промывая виноград под теплой водой, я кричу:


— В какую вазочку выложить?


— На холодильнике которая, только сполоснуть надо, — слышится из гостиной.


Поднявшись на носочки, шарю ладонью по холодильнику. Пальцы нащупывают запасные ключи, набор булавок, клочок бумаги. Нахмурившись, хватаю его и подношу к глазам. Газетная вырезка с жирным заголовком «Трагедия на озере». Ниже чуть мельче «Мужчина и семилетний ребенок утонули, отдыхая за городом. Женщина чудом спаслась». Черно-белая фотография с припиской «источник: социальные сети» — Костя держит Вову на руках, а рядом я с улыбкой до ушей. Это мы у Костиного брата в гостях, всего за пару недель до поездки на то злосчастное озеро.


На неверных ногах возвращаюсь в гостиную и машу вырезкой:


— Зачем ты это хранишь?


Прищурившись, мама разглядывает клочок и вздыхает:


— Соседка принесла, расспрашивала. Я потом положила на холодильник, да и забыла.


— Надо было выкинуть.


— Забыла, говорю же. Не нервничай так. Пора принять это и оставить в памяти.


— Думаешь, я не оставила? Я каждую минуту об этом вспоминаю, никогда не забуду!


— Но не можешь принять. Нужно смириться и успокоиться, а ты все ходишь напряженная, как будто с бомбой внутри.


Опускаюсь на диван. Пальцы мусолят вырезку, типографская краска пристает к взмокшим ладоням. Из кухни слышно плеск воды — я забыла выключить.


— Ты ни слезинки не проронила, — продолжает мама после паузы. — Так нельзя. Оно тебя ест изнутри. Надо выпускать. Если выпустишь, будет понемногу становиться легче. Ты же сама себя убиваешь.


— Мне снится, что я плачу, — говорю глухо. — Каждую ночь с тех пор.


— Снится — это снится. Сны ничего не значат. Надо в реальности что-то делать. Ты так и застряла в одном состоянии, хотя уже три месяца прошло.


— Это совсем мало.


— Этого достаточно, чтобы начать жить дальше.


Костя и Вова улыбаются мне с фотографии. Если бы не мама, я бы не пережила. Сгнила бы, скукожилась и почернела как забытое на подоконнике яблоко. Захлебнулась бы в самой себе. Мамина любовь — тонкая ниточка, удерживающая от падения в бездну. Только вот не знаю, хватит ли сил выбраться по этой ниточке к свету.


***


Октябрь золотит листву на деревьях в парках. В каждой луже по тусклому солнцу, а холод все набирает обороты, добавляя в воздух запах еще неблизкой, но неотвратимой зимы. Тормозя на светофорах, я равнодушно размышляю, что скоро придется менять резину на зимнюю. Совершенно не представляю, как это делается. Такими вопросами занимался Костя, я только с понимающим видом кивала, когда он объяснял про все эти шипы и протекторы. Если бы знала, слушала бы внимательнее. Если бы знала, ни за что не согласилась бы ехать на то озеро.


Внутри, где-то под ребрами, будто пустил корни агрессивный сорняк. Все сковано, обездвижено, задушено. Первое время я ждала, что это ощущение пройдет, что скорбь поблекнет и отступит, но время оказалось бессильным. Сейчас я чувствую ровно то же, что и тогда, когда сидела над вытащенными из воды телами Кости и Вовы: абсолютная дезориентация, безграничное отчаяние. Ледяная черная пустота, такая огромная, что я по сравнению с ней меньше рисового зернышка, но при этом вмещаю ее целиком и не могу вытолкнуть.


Мама говорит про синдром выжившего — будто бы я виню себя, потому что не погибла вместе с ними. Постоянно повторяет «ты не виновата». Звучит как мантра, въедается в мозг и теряет смысл. Иногда я думаю, что хотела бы услышать «все из-за тебя». Возможно, это помогло бы мне взорваться и выплеснуть все наружу. Кто знает. Пока это только копится, темнеет и плотнеет внутри как опухоль. Растет и разрушает.


Устав бесконечно вариться в болезненной серости будней, я наконец сдаюсь и решаю последовать совету мамы насчет Вадима. Не столько из-за веры в то, что это поможет, сколько из-за бессильного желания проверить, способно ли теперь что-нибудь вызвать во мне положительные эмоции. Хоть какие-нибудь эмоции, кроме тоски.


Окликаю, когда он спешит по коридору мимо моего кабинета:


— Вадим!


Резко затормозив каблуками, он возвращается и заинтересованно сует голову в дверной проем.


— Завтра суббота, — говорю. — Уже придумал, чем будешь заниматься?


— Да нет вроде, — смотрит подозрительно, будто ожидает подвоха.


— Тогда, может, сходим в кафешку? Поужинаем, пообщаемся.


Несколько секунд смотрит недоверчиво, как ребенок, получивший в подарок дорогой автомобиль, а потом расцветает:


— Я знаю один ресторан, там такие...


— Нет, — качаю головой. — Лучше кафе, у меня рядом с домом есть такое уютное, там классно.


Ресторан — слишком обязывающе. В рестораны ходят люди с большими планами и серьезными надеждами. Кафе в этом смысле проще — всегда можно сдать назад и сделать вид, что никакое это не свидание, а просто дружеские посиделки. Никто не останется в обиде.


— Ну хорошо, — отвечает Вадим после долгого молчания. — Значит, завтра спишемся?


***


Ветер за окнами тащит по небу рваные облака, уличные фонари зажигаются, обливая тротуары желтым светом. Выходной, поэтому почти все столики заняты: смех, разговоры, снующие официанты. Полумрак скрадывает углы, стилизованные под виниловые пластинки светильники отбрасывают блики на глянцевую обложку меню. Нервно тереблю салфетку, поглядывая на вход. Вадим никогда не отличался пунктуальностью, но я наивно надеялась, что по такому поводу он постарается быть джентльменом.


Официантка приносит кофе и спрашивает, можно ли унести меню.


— Нет, — говорю. — Я жду друга.


— Это она про меня! — раздается над самым ухом, и я вскидываю голову.


Вадим вырядился в белоснежную рубашку и сияет как начищенный таз.


— Пробки! — бросает в ответ на мою насмешливо приподнятую бровь. — Я правда собирался прийти раньше тебя, чтобы весь вечер цокать, какая ты опоздуля. Как ты сама делала на том корпоративе, помнишь?


— Помню, — усмехаюсь.


— Я вас обязательно позову, когда выберу, — говорит Вадим застывшей столбом официантке.


Помедлив, она удаляется деревянной походкой, а я успеваю отметить пустой взгляд и побледневшие щеки. Словно чего-то испугалась.


— Ну, что посоветуешь? — отвлекает Вадим, перелистывая страницу. — Есть у них какое-нибудь фирменное блюдо?


— Да тут все неплохое, — отвечаю. — Следят за качеством, так сказать.


Не говорить же, что я сама здесь впервые, и выбрала это место просто потому, что удобно потом добираться до дома.


— Точно? Тогда возьму лосося на гриле, — поднимает глаза. — А ты что...


Взгляд Вадима теряет осмысленность, челюсть отвисает. Кровь отливает от лица, кадык нервно ходит вверх-вниз над расстегнутым воротом.


— Ты что? — спрашиваю. — Тебе плохо, что ли?


Говорит хрипло, как будто горло забито пылью:


— Я думал, ты предложила поужинать вместе, потому что я тебе нравлюсь.


Растерянность расползается по телу ватной слабостью, и я с трудом выдавливаю улыбку:


— К чему это? Я предложила, потому что…


— А ты опять это. Мне назло, да?


— Опять что?


— Тебе самой не жаль столько своего времени тратить, чтобы меня позлить?


Лицо у него при этом остается неподвижным и обмякшим, как у загипнотизированного. Беспомощно оглядываюсь на других посетителей, смутно надеясь, что все вдруг окажется розыгрышем или галлюцинацией.


— Я даже не думала никого злить, — говорю негромко. — Ты что городишь-то?


Он поднимает руку, чтобы указать на меня:


— Зачем тогда опять в эту зеленую блузку вырядилась?


— Ты совсем дурак? Я же сказала, что выбросила ее! Ты что, блузку от свитера уже отличить не можешь, ты же видишь, что…


Схватив себя за воротник, я резко осекаюсь: вместо вязаной ткани тонкого бордового свитера пальцы нащупывают легкий ситец. Опускаю глаза: на мне и в самом деле зеленая блузка, та самая. Новехонькая, хотя давно должна была сгнить на свалке.


— Чушь какая-то, — выдыхаю. — Я ее сто лет в глаза не видела, я же сама ее…


Вадим поднимается, со скрежетом отодвигая стул.


— Не делай так больше, — говорит. — Мне очень неприятно.


Уходит, на ходу тыча пальцем в экран телефона, где высвечивается логотип приложения такси. Тут же подскакивает официантка — на лице снова вежливая улыбка:


— У вас все в порядке? Может, нужна помощь?


— Нет, спасибо, — тяну, глядя как закрывается дверь за Вадимом. — Принесите мне счет за кофе.


Снова опустив взгляд, я вздрагиваю — свитер вернулся на место, привычный и вполне реальный. Ни намека на зеленую блузку. Не могло же такое показаться, причем сразу двоим. Официантка все еще стоит рядом, и я спрашиваю с неловкой ухмылкой:


— Извините, можете сказать, что на мне надето?


Она молчит. Лицо снова угрюмое, глаза смотрят куда-то сквозь.


— Вам самой помощь не нужна? — опускаю брови, ощущая тяжелое волнение в груди, будто там поднимается прилив.


— У меня умерла собака.


Это звучит настолько странно и неуместно, что я переспрашиваю:


— В смысле умерла собака?


— Полгода назад. Какой-то пьяный мудак заехал на тротуар, когда мы гуляли. Мою Джесси задавил. Мне ее подарили на день рождения, мне тогда восемь исполнилось. Мы всю жизнь вместе были. А теперь нет.


Она говорит негромко и монотонно. Зрачки расширены донельзя, кожа желтовато-белая как простокваша.


— Я думала, что начала забывать, — продолжает. — Но сейчас вспомнила во всех подробностях, как будто это только что произошло.


Поднимаюсь. Чернота внутри бурлит и клокочет, в голове разбушевалась настоящая буря. Происходящее разваливается фрагментами: соседний столик с пивными стаканами, большой телевизор на дальней стене, бледное лицо официантки. Детали меняются местами, перемешиваются, дробятся.


— А у меня муж умер. И сын, — слышу себя будто со стороны и сама не верю, что произношу это вслух. — Мы отдыхали на озере. Вова, сын, заплыл далеко и начал тонуть, я поплыла спасать, и… у меня не получилось… Я не справилась. Так долго пыталась, но сил не хватило. Вода холодная, все холодное… столько холода… Костя к нам бросился, а он вообще плавать не умеет, и я их обоих пыталась вытащить, сама начала тонуть. Другие отдыхающие помогли. Спасли. Меня, не их.


Тишина давит на уши, посетители кафе умолкли и смотрят как на цирковое представление. Нет, это не они смотрят, это те люди на пляже. Ждут, что буду кричать и плакать, а я только пялюсь и пялюсь, разбитая изнутри вдребезги, и осколки мелют меня в кровавую кашу, и никто не может этого увидеть, и я не могу показать, даже слезинку выдавить не получается, чтобы они хотя бы на миллионную долю поняли.


Судорожно вдохнув, я оглядываюсь: остальные занимаются своими делами, едят, пьют и хохочут. Играет музыка. Официантка глядит с недоумением — значит, уже пришла в себя. Мозг будто высох, и не получается сообразить, было ли то, что она говорила, реально. Было ли реально то, что говорила я.


— Спасибо за кофе, — сиплю, запуская руку в сумку. — Я очень спешу, сдачи не надо.


Бросаю на стол мятую купюру и тороплюсь к выходу.


***


Утром, вытащив себя из сна, я долго сижу без движения в кровати. Лицо закрыто ладонями, спутанные волосы щекочут спину. Тихо тикают настенные часы. Если бы было можно, я бы укрылась одеялом, чтобы больше никогда не просыпаться. Но спасения нет: во сне только слезы и темнота, а действительность сулит очередной гнилой день в офисе с кучей дел и ненормальным Вадимом. Некуда деваться.


Чернота внутри все разрастается и разрастается. Давит с такой силой, что вот-вот я лопну как воздушный шарик, забрызгав стены ваксой. Раньше я и представить не могла, что способна выдержать столько тоски. Столько боли. И никакого намека на приятие и смирение. Никак не угадать, сколько еще это продлится, и кончится ли вообще.


Соседский мальчик в лифте здоровается и интересуется моими делами, пока спускаемся.


— Хорошо, — улыбаюсь и киваю на его портфель. — За пятерками собрался?


— Ну типа, — вздыхает. — Вообще нет, если честно. Надо исправить двойку, пока папа не увидел, на тройку хотя бы. Сегодня буду выпрашивать у математички. Я весь вечер учил, чтобы она не докопалась.


Улавливаю свое размытое отражение в хромированной дверце лифта — лицо совершенно черное, как клякса. Взмахиваю перед собой рукой, машинально пытаясь отогнать наваждение, но тщетно.


— Блин, — шепчу, выуживая из сумки телефон.


Вспыхивает дисплей, пальцы запускают камеру и переключают ее в режим селфи. Подношу к лицу. Все привычно — я с мешками под глазами и углубившимися морщинами в уголках рта выгляжу старше чем есть лет на десять, но ничего черного. Значит, показалось.


Мальчик поднимает голову и говорит ровным голосом:


— Папа избил маму. Стулом. Две недели назад. У нее теперь вся спина в синяках и большой шрам на плече, и она плачет, потому что больше нельзя появляться на людях в одежде с короткими рукавами.


Растерянно раскрываю рот, пытаясь подобрать слова. Мы с Костей часто обсуждали эту семью, восхищаясь их образцовостью. Они казались слащавой картинкой из рекламного ролика, настолько идеально выглядели со стороны.


— Т-тебе нужна помощь? — спрашиваю, кое-как собравшись с мыслями. — Тебе никто не делает плохо?


Раздается писк, динамик озвучивает «первый этаж», лифт открывается. Поправив рюкзак, мальчик выскакивает и у самого выхода из подъезда с улыбкой оборачивается:


— Хорошего вам дня!


Пиликает домофон, выпуская его наружу, одновременно закрывается дверь лифта, а я так и застыла на месте. Что-то происходит. Все как будто чокнулись. Или сговорились, чтобы окончательно меня довести. Нет. Так не бывает. Глубоко дышу, заставляя себя успокоиться. Рано делать выводы, надо как следует разобраться.


На лавочке у подъезда уже успела устроиться Зинаида Андреевна, вредная старушка со второго этажа. На голове платок, седые пряди выбились и топорщатся в стороны как щупальца осьминога, скрюченные пальцы мнут старый журнал. Вот уж чего не хватало. Этой если не уделить достаточно внимания, с потрохами потом сожрет, невесть какую дичь соседям насочиняет.


— Здравствуйте. — Вежливо останавливаясь рядом. — Что-то вы сегодня совсем рано.


— Не спится, дома духота такая, что хоть на стену лезь, и не выветривается никак, — с готовностью отзывается Зинаида Андреевна. — Включили свое сраное отопление на всю катушку, вечно они по-человечески не могут, из крайности в крайность. Ворочалась полночи, да потом думаю, пойду уже вставать, на холодке все равно лучше.


— Да, топят хорошо, — киваю, рассеянно размышляя, выполнила ли норму светской беседы и можно ли идти дальше.


— Значит, согласна? — радуется Зинаида. — Подпишешься, если буду заявление писать в управляющую? А то я спрашивала у Степановны, так она рогами уперлась, ей-то зашибись, ей круглый год холодно, хоть подожги тут все на свете. Для таких поди и топят, а нормальные люди живьем вариться должны.


— Да, только не сейчас, я и так на работу опаздываю, давайте ближе к…


С неожиданной ловкостью Андреевна выбрасывает руку вперед и хватает меня за рукав пальто. Шелестят страницы выроненного журнала, мелькают лица знаменитостей и желтушные заголовки.


— Вы что? — вскрикиваю.


Утонувшие в морщинах глаза маслянисто слезятся, глядя куда-то правее меня. Губы скривились, по подбородку сползает ниточка слюны. Паника накрывает колпаком, и я озираюсь, выискивая кого можно позвать на помощь.


— А знаешь Егора Дмитрича? Село Ольховское, у него дом в самом конце, с той стороны, где лес начинается.


— Не знаю, я там в жизни не была, — говорю. — Отпустите, пожа…


— Он меня изнасиловал. А мне девятнадцать только исполнилось, в девках еще ходила. Я Аньку до дома провожала вечером, подружку мою лучшую. Стемнело почти, он меня и подкараулил. Сколько стыда! Я даже вякнуть кому-то боялась потом, все же друг друга знают, до отца дойдет — так либо меня из дому вышвырнет, либо убьет Егора и сядет. Куда мне деваться? Такую тяжесть носила, думала, не выдержу, умом тронусь, столько плакала втихушку, чтоб никто не увидел. Хорошо хоть Ваньку встретила, Бог мне его послал, он меня от этой хвори отвлек, вылечил. Вот что значит найти своего человека! Никак без этого в жизни, никак.


Догадка, абсурдная и очевидная, взрывается в голове яркой вспышкой. Испуг захлестывает удушающей волной — бежать, бежать без оглядки. Пячусь назад, трещит рвущаяся ткань рукава в пальцах Зинаиды.


— А Дмитрич потом напился и подох на морозе, — шипит она, стиснув зубы. — Да так ему и надо, жаль только, что мало мучился, я бы ему еще…


— Отпусти! — выкрикиваю, дергая из последних сил.


Хватка разжимается, и я едва удерживаю равновесие, отшатываясь. Холодный воздух обжигает легкие, колени дрожат, живот скрутило. Зинаида Андреевна сидит, неестественно выпрямив спину, лицо как у слабоумной. Невольно бросив взгляд на окна — не видел ли кто из соседей, — я накидываю капюшон и бросаюсь обратно в подъезд. Пальцы ловят ключи в кармане, тренькает домофон, мелькают ступени.


Дома закрываю замок на все обороты и сползаю по стене, тяжело дыша. Чудится, будто снаружи вот-вот раздастся топот, и все они ввалятся в квартиру — Вадим, Зинаида, официантка, соседский мальчик. Все, у кого я пробудила плохие воспоминания.


— Я не хотела, — говорю медленно, прижимая руки к груди. — Это не я, это…


Тьма внутри, которой я не могу дать выход, стала такой сильной, что начала воздействовать на окружающих. Это настоящий бред, но только так можно объяснить происходящее. Моя скорбь взывает к чужой и находит отклик в каждом, кто оказывается поблизости. Нельзя выходить наружу, пока не найду решение. Или хотя бы опровержение этой догадке.


Шеф берет трубку после четвертого гудка, и я тихо объясняю, стараясь звучать спокойно:


— Привет, я ужасно простудилась. Не страшно, если возьму больничный? Вроде основное разгребла же, остальное Танька может взять под контроль, там совсем ничего особенного, новых отчетов до конца месяца не предвидится, я просто…


— Тише, тише, не тараторь! — смеется. — Больничный так больничный, имеешь право. Главное, выздоравливай. Мы, конечно, тут продержимся без тебя, но недолго.


— Спасибо, — выдыхаю, нервно запуская пальцы в волосы. — Постараюсь вернуться поскорее. Я очень хочу поскорее.


***


До глубокого вечера я сижу на кровати в позе лотоса, мерно дыша и стараясь очистить разум от мыслей. Это рекомендации наставницы по йоге из какого-то видео на ютубе — она обещала избавление от дурных потоков буквально за одну медитацию. Видимо, мой случай нельзя назвать дурным потоком, потому что скорбь не уходит. Даже больше — обрастает усталостью и раздражением.


Мама звонит в десятом часу, и я вру то же самое: простуда, посижу пока дома. Не надо меня ждать. Приду как только смогу.


Спальня кажется тесной и душной как келья, стены давят со всех сторон. Я никогда не страдала клаустрофобией, но теперь она ложится на шею стальной удавкой и целиком погружает в оторопь. Окончательно разочаровавшись в медитации, я сползаю с постели и плетусь в кухню. Надо было соглашаться на психотерапевта, когда мама предлагала. Это, конечно, едва ли помогло бы, но сейчас такой вариант хотя бы не зудел в подкорке, обещая крошечный шанс на спасение.


Достаю из холодильника кусок сыра, опускаюсь на стул и жую всухомятку, разглядывая темноту сквозь занавески. Четырнадцатый этаж — так легко открыть окно и все прекратить. Вот только есть мама, а она такого не заслужила. Папа ушел сразу после моего рождения, и, хоть мама старается скрывать, я всегда видела, как ей тяжело. Мы слишком зависимы друг от друга: я наполняю ее одинокую жизнь смыслом, а она удерживает меня от падения в пропасть, что развернулась под ногами и с каждой секундой становится глубже.


С утра, выкарабкавшись из липких холодных сновидений, я открываю ноутбук и гуглю способы борьбы с депрессией. Мельтешат номера горячих линий психологической помощи, ссылки на доморощенных инстаграм-специалистов, статьи с советами в духе «измените привычки в еде и лучше высыпайтесь».


Вычитав, что физическая активность может произвести благоприятный эффект, я выполняю целый комплекс упражнений с сайта домашних тренировок — приседания, отжимания, планка, ягодичный мостик. После, взмокшая и запыхавшаяся, лежу на ковре и смутно удивляюсь, что во мне остались какие-то силы на все эти глупости. Видимо, это уже от безысходности. Надо перепробовать все, а иначе так и придется сидеть в четырех стенах.


После обеда, окончательно отказавшись быть рациональной, я подаюсь на эзотерические форумы. Случившемуся точно нельзя подобрать разумное объяснение, значит, и подход нужен соответствующий. Результаты поисков воодушевляют — во многих культурах есть обряды по избавлению от душевных мук или по изгнанию духов, вытягивающих из человека радость.


Через час по полу расставлены зажженные свечи и разложены фотографии. Ежесекундно оглядываясь на монитор, я читаю старославянские заговоры и ужасаюсь собственному отражению в зеркале на стене — тощая, растрепанная, в пропотевшей ночнушке. Как же мало времени понадобилось, чтобы до такого докатиться.


Дальше в ход идут индийские мантры. Дымятся привезенные из отпуска в Турции аромапалочки, играет струнная музыка. Потом темная магия с заклинаниями из оцифрованных древних книг, потом ритуальные танцы вуду и окончательная разбитость.


Упершись спиной в стену, я сижу на полу и теряюсь в прострации. Темнота в груди пульсирует и клокочет, будто насмехаясь. Ничего не помогло. Все напрасно. Костя бы разволновался, увидев меня такой. Начал бы обзванивать знакомых с просьбами посоветовать хорошего врача. В период моей беременности он делал так по любому поводу, иногда вообще на пустом месте.


Тоска берет особенно высокую ноту, и я остервенело кусаю себя за руку до крови, скуля как щенок. Хочется закрыть глаза и забыться, но я знаю: если закрыть, начнутся сны, а это еще хуже.


Случайно улавливаю свое зыбкое отражение в погасшем экране ноутбука и замираю. Лицо черное, от плеч и волос поднимается едва заметный дымок. Машинально сбивая ладонями несуществующее пламя, я подползаю к зеркалу и перевожу дыхание— все в порядке. То есть, конечно, далеко не в порядке, но хотя бы ничего не горит. На всякий случай оглядываюсь на свечи — погашены. Дыму взяться неоткуда.


На тумбочке вибрирует телефон, и я все также, на четвереньках, подбираюсь ближе. Дисплей высвечивает «Вадим», желудок болезненно сжимается.


— Алло?


— Привет, ты как? Шеф говорит, простудилась. Может, занести чего-нибудь?


Долго молчу, подбирая слова. После встречи в кафе я была уверена, что он и на пушечный выстрел ко мне не приблизится.


— Могу в аптеку забежать, — продолжает Вадим. — Тебе же нужны всякие эти противовирусные?


— Нет, — говорю. — У меня все есть.


— Тогда, может, просто в гости зайду? Принесу чего-нибудь к чаю.


Окидываю взглядом учиненный бардак — свечи, скомканные обертки ароматических палочек, смявшийся от танцев ковер, парящая в воздухе пыль.


Тяну:


— Я же простужена. Никаких гостей, заражу еще.


— Может, подъеду тогда к подъезду, спустишься на пару слов? Только оденься потеплее.


— На каких пару слов? Ты что хочешь-то?


Из трубки слышно шум мотора, светофорный писк, тихое бормотание радио.


— Просто… Не знаю даже, я тут думал и думал, — мямлит Вадим. — Я не совсем понял, что там случилось, в кафе, но я погорячился, кажется. Наверное, ты позвала меня на свидание, а я как дурак с этой блузкой, просто она мне в память въелась, и я подумал, что ты назло. А потом подумал, что ты же вообще не знаешь, что она мне въелась, но я же тебе незадолго до этого в офисе про нее говорил, а ты ее потом опять надела, вот я и…


— Вадим, я была в свитере, — перебиваю устало. — Той блузки давно уже нет.


— Значит, другая, — невпопад соглашается он. — Значит, я тем более не прав. Давай подъеду, я как раз тут неподалеку, выйдешь на крыльцо. Просто хочу тебя увидеть. Я так глупо себя повел, надо же как-то загладить.


Жую губу, напряженно размышляя. Второй день безвылазного сидения в четырех стенах — это не так уж долго, но все равно мучительно. Любой повод немного освежиться кажется непреодолимо соблазнительным. К тому же, вполне может оказаться, что я ошиблась. Приняла череду совпадений за какое-то проклятие и загнала себя в клетку. Надо проверить, убедиться. Возможно, все не так уж плохо.


— Хорошо, — говорю наконец. — Но только на минуточку, ладно?


(продолжение в комментариях)

Дубликаты не найдены

CreepyStory

5.1K поста27.3K подписчиков

Добавить пост

Правила сообщества

1. Подпишись на наше сообщество, чтобы не пропустить интересные истории от новых авторов!

2. Правила сообщества в целом идентичны правилам Пикабу:

https://pikabu.ru/information/rules

3. Нетематические посты подлежат переносу в общую ленту.

4. За провокации, флуд политотой и подобное - бан.

5. Неинформативные посты, содержащие видео без текста озвученного рассказа, будут вынесены из сообщества в общую ленту.

6. Прямая реклама ютуб каналов, занимающихся озвучкой страшных историй (крипистори), с призывом подписаться, продвинуть канал, будут вынесены из сообщества в общую ленту.

7. Три нарушения правил сообщества - бан.

8. Уважаемые авторы, размещая текст в постах, пожалуйста, делите его на абзацы. Размещение текста в комментариях - не более трех комментов. Не забывайте указывать ссылки на предыдущие и последующие части ваших произведений. 

Подробнее
Лучшие посты за сегодня
7357

Антидепрессии пост...

4988

Как я купил мотор на велосипед

4359

Подростков пытали в отделе полиции, после того как они попытались снять одного из руководителей в состоянии опьянения. Бутурлино

4108

Могут ли учителя беременеть?

Могут ли учителя беременеть? Женщины, Женский форум, Учитель, Беременность, Маразм, Исследователи форумов
3580

Наблюдение

Наблюдение Матрица, Программирование, Совпадение
3409

Зря спросила

3214

Не в деньгах счастье

3127

Депутат Единой России Красулин заставляет голосовать за партию

2953

О евреях

Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: