18

Ерошкин хутор

Летом Ерошка в деревне. Вместе с папкой приедут к бабушке с дедушкой и гостят. Бывало, все три месяца гостят. Хорошо летом. В хлеву боров и пахнет тёплыми щами. В огороде куры требыхаются пыльные. В малине спелой, крупной червяки.


И Ерошка доволен. Трактор-трелёвщик поедет по просёлку, бегом под мост над старицей. Мост низкий, старый. Сыплется сквозь брёвна прохудившиеся за шиворот, пыльно, страшно, гремят траки наверху. Будто в самой голове гремят.


Везде Ерошка с дедушкой. На рыбалке вечером. Или картошку с погреба поднять. Дедушка добрый. И серьёзный. С ним даже в погреб слазить не страшно.


Но вот дедушка начнёт водку пить. Неделю может пить. И вторую тоже. «Фестивалит» - так бабушка говорит. И тут страшно Ерошке. А отчего непонятно. Дедушка всегда добрый. Но, когда фестивалит, другой совсем. Песни поёт ночью страшным голосом. Во сне поёт.


***


Отца за рукав дёргать среди ночи. Долго дёргать. Устал отец, спит крепко.


- Пап. На хутор поехали, пап. Страшно.


Отец встанет, смотрит исподлобья серьёзно. И идут Ерошка с отцом на берег. Там лодка. А ночь, темно, и озеро неспокойно. Штормит сильно. Отец знает, куда ехать. Наощупь знает, даже среди ночи.


И мчат Ерошка с отцом по ночному гневливому озеру. Перехлёстывает через борт. Сидит Ерошка в носу лодки, на самом дне, в борта вцепившись руками крепко. И ревёт. Отец в корме, с мотором, мокрый весь. Серьёзный. Долго едут. Отцу не страшно. Наверно.


А на следующее утро на хуторе солнце. Дом большой, старинный. Риги, коровники. Пьёт Ерошка молоко парное, корову на пастбище водит. Или сенокос тоже. Стога большие пахучие. Так бы и остаться навсегда.


Потом время шло и уходило куда-то. Ерошка вырос. А дедушка умер неожиданно. Когда фестивалил. И отец плакал, стенал на кухне. Кулаком бил по столу. А Ерошка серьёзный вдруг. Ему не страшно. Больно только. За всё. За всех. Разом.

Ерошкин хутор Barhatvalmonta, Рассказ, Проза, Современная проза

Найдены возможные дубликаты

0

Эээ...

Я это на литовском читал лет 25 назад

Только имя другое было...

раскрыть ветку 4
0

написано было на русском в июле 2014-го

раскрыть ветку 3
0

Перевод, наверное...

раскрыть ветку 2
0
Русский мужик в деревне.
0

Хорошо. Аж сердце защемило.

Похожие посты
36

Пашка

Братьёв-то много нас, клан большой. Да терять кого из них преждевременно до того горше, сил нет никаких на это.

Мы-то своей ровней росли, но за старшими братьями тянулись, было с кого пример брать.

Бабуля моя всё говаривала, вот, де, Пашка-Дракон этот, до чего здоровый, спасу на него нет.


А приезжал-то я редко, от случая. Утягивал город-то, вплетал в свою топкую заботами круговерть. Сейчас жалеть поздно, хоть срок жалости-то не даден ни разу. В деревне споро вести разносятся, ветру не поспеть. Ввечер я прибыл попуткой с Косты, а на следующий день только сел с утра на крылечко засмолить табачку – гля, брательник Паха пешкует улицей ко мне прямиком. Поздоровкались, обнялись крепко, братья всё ж.


- Надолго ли? – спрашивает Пашка.

- Три дня у меня – отвечаю – воскресеньем в обратку.

- Ага. Давай что ли завтра мотанём до дедовой вотчины. Рыбы возьмём как следует, бабуле хоть оставишь в достатке.

- Это дело.


Места заветные, дедами завещанные.


На Шалми мы с Пахой стартанули с Кеври. Там они с отцом, Валеркой Окунем, лодку деревянную, дедовскую ещё, держали последнее время. Горючки меньше палить чтоб. На микробе по лендерской дороге дал крюка, огибая озеро через сопку, и, почитай, на месте. Поставили мотор, сети переложили, бенз, гужон.


А озеро тихое, безветрие. Зеркалит вода недвижимой гладью редкий пух невесомых ватных облаков, замерших в бездонной голубой синеве. Солнце палит, греет волосы на затылке. Пашка сел за мотор, напрямки, через узкий пролив, ушли в острова. К вечеру проставили сетей по проверенным уловистым местам, что знаем оба с детства. Притабанили к Каллио. Пологая скала уходит в воду, обрываясь на непросветную глубину. Сядешь с удочкой у самой кромки, да поглубже поплавок отмерить – место богатое на краснопёрых «лаптей». Сидели, гутарили о дедах, о рыбалках, о жизни, неспешно потягивая пивко. Часа не прошло, натаскали с Пашкой на уху и на печево. Изба рядом, в заливе, что за мыском, дошли на гребях.


Там уж, как ушицу поставили в котелке над костром, расчехлили ноль-семь беленькой. В лесу-то оно как, стопарей не держит никто на заимке, незачем. Выверенной рукой, не дрогнув ни на грамм, сплеснул Пашка в железные кружки по соточке. Звенькнули за приезд, освоили каждый в два полных глотка. Тепло. На душе тепло. Вот не знаю, как точнее сказать. Кому довелось спытать, тот знает без слов. Сидишь с родной душой, трепешь о своём, покой внутри струится. И дышится сполна тебе, и мир ясен и точен, и всё твоё вокруг, для тебя.


Накипь сбросили алюминиевой затёртой ложкой раза три, ушица доспела. Умяли по две полные миски наваристого нектара. Тут уже беседа размеренная неторопливая. Пашка щурит добрым глазом, цедит в кружки по полтишку.


Я помню, смотрел всё на него. Дай Бог, думал про себя, каждому такого брательника.


А время-то на убыль шло беспощадно. Да кабы знать об этом наперёд. Жизнь-то, она своё берёт, тебя не спросив. Порой, как магнитофонная плёнка с бобины, зажёвана скоротечью лет, а то и вовсе вывернута наизнанку. Вот и поди разберись с ней, стервой.


На семь лет старше меня был, брат мой. Покуда я пострелёнком рос, мало общались, понятное дело, интересы-то разные. Когда деда моего хоронили, тогда и сошлись неожиданно близко, так и задружились. То в марте было. Пошли первые оттепели как раз, и дороги, помню, в наледи все, скользко.


Этот март таким же вышел. Шёл Пашка на буханке по зимней дороге. С племяшом, мальцом ехали. На повороте встречку грузовую вертануло взанос. Сказывают, успел Пашка крикнуть: «Спрыгивай!». Племяш-то сиганул на ходу прямо в сугроб, на обочину, успел. Пашка руль вправо, хоть в лес уйти, да куда там. Так грузовик в заносе и накрыл уазик.


Двадцать семь тонн сверху, гружёный шёл. Буханку и располовинило, сплющив. Пока там малец ходу до деревни, шестнадцать километров пешком, за помощью.


Но я верить до конца дней своих буду, что ушёл брат мой быстро. Не дожидаясь её, помощи-то. Ушёл, успев спасти раннюю молодую жизнь, не пожалев своей. Потому, как добряк добряком он был завсегда, таким и останется в памяти.

Показать полностью
33

Интеграция. 3.

Прошло два года размеренной жизни Егорчи на острове после того, как он волею судеб оказался выброшенным из привычного городского окружения. Скорее, привычной уже стала жизнь нынешняя. Неторопливый быт отшельника со временем был отлажен Егорчей до сезонности. Пробами и ошибками, но Егорча уже знал, когда уделить время заготовке припасов на зиму, а когда наоборот лучше отсиживаться возле печи, пережидая суровые непогоды. Летом Егорча валил сушняк, запасая дрова на долгую зиму, осенью промысловил сетями рыбу.


Городские воспоминания по-прежнему врывались во снах, но уже реже и не так болезненно, как поначалу. Уже не приходилось по нескольку раз за ночь просыпаться с криком в холодном поту, упираясь взглядом в низкий дощатый потолок. Хотя Егорча до сих пор помнил первые полгода жизни на острове, когда каждая ночь сквозь тревожный отрывистый сон обволакивалась липким ужасом кошмаров. Хуже всего было не от потерь, повторяющихся во снах. Больнее было от собственных ощущений, заново возвращающихся ситуаций.


***


В тот вечер генеральный директор, пребывая в благостном расположении духа, сделал Егору неожиданный презент.


- Ты у нас, Егор, всё больше и больше по встречам ездишь разного уровня. Я тут подумал, что представительский портфель тебе как раз и не помешает. Вот держи-ка. Это настоящий «Монблан». С таким не стыдно в любую дверь, что называется зайти.

- Ох, спасибо, Даниил Владимирович. Действительно шикарная вещь.

- Вот-вот. Тут места как раз и для бумаг, и для ноута.

- Да. Спасибо Вам, Даниил Владимирович.

- На здоровье, Егор. Владей и добивайся новых успехов на благо компании.


Вечером Егор действительно отправился домой с ноутбуком в портфеле. Имело смысл подбить отчётность к итоговому ежегодному совещанию, а для этого требовалось перелопатить, что называется, кучу цифр. В метро, несмотря на поздний час, было людно, и Егор привычно притулился возле скамейки у самых дверей. Через две станции в вагон ввалилась шумная разномастная компания. И, конечно, нетрезвая. Егор, как правило, старался избегать такого соседства, однако демонстративно переходить на другое место в этот раз отчего-то не решился.


Кроме трёх девчонок лет семнадцати в этой команде, как ни странно, оказались несколько молодых людей, которых никоим образом нельзя было отнести к одной компании. Среди них присутствовала пара представителей типичного дворового быдла в спортивных костюмах с бритыми головами и явный мажор рэперского пошива, в неизменных широких штанах и кепке с длинным козырьком.


За шумом электрички Егор так и не уловил, отчего и когда беседа его попутчиков переросла в явно агрессивную, однако события развивались стремительно. Прямо перед носом у Егора. Один из представителей «гопоты» прямо посередине перегона казалось бы ни с того ни с сего нанёс несколько молниеносных ударов в лицо рэперу в кепке.


Никто из рядом стоящих пассажиров даже не успел как-то среагировать. А скорее и не особо стремился. Кровь с разбитого носа тут же, ещё во время серии последующих ударов, брызнула на белую рэперовскую толстовку и на «Монблан». Егор, очнувшись от лёгкой задумчивости, предпринял поспешную попытку ретироваться, и тут же получил увесистым ботинком в зад.


- Ты-то куда, лошара? – кричало вслед разбушевавшееся быдло. – Быстро сюда, ссыкло, ща тоже выхватишь.


Егор, не оглядываясь, протиснулся между двумя дородными гражданками, полнясь надеждой, что они своими телесами хоть на время задержат преследователя, дав Егору выскочить на следующей станции. Тем временем, остальные участники этой компании кое-как ухватили разбушевавшегося товарища за одежду, не дав ему отоварить ещё кого-нибудь, кто попадётся под руку. Рэпер в кепке непонимающе стоял у вагонных дверей, склонив голову и капая крупными алыми каплями прямо на пол.


Компания вышла на следующей станции. Егор подавленно стоял остаток пути среди пассажиров и старался незаметно оттереть след от ботинка у себя на брюках. И кровь на портфеле. Глаз он не поднимал. Ему было стыдно за себя.


***


Раз в год Егорче приходилось основательно править избушку. В своё время подсказал ему её тот самый дед, у которого Егорча после побега из города приобрёл самое необходимое для своей жизни на острове, включая моторку, снасти и ружьё.


- Смотри, парень. Дело твоё, дело молодое. – сказал Егорче дед тогда, в первый раз. - У каждого в жизни бывает, что бросить всё хочется. Мне-то неведомо от кого и от чего ты бежишь. Заимку прибереги уж, присмотри. Я по возрасту давно тудой не езжу, хотя места вокруг на рыбу знатные. Вроде всё тебе рассказал, что по первости потребоваться может.


Спустя зиму Егорча латал крышу, а через год с великими трудами выправил заметно осевший угол. Одному управляться было тяжело. С местными Егорча хоть и сталкивался, но держался особняком.


Редкая необходимость заключалась в том, что следовало всё же покупать за деньги. Нехитрая одежда, мыло, боеприпас с топливом, соль, спички и прочая необходимая в быту мелочёвка. Часть денег, увезённых из города, была припрятана прямо на острове. Оставалось ещё прилично, где-то миллион сто с копейками.


Последний год Егорче помогал при оказии Пахом, мужик лет пятидесяти пяти, ещё достаточно крепкий. Он время от времени промышлял охотой на медведя, либо промыслом лосося, и потому наведывался на острова частенько, когда моторкой, когда бураном, в зависимости от времени года. Встречались они примерно раз в два месяца, хотя бывало и реже.


Последний раз Пахом пришёл на новом моторе с деревни недели с полторы назад, привёз чаю и патронов к ружью. Пахом частенько привозил кучу полезной мелочи, бывало, Егорча брал что-либо, бывало, отказывался. В любом случае обмен был справедливый, расплачивался он деньгами из своих запасов.


- Здорова, Егорча! Гля, какой агрегат я прикупил!

- Здоров, Пахом. Сколько лошадок?

- Пятьдесят, вот ей-богу. Да для моторки моей самое то, Егорча.

- Согласен, Пахом. Привёз?

- Всё путь путём. Папиросы, патронов. Водки взял. Водку будешь, Егорча? - Пахом расплылся лицом в морщинистой улыбке и подмигнул сразу два раза подряд.

- Спасибо, Пахом. Ты же знаешь, от этого и бежал. Не употребляю я.

- Да знаю, знаю. Чаем-то угостишь?

- Конечно. Пойдём до избы.


К вечеру запалили костёр. Пахом размеренно пригубливал от поллитры, Егорча поддерживал ровное бездымное пламя, подворачивая поленья, и слушал Пахома. Плотно поужинали, сварив привезённой им тушёнки с картошкой. Особо жаден был Егорча до свежего хлеба.


Ближе к ночи Пахом засобирался до своей заимки.


- Ты смотри, паря. Тут недавно Лешего опять видели в лесах. На острова он вряд ли попадёт, но ты, коль зверем промышляешь по осени на материке, будь осторожен всё же.

- Добро, Пахом. Поберегусь.


Вместе вышли на берег. Было темно. Озеро лениво плескалось о прибрежные камни. Пахом сноровисто столкнул свою лодку в воду, широко шагнул два раза по мелководью и привычно, не черпнув голенищем, запрыгнул на нос. Поднял руку в прощальном жесте.


- Лешего уберегись всё-таки, Егорча. Опасен он, говорят.

- Счастливо, Пахом. Спасибо тебе.


Про Лешего Егорче стало известно ещё в прошлом году. Неизвестно с чего у мужика так поехала крыша, вроде и водку он пил не больше и не меньше других. Звали его Женька, женат не был ни разу, так и жил бобылём к своим сорока годам. В одну из ночей пробрался Женька в сельскую школу. За неимением особых ценностей сторожихой там была приставлена бабка Лукерья, которую он и искромсал за ночь топором в мелкое крошево, после чего скрылся в лесах.


Поймать сразу Женьку так и не смогли, вот он и появлялся время от времени, промышляя воровством и разбоем. Неизвестно, как и где он выживал и добывал пропитание. Те, что случайно видели его, хоть и издалека, говорили, что зрелище было отвратным. Заросшее дикое существо, потерявшее человеческий облик. Отсюда и пошло со временем Леший да Леший. В розыске он понятное дело у милиции числился, да где там его искать свистать по лесам, коль на всю округу в восемьдесят километров всего один участковый. Который и то две недели из каждого месяца в исправном запое.


***


Егор долгое время помнил, как он первый раз ушёл в конкретный запой. Было это ещё во время бурной студенческой юности. На третьем курсе Егор по причине неуспеваемости вынужден был отправиться не без помощи родителей в формально оформленный академический отпуск, благодаря человечности и взяточничеству декана.


Проработав от безделья три месяца на заводе, Егор в одну из солнечных пятниц возвращался со смены домой. С весомой получкой во внутреннем кармане куртки. Путь лежал мимо общаги, куда он и завернул пропустить с пацанами по пивку. Пропускали три дня подряд. На четвёртый день Егор проснулся в постели у Майи. Без получки. Майя была с Лахденпохьи и училась курсом младше Егора.


- Майка, сколько времени? – спросил Егор, с трудом открыв глаза.

- Одиннадцать, Егор.

- Чёрт, мне ж на работу. Сегодня что, понедельник уже?

- Вторник, Егор.

- Да ты что? Чёрт, меня же уволят. Я родителям хоть звонил?

- Звонил, звонил. Ты тут что только не делал за эти дни. Мы тебя уже от вахтёрш прятали потом, начиная с воскресенья, когда ты три бутылки водки разбил прямо в пакете на первом этаже.

- Беда, Майка. Ничерта не помню. Что на работе-то говорить?

- Скажешь, что заболел.

- Ты это, Май. Всё, что было между нами тут, это случайно, что ли. Ты не в обиде? Всё нормально?


С завода Егора всё-таки уволили. Расчёт был поводом для следующего загула. Майя с ним больше не разговаривала.


***


Дезертиров Егорча обнаружил в конце сентября, под Банной горой. Это место было на материке, недалеко от острова. По осени Егорча часто делал вылазки на материк в надежде подстрелить чего-нибудь покрупнее из дичи. Укладывал в лодку пару плотных мешков и топор. На гребях пересекал проливы, экономя топливо, прятал моторку в укромной загубине. Зарядив оба ствола, сторожко направлялся от побережья вглубь леса, не спеша поднимаясь по пологому склону к Банной горе. Удачей выпадал сохатый. Правда удача такая была редка. Мясо Егорча коптил на костре за несколько дней и убирал в кадушках в схрон, вырытый загодя подле избушки.


В тот день Егорча несколько раз натыкался на свежие лосиные следы, но идя от озера, оказывался постоянно с наветренной стороны, а в таком случае подобраться на выстрел становилось невозможно.


В распадке, под раскидистыми лапами угрюмой ели и обнаружил Егорча двух мертвяков в камуфляже. Погранцы. Пролежали они, судя по виду, недолго. По возрасту обычные срочники, ну может после первого года службы. «Странно» - подумал Егорча. На самострел не похоже. И, тем не менее, мертвяки валялись, раскинувшись в стороны друг от друга, словно пальнули разом в упор.


Автоматы валялись тут же подле. У первого бойца видимо выпав из рук сразу после выстрела. Второй же сжимал рукоять, так и держа палец на спусковом крючке. Первым делом Егорча аккуратно отложил в сторону оружие. Второй автомат пришлось вытаскивать из сжатых намертво пальцев с помощью ножа.


Прикасаться к белой коже мертвеца Егорча не решился. Едва касаясь, брезгливо проверил карманы. Документов не было. Засаленные «стольники», пара мятых пачек сигарет, зажигалки. В пакете, тут же под елью, Егорча обнаружил заплесневелый хлеб, три банки армейской тушёнки с госзапаса в жестяных банках и без этикеток. Отчего-то постоял с минуту, думая о матерях этих парней. Хоронить не стал. Взвалил на плечо два «АКМа», пошёл, не оглядываясь.


Вернулся Егорча на то же место спустя день, с лопатой и топором. Вырубал ягель с дёрном тут же неподалёку, долго копал старенькой лопатой неподатливую землю. Осилил часа за три неровную яму с полметра глубиной. Осторожно, ухватившись за «берцы», перетащил туда покойников, наспех закидывал землёй. После нарубил с близстоящих елей густого лапника, накидал поверх ямы. Больше в то место Егорча не возвращался, стараясь обходить его заведомо стороной, если случалось проходить мимо Банной горы.


Автоматы были большой удачей. Старенькая двустволка уже давно едва на ладан дышала, а тут такое богатство. Егорча после вечером пересчитал в избе боезапас, прихлёбывая крепкий чай из горячей кружки. Оба магазина были почти полнёхоньки, всего без нескольких выстрелов. Егорча как смог вычистил автоматы, досконально разбирать не решился по незнанию. Один схоронил на чердаке в мешке под слоем песка, что был отсыпан поверх дощатого потолка. Как раз супротив того угла, в котором была зарыта часть городских денег. Со второго сделал пробный выстрел. Автомат был пристрелян, и Егорча остался очень доволен случайными приобретениями.


***


Это была какая-то эйфория. Во-первых, Егору одобрили кредитную карту банка «Русский Стандарт». На пятьдесят тысяч. Во-вторых, он купил пневматику. В магазине на Горьковской. Сразу после частичного обнала карты. Точная копия пистолета «Макаров». Баллоны с газом. Шарики. Как гасить кредит с чудовищными процентами думать не хотелось. Да и было не досуг. Егор сидел на балконе своего второго этажа и не спеша напивался пивом. Вечер пятницы, впереди выходные.


Тем временем внизу, на детской площадке пили бомжи. Двое мужчин и трое женщин. Хотя женщинами их назвать уже было затруднительно. Егор пропустил момент конфликта и выглянул из-за оградки балкона только после истошных криков «прекрасных дам». Бомжи ожесточённо дрались. Егор зарядил «макара», тщательно прицелился и выстрелил. Он успел пальнуть ещё несколько раз, пока бичьё не сообразило, что их расстреливают. И, прекратив потасовку, стало оглядываться по окнам и балконам близстоящих домов. Егор, подсматривал за ними сквозь оградку, сжимая в потной ладони свой «макар». Он был пьян и счастлив.


***


Оставались последние дни осени перед ледоставом. Егорча каждый день отправлялся на материк. Проливами на моторке старался пройти с самого утра. Волна уже была по-осеннему крутобокой, и бывало, к полудню разгонялась на ветру даже в проливах. Брал с собой один из автоматов, небольшой запас еды и почти весь день проводил в поисках добычи. Егорча старался ежедневно менять направления маршрута когда удалялся от берега вглубь лесов.


Ориентироваться приходилось большей частью на ветер, который в последнее время всё чаще уверенно поворачивал на северный и дул не останавливаясь. За последние пару недель Егорча исколесил уже, казалось, округу вдоль и поперёк, однако на сохатого в этом году по осени особой удачи не было. Не попадались.


Вскоре, как начнёт схватывать озеро первой тонкой наледью вдоль берегов, придётся прекращать вылазки на месяц, а то и на полтора, пока не встанет лёд. Вытащить и укрыть надёжно на зиму лодку, перевернув кверху дном в густом прибрежном ельнике от лишних глаз. Перебрать напоследок сети, кольцо к кольцу, и тоже законсервировать до следующей весны. Дел хватит, скучать не придётся. Особенно если взяться за дрова, которых сколько ни коли, а лишний запас никогда не помешает.


Обычно летом Егорча на близлежащих островах выбирал и валил выборочно хорошие смолистые сухостои. Благо сосны в этих местах было достаточно. В ход шёл весь ствол, начиная от веток в костровище на дневную готовку летом и заканчивая необхватными чурками, которые предстояло переколоть поленьями на зиму.


Егорча старался всегда поддерживать приличный запас колотых дров. Хранил под небольшим навесом возле избушки, складывал по завалинкам, благо выпуск крыши был с запасом, чтобы уберегать бревенчатый сруб, проложенный мхом, от частых осенних дождей. В самой избе тоже было удобно хранить поленья под нарами.


Листва уже почти облетела, и Егорча старался во время вылазок на материк углубляться в дремучие ельники. Там было больше шансов остаться незамеченным, несмотря на то, что обзора явно не хватало. Егорча часто останавливался и подолгу стоял неподвижно, вслушиваясь в шум крон над головой и пытаясь уловить сторонние звуки.


В один из таких дней всё начиналось как обычно. С вечера накануне ничего не предвещало затяжного дождя. Егорча привычно соскочил с нар с первыми лучами солнца. Наскоро закипятил котелок на костре, быстро отчаёвничал и отправился на материк. Ветер, хоть и северный, был умеренный.


Пройдя проливами на моторке, Егорча направился чуть севернее Банной горы. Там пологими подножьями уходили вглубь густые ельники, изредка перемежавшиеся светлыми берёзовыми рощами и сосновыми борами на взгорках. Привычно скрадывая шаги в бесшумной поступи, Егорча не спеша уходил всё дальше и дальше, то ступая по ровному ковру из ягеля, то путая ноги по колено в зарослях черничного куста. Неразлучный автомат висел на плече, стволом вперёд, наизготовку.


Наткнувшись через полчаса ходьбы на свежий лосиный помёт, Егорча надолго замер, вслушиваясь. По следам определил направление, и крадучись медленно двинулся по следам. Копыта оставляли глубокие вмятины во мху, цепочка их уходила вперёд, и Егорча изо всех сил напрягал зрение, всматриваясь в чащу.


Ему повезло, что лося он заприметил, находясь на гребне склона и оставаясь с наветренной стороны. Лось неторопливо шёл внизу по распадку, останавливаясь и цепляя время от времени что-то с земли.


Егорча, разом замерев, не дыша, медленно взвёл затвор. До лося было примерно метров шестьдесят, медлить было нельзя ни минуты. Егорча выждал момент, когда лось повернулся к нему широким боком, бесшумно выдохнул и выпустил один за другим три одиночных, целясь сохатому в голову. Лось взметнулся на дыбы и, мотая головой, завалился на правый бок. Егорча, пока до сих пор не веря своей удаче, выпустил вдогонку ещё пяток пуль и бросился вниз по распадку.


Попадание было идеальным. Когда Егорча подбегал к сохатому, тот уже конвульсивно дёргался, находясь в предсмертной агонии. Подойдя ближе, Егорча прицельно добил лося в голову ещё парой выстрелов. Присел тут же, под близстоящей сосной, привалился обессиленно головой к шершавому стволу. Посидеть, успокоить неровное сбивчивое дыхание. Лось был крупным. Уже лежал недвижно, зарывшись мордой в ягель.


С этого момента начиналось самое сложное. Егорча бегом вернулся обратно к лодке, подхватил топор и два мешка. Предстояло разделать тушу и перетаскать мясо в лодку. И чтобы успеть засветло, пока день. Темнеет по осени быстро и разом.


Несмотря на то, что хищников в лесах хватало, Егорча предпочитал всё же на следующий день вернуться и закопать наскоро кости и требуху, чтобы не оставлять лишних следов и не привлекать ненужного ему внимания. После уже дело было за малым. Закоптить мясо на костре и уложить на зиму в укромный схрон.


Обратный путь от лодки Егорча преодолел быстро, почти бегом. Поднявшись на гребень склона, он буквально рухнул на землю, сдерживая шумное дыхание. Внизу, возле подстреленного лося, стоял человек и, осторожно осматриваясь вокруг, как раз смотрел в сторону Егорчи.


Шумно стучало сердце, кровь тугими толчками била в виски. Егорче казалось, что его дыхание было отчётливо слышно даже там, внизу. Осторожно, еле двигаясь, он переполз под укрытие ствола ближайшей сосны. Чуть приподнявшись, с опаской глянул вниз.


Незваный пришелец уже обернулся к подстреленному Егорчей сохатому и исполнял какие-то странные скачки и подпрыгивания вокруг. В правой руке у него было одноствольное охотничье ружьё с перемотанными синей изолентой прикладом и цевьём. В левой руке он сжимал длинный нож лезвием вниз. Егорчу смутило другое. Одежда и волосы.


У странно танцующего внизу мужчины была копна давно не мытых длинных волос, которые были собраны пучками и перевязаны разноцветными тряпками. Одежда его тоже состояла из набора каких-то невнятных лохмотьев. Поверх стёганой фуфайки песочного цвета были навешаны какие-то верёвки с повязанным тряпьем. Сколько ни всматривался Егорча сверху, практическое предназначение всех этих тряпок и лохмотьев на незнакомце осталось для него непонятным.


Тем временем, пришелец отбросил в сторону ружьё и принялся бросаться на поверженного лося с ножом. Выкрикивая что-то нечленораздельное, он падал на тушу плашмя и втыкал нож в бочину и брюхо. Егорча решил, что на этом терпеть спектакль достаточно.


В конце концов внизу если не местный, то попросту какой-то сумасшедший, но уж явно не охотовед и не лесничий. Откуда взяться здесь сумасшедшему он не знал, но сейчас Егорчу больше заботила сохранность его добычи. Высунувшись из-за ствола, он набрал в лёгкие побольше воздуха и, постаравшись придать голосу как можно больше грубости и агрессии, крикнул: «Эй, что творишь? Это мой лось!».


Незнакомец вздрогнул, молниеносно метнулся к лежащему подле ружью. Взвёл курок и безошибочно выстрелил в сторону Егорчи, хотя даже не видел, где конкретно он залёг.


- Женькино мясо! Женька я! Всё Женькино! Лес Женькин! – кричал он, торопливо перезаряжая ружьё.


Егорче вспомнился недавний разговор с Пахомом, и он, аккуратно выглядывая из-за ствола, снял автомат с предохранителя. Всё складывалось к тому, что внизу действительно был Леший. И имя совпадало, и предупреждение Пахома о том, что Лешего снова встречали в окрестностях.


Тем временем Леший, перезарядив своё ружьё, бросился зигзагами вверх по склону, прямо к Егорче.


- Слышь! А ну стой! Стрелять буду! – выкрикнул Егорча из-за дерева, и тотчас жакан из ружья Лешего пропел над головой, отщипнув от ствола кусок коры.

- Женькино! Женька я! Женькино всё! Женька! – кричал Леший. Он необычайно быстро в стремительном прыжке укрылся после выстрела за камнем, и, судя по доносившимся оттуда звукам, в очередной раз перезаряжал ружьё.

- Стой, тебе говорят, придурок! – крикнул Егорча и сделал предупредительный в воздух.


Леший выскочил из укрытия. Рыча и сверкая бешеными глазами, он замысловатыми прыжками в разные стороны неумолимо двигался прямо на Егорчу. Ещё один предупредительный. Уже в сторону Лешего. Расстояние сокращалось.


Егорча перевёл автомат на огонь очередями. Ещё немного и Леший достигнет гребня склона и попросту застрелит его в упор. Впоследствии он вспоминал этот момент и удивлялся, как много пронеслось в его голове мыслей за эти несколько мгновений.


Когда Лешему оставалось не более десяти метров, Егорче не оставалось ничего иного кроме как, выставив автомат из-за дерева, выпустить одну единственную очередь в приближающийся силуэт. Пуль десять. Егорча попал. Автомат с непривычки задрало стволом вверх, но первые пули всё же достигли своей цели.


Леший, взревев, согнулся пополам, и, сделав по инерции пару шагов, упал лицом вниз. Выстрелить в ответ он не успел, хотя находился уже в опасной близости.


Егорча долго лежал с автоматом в руках, пытаясь унять противную мелкую дрожь. Неизвестно сколько прошло времени, прежде чем он поднялся и подошёл к только что убитому им человеку. От Лешего нестерпимо воняло застарелой мочой, нестираной одеждой и псиной. Если это конечно был действительно он.


Ветер усиливался. По небу мчались белые облака. Совсем скоро затянет озеро первым хрупким льдом, отрезав Егорчу на острове от внешнего мира. Оно и к лучшему. К весне следующего года местные всё чаще стали именовать остров Егорчиным.


***

продолжение следует

Показать полностью
169

ООО

Март, 24.

Утро было дождливым. Пиво закончилось. На основании этих фактов решили предпринимательствовать. Зарегистрировали ООО.

Постановили: будем заниматься оптовой торговлей расходными материалами для оргтехники.


Апрель, 5.

Весь день шлёпали печатью по чистым листам формата А4. Набивали руку.

В промежутке сняли офис и наняли двух офисных работников.


Апрель, 6.

Взяли в городе-герое Москва у крупной организации в кредит тридцать картриджей для разных моделей монохромных лазерных принтеров. Складской запас. Заодно сделали себе сайт. Позиционирование на рынке.


Апрель, 7.

Напечатали триста листовок-прайсов. Ходили с ними по городу. Заходили в двери. Выходили из дверей. Активный промо-маркетинг.


Апрель, 8.

У нас купили первый картридж. Бизнес пошёл. Почин и веха.


Май, 13.

Продали все оставшиеся 29 картриджей. Заодно уволили двух офисных работников в рамках рационализаторского подхода к фонду заработной платы. Пора расплачиваться перед московским поставщиком по кредитному договору. Ищем очередной рационализаторский ход для поставщика.


Май, 14.

Пришли к осознанию необходимости нового витка в развитии ООО. Необходимо расширить сферу услуг и заняться заправкой и профилактическим ремонтом картриджей. В рамках глобального расширения компании для сих целей арендовали ремонтный цех. Цех представляет собой чулан 1 на 2 квадратных метра. Также закупили всё необходимое для рециклинга и заправки. Оборудование: станок строгальный немецкий, пылесос хороший немецкий, компрессор тоже иностранный и хороший. Инструментарий: отвёртки 2 штуки, плоскогубцы одна штука.


Май, 15.

Постигаем тонкости ремесла. Безнадёжно испортили несколько взятых на заправку картриджей. Составили акты о списании, поставили взамен новые. Во избежание следующих актов всю ночь читали мануалы по перезаправке.

Заодно обзавелись крышей. Крупной торговой корпорации с развитой службой сервиса уже положено. Законы рынка.


Май, 16.

Бизнес идёт в гору. Взяли одного офисного работника.


Июнь, 16.

Избавились от одного офисного работника. Пора чтить и соблюдать традиции компании в области рационализаторских ходов.


Июнь, 24.

Пора нового витка в развитии ООО. Пришли к осознанию необходимости собственного производства. Помимо продажи, заправки и мелкого ремонта имеет смысл заняться рециклингом. Суть рециклинга в том, чтобы взять «первопроходник» (картридж, отработавший один цикл, незаправлявшийся), заменить в нём минимальное количество комплектующих, упаковать и продать как новый «совместимый» (то есть неоригинальный).

Нашли поставщика комплектующих и коробок.


Июнь, 27.

Всю ночь придумывали собственную торговую марку. Купили коробки и комплектующие. Структурировали цех на ремонтно-производственный. Один квадратный метр на ремонт и заправку, второй квадратный метр на рециклинг. Остаток дня гордились достижениями.


Август, 15.

Продали первый собственноручно «произведённый» картридж. При распаковке образца продукции в офисе клиента над красивым диваном выяснилось, что забыли вставить пробку после засыпки тонера в бункер. В итоге половина ресурса картриджа оказалась на диване клиента. Случай был занесён в анналы компании под названием «редкий случай позорняка». Per aspera ad astra. Воистину.


Октябрь, 3.

ООО растёт и развивается. Ввели во внутреннее обращение производственную награду «Орден Чёрной Козявки». Трёх степеней. Присудили себе по первой. Рукоплескали и брызгали шампанским.

В цех страшно заходить. Стены, пол и потолок черные. Это от тонера. Производственные нюансы. Наши арендодатели совершенно нечуткие люди. Далёкие от производства. Смотрят на нас с подозрением.


Декабрь, 29.

В силу нехватки производственных площадей под непрерывное и динамичное развитие компании приняли решение о смене арендодателя. У нового арендодателя много площадей и аренда в пять раз меньше. И на то, какого цвета у него будут пол, потолок и стены, ему тоже насрать. Вот это деловой подход. Уважаем адекватных людей.


Декабрь, 31.

Переезжали на новые площади. Пятый этаж заводского корпуса. Лифт не работает. Посовещавшись, привлекли стороннюю помощь собственных рук и ног. Втащили на (чёрт его суку побери) пятый этаж оборудование, инструментарий, комплектующие, расходные, мебель и оргтехнику.

После обнаружили получасовую готовность до Нового Года. По сему поводу приобрели 6 бутылок брюта. Пили за динамику, фееричность, успех и перспективы.


Январь, 10.

Отопления нет. Тем не менее, ударными темпами отлаженное на новом месте производство работает без перебоев и на полную мощность. 2 картриджа в сутки.


Февраль, 2.

Приняли на работу в цех сборки нового технического специалиста. Кадры решают всё.


Февраль, 3.

Инженерно-технический совет компании разработал уникальное оборудование для рециклинга БЗУ-1-М (будка заправочная универсальная, модификация один).


Февраль, 4.

Собирали БЗУ-1-М. Сломали дрель и засрали пол опилками. Инженерия и практика. Трудовые будни.


Март, 3.

Приняли на работу бухгалтера и секретаря.


Март, 26.

В рамках необходимости пополнения инвентарного арсенала приобрели клеевой пистолет для технологичной запаковки готовой продукции в пакеты и коробки. Функционирует посредством плавки п/э карандашей в горячую консистенцию, приклеивает мгновенно. Опробировали. Приклеили колонки к монитору, стакан к полу и мышь секретаря к столу. Годится.


Апрель, 14.

Перестали покупать готовые коробки. Покупаем картон по дешёвке за углом и вырезаем коробки сами. Непрерывное развитие и рационализаторство – наш императив.


Май, 20.

Избавились от бухгалтера. По-прежнему чтим корпоративные традиции. Да и отчётность сдана.


P.S.

Через два года контора разрослась и стала лучшей сервисной компанией в городе. Основатели разъехались по иным весям - осваивать новые просторы. Но они помнят. Помнят и «редкие случаи позорняка» и многое другое. То, что было движимо сердцами юности. И то, что согревает воспоминаниями сердца зрелости.

Показать полностью
63

Ванька

Первая учительница. Её звали Марина Петровна. Школа-новостройка, только что открылась и находилась в другом конце микрорайона. Осень в тот год наступила неожиданно рано. Первые заморозки резко сменили длившиеся до этого затяжные дожди. Тротуары и дорожки превратились в сплошной гололёд, а до первого снега было ещё далеко.


Димон так никогда и не смог себе объяснить, по какой причине к нему пристал этот третьеклассник. Скорее всего, ему просто нравилось доказывать свою силу самому себе на более слабых. Он был белобрысый и короткостриженый. Димон называл его «Лысик». Лысик почему-то всё время пытался подловить кого-либо из первоклашек. Толкнуть или подножку сделать. Так, чтоб никто из взрослых не видел.


В тот день Димон вышел из школы после уроков вместе с Ванькой. Вышли за школьный забор по направлению к дому. Болтали о чём-то. Лысик неожиданно догнал их сзади и толкнул Димона в спину. Димон поскользнулся на льду и упал, больно ударившись плечом. А Ванька вдруг скинул с плеч ранец и с размаху двинул им Лысику в живот. Тут же подскочил и толкнул его изо всей силы. Теперь уже Лысик от неожиданности растянулся на осеннем льду прямо посреди пешеходной дорожки.


- Отстань от него! – громко крикнул Ванька. – Слышишь! Чего тебе надо? Дяденька! Дяденька, помогите! Он к нам пристаёт! – кричал Ванька идущему вдалеке дядьке.


Лысик неловко поднялся и побежал прочь. С тех пор Димон с Ванькой всегда ходили вместе.


Во дворе у Ваньки была установлена большая железная горка. В других дворах таких не было. Ванькина мама умерла давно. Он ещё в садик ходил тогда. Димону было страшно слушать об этом, но Ванька рассказывал об этом просто. Простыми словами. Из этих слов будто тянуло острой злой болью. До конца так и не выплаканных слёз.


У Ваньки была младшая сестра. На год его младше. Димон часто приходил к Ваньке в гости. Помогал по урокам. Делали вместе. Потом гуляли. Тоже вместе. Ваньке сложно приходилось. Отцу не хватало времени ни на него, ни на сестру его.


В пятом классе родители перевели Димона в другую школу. Открылась новая, поближе к дому. Какое-то время ещё Димон с Ванькой ходили друг к другу в гости. Наверное, потом появились свои новые дворовые компании у каждого. Уже и не вспомнить точно.


В девятом классе Димон попробовал вино. То есть даже не вино, а винный напиток. Был такой, «Летний сад» назывался. Вроде восемнадцать градусов. Сейчас и не упомнить уже. Димон напился до изумления и блевал в подъезде, под лестницей на пол. Девчонка Женя дала ему свой носовой платок. Такой, с розовой оборкой кружевной по краям. Девчонка Женя тусовалась тогда в одной компании с Димоном. Он любил её. Вроде бы. Сейчас и не упомнить уже точно.


Учитель физкультуры, Леонид Васильевич, на следующий день после того вечера подошёл к Димону. Физкультура как раз была первым уроком.


- Иди ка ты, дружок домой что ли. – сказал Леонид Васильевич. – А то ты совсем плох, как я погляжу.

- Спасибо, Леонид Васильевич.


Может быть, года два прошло потом. Или три. Менялись друзья-приятели у Димона. Исчез с прилавков винный напиток «Летний сад». Да и не блевалось больше ни разу после того памятного случая.


В один из вечеров к Димону с парнями заглянул один из их общих приятелей. Андрейка Феникс. Искали где выпить. Почти каждый вечер искали почему-то. Делать-то нечего толком.


- Пошли, ребзя к почану одному заглянем на огонёк – сказал Феникс. – У него верняк посидеть можно, если скинемся чутка.

- А что такое?

- Да у него вообще без проблем с этим. Батя алкоголик. Вчера зависли там, набухались. После батя его пришёл, посмотрел на всё это безобразие и сам с нами нарепался как следует.


Феникс радостно заржал. Согласились. Димон тоже пошёл. Так он опять встретился с Ванькой.


- Димон! Сколько лет, сколько зим! Парни, обувь не снимайте. У меня, сами видите, какой бардак. Так и живём, блять. – Ванька был пьян.


Он так и жил с сестрой и отцом в трёхкомнатной квартире. В которую когда-то они с Димоном приходили первоклашками после школы делать уроки.


Батя у Ваньки умер через неделю. Пришёл пьяный как обычно. Ванька с парнями сидел и квасил на кухне. Сестра его давно уже предусмотрительно врезала замок в дверь своей комнаты. Она к тому времени училась в ПТУ. На бухгалтера-кассира. Ванькин батя упал лицом прямо в диван и вырубился. Так и умер во сне, захлебнувшись во рвоте своей.


Ванька плакал. Потом, парни рассказывали, стал пить ещё больше. Работал грузчиком в магазине. Димон не ходил к Ваньке пьянствовать. Может быть даже потому, что помнил их первую учительницу, Марину Петровну. И то, как они с Ванькой делали вместе уроки. Большая железная горка так и стояла во дворе. Димон несколько раз проходил мимо случайно вечерами. Свет в окне на втором этаже, у Ваньки на кухне, горел всегда. Бывало, оттуда даже слышались крики и шум очередного пьяного дебоша.


Где-то через три года Ванька сам позвонил Димону. Как-то разыскал номер. Может через старых общих знакомых. Димон к тому времени уже закончил учиться в университете.


- Димон, привет. Это я, Ванька.

- Алё, какой Ванька?

- Ну я, Димон. Марину Петровну помнишь? Первый класс наш?

- А, Ванька, привет. Как ты?

- Я это… Димон. Мне Феникс номер дал твоей трубки. Мне помощь нужна.

- А что, какие дела?

- Димон, я это… Слышал, что ты помочь можешь в вопросе. У меня тут квартиру хотят отнять. Приезжают, прессуют. Чтоб бумаги подписал. Я слышал, что ты при делах там. В этих кругах.

- Я понял, Ванька. Не по телефону.

- Сможешь помочь, Димон?

- Я заеду вечером. Давай.


Димон не обманул. Заехал. Как он и ожидал, Ванька бухал. Видимо все эти годы только этим и занимался. И работал грузчиком в магазине. Потому и дождался прихода тех, которые промышляли поиском такого рода пассажиров. В тот раз Димон действительно смог помочь Ваньке. Как когда-то с домашкой в первом классе.


Димон отзвонил паре знакомых шустрил, которые тёрлись с «карловскими». Он знал, что именно эта бригада как раз и отжимала хаты у синяков. Попросил свести его со Змеем. Змей был приблатнённым, имел по малолетке пару ходок. На тыльной стороне ладони, примерно между большим и указательным пальцами на каждой руке у него были татуировки свастики, обрамлённой в круг. На шее татуировка за убийство. Он когда-то встречался с сестрой Димона. Выслушав весь расклад, Змей по старой памяти согласился побазарить со старшими. Ваньку оставили в покое. Видимо хватало и других пассажиров.


Потом Димон уехал в другой город. Давно это было. Сейчас и не упомнить уже точно.


С тех пор прошло уже больше десяти лет. И сейчас Димон стоит в том самом дворе. У Ваньки. Возле большой железной горки. Которая уже на самом деле и не такая уж большая, какой казалась, когда они с Ванькой были в первом классе.


Димон смотрит на освещённое окно Ванькиной кухни. И не решается зайти в подъезд и позвонить в дверь. Димон вспоминает их с Ванькой первую учительницу Марину Петровну и их с Ванькой первый класс. То время, ту точку отсчёта, начиная с которой всё могло бы быть совершенно иначе.

Ванька Barhatvalmonta, Рассказ, Проза, Современная проза, Длиннопост
Показать полностью 1
38

Ведьмино семя

С раннего утра двор гудел точно встревоженный улей. Соседи, ожидая запаздывающего участкового, кучковались стайками и обсуждали тревожные события минувшей ночи.


- Это всё Томка, мать её. Она, больше некому.

- Всё Господь не приберёт её, ведьму старую.

- Да куда ей к Господю-то? Прямая дорога в ад.


Где-то в половину четвёртого, когда предрассветные сумерки ещё сквозили зябкой прохладой и липкий туман оседал мелкими каплями на оконных стёклах, ночную тишь всполошил истошный крик. В квартире Кольки-бобыля, на втором этаже скосоёбленной от времени деревянной двухэтажки что-то грохнуло пару раз так, что осыпалась с потолка штукатурка на первом, у Конопаткиных.


Старенький дом, пропахший мышами и хозяйственным мылом, давно уж дышал на ладан, а сквозь заклеенные обоинами щели в перекрытиях звуки доносились явственно, как из соседней комнаты. Подскочившие среди ночи Игорь со Светкой Конопаткины ещё было услышали какое-то сдавленное булькающее хрипенье наверху, в Колькиной квартире. Но давешняя тишина тут же объяла дом, точно ничего и не было.


- Игорь, что это?

- Колька пил вчера, не помнишь?

- Да вроде трезвый был на удивление, вечером видела его.

- Наподдал что ли на ночь глядя? Пойду, постучусь к нему, что ли.

- Да брось. Успокоился вроде.


Светка с Игорем ещё прислушались, но наверху было тихо. Не иначе Колян усугубил после смены на сон грядущий, а посреди ночи, приспичив по нужде, вписался спьяну в шифоньер.


Ранним утром субботы Игорь, не стерпев, поднялся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, толкнулся в обшарпанную дерматиновую дверь Колькиной квартиры.


- Колян, ты как? Жив хоть?


Незапертая дверь поддалась вовнутрь, скрипя заржавленными петлями. Так и есть. Платяной шкаф в комнате, напротив входа в квартиру, валялся на полу, распластавшись распахнутыми треснутыми дверцами. Игорь сделал два шага в коридорных потёмках, глянул налево, в кухню, и замер в ужасе, зажав рот, чтоб не крикнуть.


Колян лежал на полу с нелепой гримасой немого ужаса, исказившей его лицо. Из груди его торчала окровавленная ножка перевёрнутой вверх дном табуретки, на которую он, судя по всему, и напоролся в падении. Но странным было то, что руки его были вытянуты вперёд, точно он шагал назад, словно вытянув их и защищаясь от кого-то. Намертво сжатые кулаки с побелевшими пальцами. Сжатые так, что ногти впечатались в ладони.


И глаза. Широко распахнутые глаза Коляна смотрели в потолок, и в них застыл липкий, леденящий кровь страх. Отступая обратно в коридор, Игорь заприметил, что ножка табуретки, та самая, на которую и напоролся Колян, была сплюснута на конце, будто её предварительно замяли чем-то тяжёлым. Одна единственная из четырёх, отчего и прошила Коляна насквозь под весом его собственного тела.


Всгомонив первым делом соседей, Игорь дозвонился до участкового и дрожащим голосом изложил увиденное.


- Хрен пойми что такое, Палыч. Ты уж поторопись. Врачей вызывать бесполезно. Сам разберёшься, что там дальше делать.

- Ну, дела. Сперва Березины, теперь вот Колька. Что у вас творится такое?


Участковому, Сергею Палычу пылить из городка в район минут сорок, но прошло уже полтора часа, а его всё не было. Вездесущая ребятня мигом разнесла новость по улице, и во двор двухэтажки уже собралось словоохотов. На Тамару Петровну, Колькину соседку по лестничной площадке, грешили неспроста.


- Ведьма она. Как есть ведьма. Сиднем дома сидит день-деньской, проклятия бормочет, карга старая.

- Да откуда ты знаешь?

- Да как же нет-то? Ты вот глянь, глянь. Вон, смотри она в окне.


На втором этаже, сквозь мутное, давным-давно не мытое оконное стекло действительно маячило безучастное лицо Тамары Петровны. Вот она вглядывается в мельтешение на дворе, скользит глазами в разные стороны, как вдруг испещрённое глубокими морщинами лицо её судорожно дёргается, сухие плотно сжатые губы кривятся в оскале и Тамара Петровна начинает бормотать. Из-за закрытого окна не слышно слов, но от этого ещё страшнее смотреть на неё снизу.


- Во. Опять понесло её. Когда уж сдохнет?

- Не смотри на неё, не смотри.


***


Тамара Петровна жила тут давно, и к ней со временем привыкли и старались её не замечать. Старушка была со странностями. Ходить она - не ходила, колесила по своей квартирке на инвалидном кресле, катаясь от окна к окну и оглядывая сквозь мутные стёкла окрестности. Пару раз в неделю к ней заезжала дочка, когда одна, когда с внучкой лет восьми – они жили в городке, неподалёку. Привозила продуктов, готовила, наскоро убиралась в квартире. Изредка выкатывала коляску с Тамарой Петровной во двор – проветриться у крыльца. В ответ на приветствия соседей Тамара Петровна отвечала вежливым наклоном головы, но разговаривала она всё меньше. Раньше, давно, казалось неохотно, но поддерживала разговор односложными фразами. Но потом, с годами, большей частью лишь смотрела пристально сквозь толстые стёкла очков в роговой оправе на соседей и молчала. Никто уже не помнил, когда она начала бормотать.


Происходило это всегда внезапно и оттого ещё более пугающе. Лицо Тамары Петровны начинало подёргиваться, взгляд становился колючим, отстранённым, губы внезапно кривились в злобной усмешке. Странные непонятные слова скороговоркой неслись из её рта. Плотно сжав зубы, она пристально смотрела прямо перед собой и бормотала сперва какую-то невнятную тарабарщину, ровным размеренным тоном. Постепенно в говоре её начинали проскальзывать адресованные кому-то затейливые проклятия, потом всё это перемежалось чудовищно слепленной отборной бранью. Голос её повышался, переходя на нервные выкрики, и внезапно всё обрывалось с истеричным взвизгом. Тамара Петровна умолкала и безучастно смотрела перед собой. Казалось, она даже не понимала и не помнила, что только что с ней было. Самое жуткое, если в момент приступа она останавливала свой взор на ком-либо, и тогда казалось, что слова её адресованы именно тому, на кого она смотрела.


Несколько раз жильцы дома пытались завести разговор об этом прогрессирующем помешательстве Тамары Петровны с её дочкой, но та лишь отмахивалась. Дескать, никому не мешает, сидит тихо у себя в квартире, пусть себе бормочет в маразме.


***


Больше всех Тамара Петровна досаждала пожилой чете Березиных. Они жили как раз под ней, на первом этаже, напротив Конопаткиных. Владимир Сергеевич и Людмила Марковна. Они-то, Березины и нажаловались крайний раз, поднявшись в квартиру Тамары Петровны во время очередного визита её дочери. Пользуясь случаем, пока Тамара Петровна сидела с внучкой Машей в комнате, Березины вполголоса выговаривали её дочке, Татьяне, стоя на лестничной клетке, перед дверью.


- Таня, ты бы подумала всё же мать-то определить в лечебницу. Нездорова она у тебя. Ночью не спит, бормочет, скрипит у себя полами, нам всё слышно.

- Людмила Марковна, я всё понимаю, мне-то что делать? Я с дочкой одна, в городе, в однушке ютимся.

- Ну, есть же лечебницы какие-нибудь государственные. Ты узнай, Таня. Володя за последний месяц уже три раза стояк чистил. Мать твоя спускает сверху не пойми что в него. Солома какая-то, тряпки старые. А у нас говно всплывает потом в туалете.

- Хорошо, я подумаю.

- Ты уж подумай, Танечка. Ведь не ровен час, и дом спалить может. Мало ли что ещё. Квартиру материну мы выкупить можем у тебя, нам невестку заселить бы как раз.


Людмила Марковна сокрушённо покачала головой, собираясь что-то ещё добавить, как вдруг Владимир Сергеевич незаметно ткнул супругу локтем. Чуть задев дверной косяк колесом, в коридор выкатилась коляска. Тамара Петровна внимательно посмотрела на соседей. Уголки её губ стремительно поехали вниз, обнажая редкие верхние зубы. Она наклонилась вперёд, вытянула в направлении соседей правую руку.


«Дыр шыр пустой трёп жизнь пустая дырки головы ваши дырявые черти чертилы сожжённые заживо черви в аду в потрохах твоих настоебавшие вода водяная войдёт вместо воздуха войдёт останется жилищем квартирой последней выстраданной» - вперив немигающий взгляд в Березиных, начала скороговоркой Тамара Петровна.


Владимир Сергеевич с Людмилой Марковной застыли на пороге в немом молчании не в силах оторвать взгляда от Тамары Петровны.


- Всё, всё, давайте, поговорим после – засуетилась Татьяна и, поворачиваясь к разошедшейся матери, поспешно прикрыла дверь в квартиру.


***


Последний раз Игорь Конопаткин сидел с Коляном за выпивкой с неделю назад, в пятницу вечером. После смены заскочили в пивную за проходной, наершили. Заканчивали уже во дворе, на скамейке, прихватив по пути пару бутылок водки догнаться. Жена у Коляна свинтила к хахалю года два как назад, с тех пор он и холостяковал, не забывая хорошенько приложиться к поллитре после заводской смены.


В тот раз Колян пил жадно, словно стремясь забыться, вдыхал разом по полстакана без закуси. Под занавес вечера его прилично развезло. Глянув невзначай на зажегшийся в квартире Тамары Петровны жёлтый ламповый свет в кухонном окне, Колян вдруг цепко схватил Игоря за руку и приблизил своё лицо почти вплотную, переходя на хриплый шёпот.


- Она приходит, Игорь. Приходит каждую ночь под дверь моей квартиры. Когда все уже спят, я слышу, я всё слышу. Сперва скрипнут под осторожными шагами половицы.

- Она ж на коляске, Колян.

- Хрен. Она ходит. Точно тебе говорю. Зачем скрывает это, не знаю. Медленными осторожными шагами она подходит к моей двери. Сначала начинает скрестись ногтями в обивку. Потом всё настойчивее царапает косяк. Медленно царапает. Так, что кровь стынет в жилах. Без разницы, сколько б я ни выпил накануне.

- Да не может быть, Колян. Тебе спьяну наверно мерещится всё это. Белка у тебя.

- Да какая белка, Игорюха? Что, я себя не знаю что ли? А потом она начинает говорить. Тихим свистящим шёпотом, так, чтоб никому не было слышно. Кроме меня. Она говорит и говорит, прямо в дверную щель. Но я ссу подойти к двери, Игорёк. Не то, чтобы открыть её. Я забиваюсь в дальний угол комнаты, на диван, подальше от входа, и трясусь там от дрожи, не знаю, сколько времени, пока она не уходит.

- А что говорит-то она, Колян? Понятно хоть?

- Да несёт как обычно чёрт-те что. Про осиновый кол в груди что-то. Но, знаешь, я чувствую, что рано или поздно она ко мне войдёт, как бы я ни запирался на ночь. Она отомстит мне, Игорь. Как пить дать отомстит.

- Да за что, Колян? Что ты ей сделал? Живёшь себе спокойно, никого не трогаешь.

- Тронул. Дочку я её, Таньку, распечатал, да бросил. Давно, правда, было. Вы со Светкой тогда ещё не переехали к нам сюда.

- Так что же, малая её твоя что ли?

- Танькина-то? Нет. Я уж не знаю, кто её потом обрюхатил. Все они ведьмино семя. Что у Томки мужика не было никогда, не пойми - от кого родила. Что Танька - одна живёт с дочкой своей.


В тот раз Игорь Коляну не поверил. Мало ли что спьяну может примерещиться. А потом и вовсе забылось. Да ещё этот случай с Березиными. Людмилу Марковну с Владимиром Сергеевичем обнаружили месяц назад, в водохранилище. Отправились за торфом для грядок и так и не вернулись. Непонятно каким образом при тихой погоде перевернулась их дюралевая вёсельная лодка, но выплыть они не смогли. Участковый, Сергей Палыч, после рассказывал, что когда Березиных достали из воды, руки их оказались спутаны верёвкой, припасённой перевязывать мешки. Видать, так вместе и ушли на дно.


***


Ходить к бабушке Томе в гости Маше нравилось. В маленькой квартирке на втором этаже деревянного дома тут и там ютилась масса интересных поделок. Больше всего бабушка любила мастерить куклы. Делала она их из всего, что угодно. Сколько Маша помнила бабушку, с самого раннего детства, руки её постоянно находились в движении. Даже если она просто сидела в своём кресле с колёсами, то руки её постоянно что-то словно перебирали тонкими скрюченными пальцами. Потом, когда Маша подросла, рукодельничать стали вдвоём. Бабушка была немногословна, больше смотрела ласково на Машу из-за толстых стёкол очков. Иногда осторожно брала из Машиных рук очередную заготовку и показывала, как быстро можно придать человеческие очертания будущей кукле. Стоило только перетянуть верёвочкой скрученные отрезки разных тряпочек, как получалось туловище со смешно торчащими руками и ногами.


Ещё у бабушки было несколько красивых соломенных чучел. Они их сделали вместе. И сами сшили для них игрушечную одежду. А уж если Маша брала к бабушке в гости из дому упаковку цветного пластилина, то было совсем интересно. Быстрые бабушкины пальцы вылепливали разные фигурки людей и животных до того похоже, что Маша потом их аккуратно складывала в коробочку, чтобы не помялись и с ними можно было ещё поиграть дома. Правда, если Маша предпочитала брать разноцветные кусочки для лепки, то бабушка почему-то смешивала и скатывала разные цвета до тех пор, пока кусок пластилина не становился одинаково тёмно-серым.


Несмотря на то, что бабушка была уже старенькая, она тоже любила играть с куклами. Один раз, придя к ней в гости, Маша увидела, что два недавно сделанных ими чучелка купаются в небольшой алюминиевой кастрюльке. Это были одинаковые фигурки. Для них Маша с бабушкой сшили из красивых тряпочек одинаковые рубашечки без пуговиц, а потом штанишки для одной и юбочку для другой. Бабушка соединила их руки вместе, связав за запястья верёвочкой, будто это дружат мальчик с девочкой. Ну, или как будто они жених и невеста.


В тот раз Маша с бабушкой как обычно сидели в комнате, когда в дверь кто-то постучал. Это были соседи снизу. Они о чём-то тихо разговаривали с мамой, стоя в дверях. Бабушка Тома вдруг протянула руку, взяла со стола тяжёлые железные ножницы и опустила их в кастрюльку. Ножницы легли поверх двух плавающих кукол жениха с невестой, что держались за руки, связанные одной верёвочкой. И притопили их до самого дна. А потом бабушка повернулась на своём кресле и медленно покатилась в коридор. Там с ней случился очередной приступ.


«Бабушка заговаривается. Старенькая совсем» - так объяснила мама непонятное бабушкино поведение.


***


- Мам, а когда мы уже к бабушке поедем?

- Маша, бабушка в больнице, к ней нельзя.

- Она заболела?

- Да, дочка, заболела.

- А когда выздоровеет? Поехали к ней в больницу тогда. Я покажу ей новую куклу, которую сделала.

- В больницу нельзя, Маша, к бабушке не пустят. Она тяжело заболела.


Татьяна вторую неделю подряд отнекивалась от Машиных расспросов про бабушку, не в силах сказать ей правду. Мама скончалась во сне, и хорошо, что Таня приехала в тот раз к ней одна, без Маши. Тамара Петровна мирно покоилась на своей кровати, закрыв глаза и вытянув сухие руки. Скромные похороны, тем не менее, тоже обошлись в копеечку. Покупателей на мамину квартиру, после того как утонули Березины, пока более не отыскалось.


***


Последний раз Маша была у бабушки Томы две недели назад. Тогда и приключилось странное. Мама гремела посудой на кухне. Сварит борщ, и можно будет обедать. Маша, как обычно, тараторила без умолку, торопясь рассказать бабушке Томе последние новости.


«И представляешь, ба, Славка, этот дурак из двадцать седьмой квартиры, вчера опять прицепился. Я гуляла во дворе, а он подошёл вдруг и, ни с того, ни с сего толкнул меня прямо в спину. Я упала, да так, что синяк на ноге, вон какой».


Бабушка Тома по своему обыкновению молчаливо щурилась сквозь очки, мелко кивала.


«Вот как его наказать в ответ, Славку этого? Толкнуть мне силы не хватит, а маме ябедничать я не хочу, она всё равно на работе допоздна».


Ловкие бабушкины пальцы лепили тем временем из тёмно-серого пластилина двух человечков. Одного побольше, другого поменьше.


- Ба, а где жених с невестой? – спросила вдруг Маша. – Те, что плавали?

- Утопли.

- Как утопли, бабушка?

- Совсем.


Неожиданно бабушка, вытянув руку, обняла Машу за плечи, притянула к себе. Бабушкины глаза были близко-близко, Маша увидела, как в тёмных зрачках её пробегают быстрые жёлтые искорки. И бабушка заговорила.


«Вуглускр жмыхом засевает поле поле вспевает живёт семя от семени вдаль и вперёд выплюнет жизни выплюнет семя семя твоё как моё от семени прочь юродивых руки и вон в чистилище чадить злоебенно» - бабушкины глаза всё ближе и ближе, Маша вдруг почувствовала, как враз ослабли её ноги. Бабушка Тома ухватила её крепко за голову, цепкие тонкие пальцы перебирали волосы. И жёлтые быстрые искорки уже мелькали в Машиных глазах, как вдруг всё закончилось.


Бабушка отпустила Машу и, взяв с коленей серого пластилинового человечка, того, что поменьше, протянула ей.


- Это мне, ба?


Бабушка кивнула, вытащила спичку из коробка, ножницами срезала наискосок серную коричневую головку. А потом медленно воткнула спичку в спину второму слепленному ею человечку. Так, что острый спичечный кончик насквозь вылез из груди. Склонившись ниже, бабушка забормотала, глядя на фигурку.


«Кол твой осиновый елдак вагины враг непрошенный гость вернись обратно потроха липким ужасом склей в блевотину дней пустых не вернувшихся пропавших в геенне блядской желчной твоей выйди вон насквозь насовсем»


- Маша, вези бабушку обедать – раздался с кухни мамин голос.


***


Мама на работе, придёт только в семь вечера. Вернувшись с продлёнки, Маша поужинала и села готовить оставшиеся уроки на завтра. На столе перед ней стоял маленький пластилиновый человечек, последний бабушкин подарок. Вчера мама рассказала, что бабушки больше нет. Держа человечка в руках, Маша тихонько заплакала, вспоминая бабушку. Теперь они с мамой остались вдвоём.


Жёлтые искорки побежали в Машиных глазах неожиданно. Вот они танцуют и сверкают, и пластилиновый человечек в Машиных руках словно корчится от этого танца. Маше почудилось, будто внутри головы её шепчет странные слова тихий шелестящий голос.


«Боль за боль нога к ноге обида за обиду день ночь плачь боль за боль» - взяв со стола одну из счётных палочек, разложенных для домашнего задания по арифметике, Маша медленно проткнула ей ступню пластилинового человечка. И голос тут же утих, и искорки исчезли.


***


- Скорее снимай! Да приподними ты его! Аккуратно.

- Ногу, ногу держи! Тащи в машину его. Надо скорей в больницу.

- Это ж надо было умудриться так ногу пропороть. Смотри-ка насквозь. Кровищи-то.

- Хорошо, мы подоспели. Этак самому и не выбраться ведь, вниз головой-то.


Славка корчился и кричал. Он-то думал, что перемахнёт через изгородь с разбегу. Двор огородили недавно. Чёрный железный забор, в полтора метра высотой, с острыми треугольными навершиями в виде наконечников копий. Славка и перемахнул. Но зацепился шнурками правого кроссовка, руки сорвались, и он ухнул головой вниз. Под весом собственного тела повис вдоль забора, насадившись правой ступнёй на острый наконечник.


Когда двое случайно подоспевших мужиков снимали его с забора, Славка, корчась от боли, сквозь слёзы увидел в окне второго этажа эту дуру Машку. Она смотрела на него и усмехалась.

Ведьмино семя Barhatvalmonta, Рассказ, Проза, Современная проза, Длиннопост
Показать полностью 1
449

Молодой Хозяин

Хозяев у собаки, сколько она помнила, всё время было два. Первый это Тот, что Всегда. И второй - Молодой Хозяин.


Первый принёс собаку давным-давно тёплым копошащимся комочком у себя за пазухой. Достал в больших ладонях и аккуратно опустил на пол около тёплой печки, уютно постреливающей время от времени у себя внутри жаркими угольями.


Собака осторожно потыкалась носом вокруг и нашла блюдце с молоком. Блюдце тоже поставили большие ладони Хозяина, который Всегда. Так собака и росла рядом с ним день за днём. Радостно тявкала, лёжа около печки, на его грузные шаги в сенях, благодарно касалась влажным носом протянутых ладоней, внимательно прислушивалась к его неспешному говору.


Время, казалось, летело незаметно, и уже вскоре собака сопровождала того, что Всегда, повсюду. Выводила затейливыми цепочками следов вязь многосложного собачьего орнамента вдоль пути Хозяина. И внимательно заглядывала умными глазами, улавливая тончайшие интонации ежедневных разговоров, которыми Хозяин сопровождал их общие дела. Собака научилась распознавать по одинаковым словам, когда Хозяин звал её вечером идти ставить сети. Это был маленький каждодневный праздник. Можно было сидеть на переднем сиденье, пригнув уши от встречного ветра назад, пока собака с Хозяином на моторке пересекали озеро проливами, а после жадно впитывать носом манящие лесные запахи. Запахи дичи.


И также утром, когда нужно было сети снимать. Потом собака лежала возле вешалов, пока Хозяин выпутывал рыбу, и клацала пастью на комаров. Это если безветренно. А на осенней непогоде рыбу снимали на вешалах, что внутри сарайки, и можно было аккуратным клубком свернуться в дальнем от двери углу, укрыв нос хвостом.


Хозяин сделал собаке конуру. Сделал добротно, проложив между двумя слоями досок рубероид, чтоб не задували ветра, и выложив дощатый пол ароматным сеном.


Зимой собака всё же жила в доме. Если вечером она где-то задерживалась по своим собачьим делам, то стремглав неслась в родной двор, заслышав зычный зов Хозяина. Это потому, что волки. Волки приходили в деревню зимой по льду замёрзшего озера и оставляли к утру цепочки следов вокруг домов и хлевов.


А потом появился Молодой Хозяин. Он приехал откуда-то издалека, и собака сразу поняла, как его любит тот, первый её Хозяин. И отныне они были везде втроём. Молодой Хозяин был щедр на ласку и никогда не отказывал собаке, когда она вкладывала ему в маленькие ладошки свою умную голову. Гладил и разговаривал с ней.


Собака сопровождала его в непродолжительных походах по окрестным лесам и болотам за ягодами. Была рядом во время его игр с другими маленькими человечками. Спустя некоторое время Молодой Хозяин уезжал, но потом возвращался снова. Он приезжал и зимой и весной и осенью, но больше всего собака ждала его летом.


И они снова бороздили озеро втроём на деревянной осмолённой моторке, двое Хозяев и собака. Вместе торили им, троим ведомые тропы в полных дичи лесах. Собака и Молодой Хозяин росли вместе, а тот, что Всегда, оставался таким же неизменным. Тем, кто принёс собаку за пазухой давным-давно и тихонько подтолкнул её к блюдцу с тёплым молоком, стоящему около потрескивающей угольями печки.


Так и выходило, что каждое лето собака проводила три месяца рядом с двумя Хозяевами. Чутко сторожила их во время ночных, прислушиваясь к звукам леса, пока Хозяева за неспешным разговором кипятили, раз за разом, чай с дымком на жарком костре.


Время, казалось, по-прежнему летело незаметно, и собака училась прощать. Она прощала тому Хозяину, что Всегда, когда он уносил раз или два в год маленькие копошащиеся комочки. Её, собаки, щенят, которых она рожала в той самой конуре, сделанной Хозяином. Он подкладывал ей в конуру каждый раз мягкий ватник, чтобы щенки не лежали на сене.


А потом, спустя несколько дней, забирал их и уносил. Собака прощала ему и верила, что он несёт их в другие дома с молоком в блюдцах и большими ласковыми ладонями, в которые можно ткнуться носом. Так же как когда-то он взял у её матери её саму, аккуратно подняв в больших ладонях и бережно сложив за пазуху.


Собака помнила своих родителей. Мать звали Вахты, и собака, точно так же как она, умела пригибать уши назад и вкладывать умную голову в ладони, прося, чтобы её погладили. А от отца, злющего кобеля Шарика, собака унаследовала исключительное охотничье чутьё.


Впрочем, один раз с потомством вышло иначе. И как раз благодаря Молодому Хозяину. Именно он настоял, чтобы собаке оставили одного, самого смышлёного щенка из помёта. Его назвали Рюмка из-за характерного по очертаниям белого пятна на лбу и оставили жить вместе с собакой до конца лета. Он радовал её своим взрослением каждый день, и она старалась научить его всему, что умела сама. Уже потом его отдали другим хозяевам, и он стал прекрасным охотничьим псом. А ещё позже, очередной зимой, его загрызли волки, но собака об этом никогда не узнала.


Молодой Хозяин стал приезжать чаще. Зимой можно было разбудить его, спящего на диване, ткнувшись тихонько влажным носом в щёку. Он улыбался, и они вдвоём уходили в лес. Молодой Хозяин надевал широкие лыжи и закидывал за плечо пахнущее смертью ружьё. А тот Хозяин, что Всегда, оставался дома и ждал их возвращения. Собака искала в лесу осторожных куропаток и стремительных зайцев. Она знала, что они нужны Молодому Хозяину, так же как и осенние утки, которых нужно искать в прибрежных зарослях, чтобы спугнув звонким лаем, выгнать на воду. Именно для них и предназначалось пахнущее смертью ружьё.


А потом, по возвращении, они все вместе сидели на жаркой кухне. Хозяева пили за столом крепкий чай с сахаром. А собака привычно лежала подле тёплой, потрескивающей жаркими угольями печки и ожидала, когда её подзовут и можно будет аккуратно взять пастью протянутую на ладони вкусную оладушку.


А потом, в один из дней, в жизни собаки не стало того Хозяина, что был Всегда. Она просто почувствовала это и пряталась от большого количества озабоченных людей, наполнивших их дом. Нашёл собаку спустя некоторое время как раз Молодой Хозяин. В хлеву, на пахнущем летом сене, где она лежала, беззвучно, по-собачьи плача и не решаясь одиноко бродить по своему двору между ногами чужих людей.


Собака приподнялась, заслышав знакомые и родные шаги Молодого Хозяина. Она не подала голоса, встречая взглядом того, кто остался. И они сидели вместе в тёплом хлеву и вместе плакали. Молодой Хозяин зарывался лицом в густой мех собаки и повторял: «Одни мы с тобой остались. Вдвоём. Совсем одни, Собака моя». Это было весной, когда тает снег и впереди лето.


Летом Молодой Хозяин приехал снова, и теперь они с собакой были вдвоём. Они часто уезжали из деревни на моторке на дальнюю охотничью заимку и проводили там несколько дней за охотой и рыбалкой.


Время, как и раньше, казалось, летело незаметно, и собака училась прощать Молодого Хозяина, у которого появились свои интересы. Интересы, с которыми собаке было не по пути. Молодой Хозяин теперь уходил иногда вечерами и властным окриком возвращал собаку на место. Она понимала, что он велит ей остаться дома, что ей нельзя с ним и, понурив голову, возвращалась во двор.


Молодой Хозяин приходил под утро шатающейся походкой, и от него разило чужим острым запахом. А потом они снова уезжали на острова и петляли знакомыми им тропами. Теми тропами, что помнили грузные степенные шаги того Хозяина, что был когда-то Всегда.


Вместе с ними ездили в лес ещё люди. Собака знала, что они родня Молодому Хозяину. Она ела с их рук, и от них пахло так, как и от Хозяев – теплом и добром. Собака выгоняла для Молодого Хозяина уток из прибрежных зарослей на чистую воду, облаивала глухарей и чутко охраняла ночной покой, свернувшись клубком под нарами дальней заимки.


А на следующий год Молодой Хозяин не приехал. Собака ждала его всё лето и по-прежнему ездила на моторке в лес и на острова. С теми, которые родня. Которые тоже Хозяева. У которых руки пахнут теплом и добром.


Собака ждала Молодого Хозяина всю осень и часто приходила на берег к сарайке. Обходила пустые вешала и перевёрнутую кверху дном на зиму моторку.


В один из бесконечных зимних дней, как и ранее ослепительно сверкающих своей искристой снежной белизной, собака бессильно опустилась на снег возле сарайки на берегу, окинула тоскливым взором белую гладь ледяного озёрного покрова и, привычно свернувшись клубочком, заснула.


И снился ей Молодой Хозяин. Он перебирал на вешалах сети, мелодично звякающие на ветру кольцами. Рядом, около моторки, сидел на чурке Хозяин, что был Всегда, и неспешно курил. И слышался собаке неторопливый разговор Хозяев, убаюкивал звуками родных голосов. И мнились ей лежащие впереди перед ними им одним ведомые лесные тропы, по которым ещё столько суждено вместе пройти.


Как раз около сарайки, на берегу и нашёл собаку той зимой сосед дядя Витя. Он отнёс её, окоченевшую, подальше в лес, на мыс, и там и оставил.

Молодой Хозяин Barhatvalmonta, Рассказ, Проза, Современная проза, Длиннопост
Показать полностью 1
39

Предзимье

Тоска навалилась под осень. Сперва Тоха ещё телепался по двору, хлопоча по хозяйству и старательно отгоняя хандру. Подняв урожай картохи, с неделю пропадал на озере, промышляя на зиму ранним нерестовым сижком. Когда погреб был надёжно утеплён, а в сенцах встала кадушка засола, прижало так, что, казалось, уже невмочь.


Подшива тормозила Тоху без малого второй год. Было время, что обойтись без неё не вышло, да и срок рецидива остался позади, однако, Тоха до поры держался кремнем. Держаться-то держался, но и сидело в памяти цепко про медицинский блеф. Всего один раз просквозило в досужем разговоре, а впечаталось хватко, не выветришь.


- Да что ты паришь, Тох? Ты думаешь, тебе эскулапы торпеду вшили? Ты же не видишь ни черта на кодировке. Даже если и так, дисульфирам сейчас давно не тот. За полгода максимум расходится без следа. А на провокации тебе через катетер вогнали паралитик гладкой мускулатуры, а потом, когда тебя скрючило, антидот от него. И всего делов. А если ссышь, то купи банку пива, или две, и бухани прямо на крыльце наркодиспансера. Вот и посмотришь.


Так оно, иль нет, только в один из дохнувших промозглой сыростью осенних дней Тоха двинул налегке прямой походкой в сельмаг. Укрепив ладонь на прилавок, не сказал, выдохнул: «Малька». Выйдя наружу, завернул тут же за угол и, сковырнув податливую пробку, вдохнул чекундяй разом, наотмашь. Чиркнув спичкой, запалил сигарету, затянулся жадно и стоял, прислушиваясь к себе, ожидая того, как сработает торпеда и ухнет сердце в отчаянном прыжке в кромешную тьму.


Не ухнуло. Сперва подёрнулось мутной пеленой видимое глазом, смахнул с уголка набежавшую слезу. Затянулся раз, другой. И вдруг разом побежала посолонь голова, заиграло красками вокруг до чего радужно и непривычно. Шумнуло глухо в ушах зашедшимся сердечным набатом, обдало периферию нутряным жаром, да так, что выдохнул осоловело: «Эвона как». Зайдя обратно в магазин, сказал Тоха твёрдо: «Литр». Упрятал увесистую прозрачную посудину под телогрейку и скорым ходом отбыл до хаты.


Разговевшись, отпустил Тоха подпруги всласть и не просыхал до первых заморозков. Так и встречал рассвет за рассветом, слушая возле окна на кухне шорох затяжных осенних дождей по рябиновой листве в палисаднике. Осушив до крайней капли очередной штоф горькой, накрывал подрагивающими ладонями стол и, привалившись тяжёлой горячей головой к оконному стеклу, наблюдал, как вершат свой недолгий жизненный путь прозрачные дождевые капли, притулившиеся по ту сторону окна.


Вовка Трефилов, что жил бобылём через улицу, зайдя как-то попроведать соседа, долго смолил на кортах папиросой в приоткрытую печную дверцу, сплёвывал аккуратно махрой.


- Сгинешь так без толку. Заведи хоть собаку себе. Всё поговорить с кем будет.


Охолонул Тоха лишь под конец октября, в предзимье, когда стылый ветер, слизав последние скрюченные листья с осиротевших деревьев, завывал серыми предрассветными сумерками в печной трубе, выстужая еле тёплый дух и без того давно не топленой избы. А там, к ноябрю и вовсе тормознулся. Насухо.


***


Лайку Тоха назвал Лавандой. Ланда-Лаванда. По яркому окрасу прижилось и второе назвище – Рыжая.


Сеголеткой ещё озорничала вдосталь, но охотничья наука быстро взяла своё. Рыжая остепенилась, голос давала по делу. Умеренно в радости, по делу на промысле, с остервенением в опаске. К примеру, когда негаданно вышли раз солнечным апрельским днём на одичалого шатуна. Рыхлый тяжёлый снег местами уже стаял на облысевших прогалинах до жухлой осенней травы. Под ногами хлюпали талые воды в сверкающих солнечными бликами лужицах, озябшие за зиму ельники серебрили звонкой капелью. Тоха с Ландой отправились в тот день на глухарей ещё затемно, и к полудню, выискивая токовища, намотали с добрый десяток километров.


Сперва, замерев в стойке, Ланда гумнула пару раз глухо, озлобленно, а уж потом разошлась враз яростно, с натужным утробным подвыванием. Впереди, метрах в полста, там, где распадок по левую руку густо зарос невысоким плотным ельником, хлёстко треснули сухие ветки, и уж тогда Тоха углядел бурого. Рыжая стремглав бросилась вперёд на пружинящих лапах, метров на пять, не дале, и, заслонив собой хозяина, взяла глухую оборону. Тоха так и замер недвижимо, с ружьём на правом плече.


Пустолайка бы, вжав хвост, уже вилась под ногами, трусливо взизгивая, но Ланда нет. Коротко оглядываясь – дескать, стой, не иди – вылаивала мишку с отчаяньем, озлобленно, уготовившись на смертную схватку, только бы не допустить до хозяина. Шатун, посунувшись было вперёд, неторопливо водил головой из стороны в сторону, приподнимал морду кверху, внюхиваясь. После боком неторопливо прянул чуть в сторону и скрылся обратно, только качнулись еловые лапы вслед. Тоха выдохнул наверно минут через пять, когда Рыжая, чуть успокоившись, подошла обратно, коротко взлаивая от возбуждения. Наклонившись, Тоха подхватил полную пригоршню зернистого талого снега, хватанул высохшим ртом, мокрой ладонью вытер липкую испарину со лба. Противно дрожали, едва не подламываясь, ослабшие в коленях ноги.


***


Рыжая угодила в силок метрах в ста впереди. За порослью густого можжевельника её было не видно, но на слух уверенно вела беляка, распутывая его хитросплетенные зигзаги. Подлаивала озорно, со взвизгом, видать, был близко на нюх.


Прогалины на Лебедевском берегу, как и леса окрест, заметало пургой плотно дня три кряду, а после свежим морозцем прихватило до лёгкого наста. Вот оно – лопоухим раздолье для игрищ. Обустрой укромный схрон в кустарнике, что плотной стеной обрамляет поляну, да засядь по темноте с ружьишком. А поутру они тут как тут.


Кто проставил браконьерские лесковые силки? Ладно, коли у себя за огородом, прикормив загодя морквой, а тут проверить не успеешь, волки всё равно быстрей сымут.


Хорошо, Тоха как раз замер на небольшом взгорке, вслушиваясь в окружающее его безмолвие. Так, глядишь, за шелестом широких охотничьих лыж по скрипучему насту и не уловил бы, как вдруг, оборвав лай, всхрипнула впереди Рыжая. Тоха толкнулся ногами, скользнул вниз под горку, обогнул высокий можжевеловый куст и, увидев впереди, как бьётся, силясь высвободиться из петли, собака, выдал такого спринта, что твой биатлонист.


Успел. Отбросив в сторону шубенки, выхватил из ножен финку, еле оттянув пальцем скрученную жгутом леску, полоснул остриём вскользь.


***


Баня стояла почти у самой воды, благо берег высокий. Ледоходом, конечно, бывало, что сорвёт напрочь выпущенные мостки, не без этого. Весной, по высокой воде подмывало прибоем корневище могучей, в полтора обхвата берёзы, что прочно укрепилась на самой кромке обрыва. Да без толку, стояла, как влитая, обвив узловатыми корнями, прибрежный валун. Вот, как раз подле самой берёзы, едва не цепляя углом сруба заскорузлый ствол, и стояла баня. Низкие оконца щурились подслеповато от самых венцов, невысоко от земли.


Отомкнув дверь, Тоха постоял чуток на утоптанном пятачке, возле всхода, жадно вдыхая добрый благостный дух. Такого в белой сроду не будет. Только если баня «по-чёрному», тянет чем-то сладостным ласковым из тёмного её прокопчённого многолетней сажей нутра.


В предбаннике, за дверью, отыскался припасённый голяк. Не жалея ног, натирал им выскобленные временем половицы. По левую руку от полка чугунный котёл на сотку с лихуем литров. За ним уж вторая топка с дочерна закоптевшей от времени каменкой. Жар нагонять удобно – прямо с полка, нагнувшись, черпанул ковшом, с треть, не более – поддал щедро на раскалённые камни. Ковшик тоже дельный, с удобством - деревянной ручкой, чтоб не жгло ладонь.


А уж как дохнёт густо каменка, спрыснет шумно под самый потолок тугим столбом пара – тут замри недвижимо на полке, покуда разойдётся горячей осязаемой волной добротный калящий жар. Эхма.


Когда напитанный влажной чистотой застарелый банный дух стал прохладен и свеж, Тоха поднял в котёл озёрной воды и запалил обе топки. Присев на низкий порог, засмолил сигаретой. Поверху, обвивая притолоку, тянулись наружу густые клубы дыма.


Допрежняя Тохина жизнь рвалась кусками, как этот дым, точно ломаными кадрами треснувшего калейдоскопа.


***


Тот год Тоха работал на автобазе, водилой. Как раз в предзимье, когда студёный позёмистый ноябрь гудел ветрами в проводах высоковольтки, Тоха зазнакомился с Лидкой. Закрутилось у них быстро, моментом можно сказать закрутилось, и Тоха чуял сердцем, что прикипел к ней накрепко.


Ныряя вздыбленным удом во влажное средоточие широких бёдер её, Тоха зарывался лицом в сладость тугих молочных бидонов, раскачивал её распаренную, вскрытую настежь, до тех пор, пока, опроставшись, не замирал, успокаивая тяжёлое дыхание.


Весною же, в апреле, когда говорливые ручьи зазвенели талым серебром на обочинах вдоль дорог, Лидка созналась, что брюхата. И так застенчиво как-то глянула, сказав эти простые, но важные слова, что Тоха растерялся даже, не понял и не расслышал, как ёкнуло у него глубоко под сердцем от тайной радости.


Да кто бы ведал, что совсем скоро Тоха склонится над Лидкой в последний раз, путая в непослушных пальцах её густой волос, слипшийся от крови. А видоки подскажут, что сбил её на обочине базовский бортовой зилок с белой кабиной. Сбил в цвет, даже не оттормаживая, и был таков.


Тот раз Тоха поднялся с колен, глянул на безжизненную Лидку и, сглатывая горлом что-то режущее, блевотное, двинул сквозь багровую пелену бешенства, полыхающую в глазах, прямиком к Зубу. Потому как знал Тоха, кто с их автобазы был в тот день на смене за баранкой злосчастного зилка.


Ворвавшись к Зубу, схватил Тоха его прямо на пороге за шкварник.


- Ты что ж тварь? – приложил головой в стену так, что лязгнул челюстью Зуб. Так и забил бы насмерть тут же, в беспамятстве.


- Ты что, Тох? Что с тобой? – Зуб ухватился Тохе за локти, несло от него сивушным духом за версту.


- Лидку. На зиле. – выдохнул Тоха тому в осоловелые, подёрнутые страхом глаза.


- Какой зил, Тоха? Я не просыхаю второй день уже. Сменщик мой, Мишка Сорокин, подменяет меня. У него машина.


Оглянулся Тоха затравленно по сторонам, выдохнул шумно.


- Ружьё дай!


- Зачем, Тох? Что случилось-то?


Тоха оттолкнул Зуба в сторону, рванул в сторону дверь кладовки. Схватил с гвоздя двенадцатый калибр с патронташем и дёрнул к Сороке.


Зил действительно стоял во дворе у Мишки. Сам Сорока был рядом, нагнувшись возле капота, рассматривал что-то на бампере. Тоха, не глядя, разломил ствол, вставил дрожащей рукой патрон и, почти не целясь, навскидку выстрелил.


Кабы знать Тохе, что за рулём действительно был Зуб. Сбив по синьке Лидку, он, понятное дело, изрядно труханул и спецом загнал зилка во двор ничего не знающему Сороке. А сам метнулся домой, собираясь дать дёру, покуда всё не уляжется. И ведь мог бы тормознуть Тоху, не дать ему ружья, клещом повиснув на руках. Видать промастырил хмельным своим мозгом, что за такой шумихой с пальбой ему фора времени выйдет, чтоб слиться.


Только Тоха всего этого не увидел. Вовремя не увидел, а когда прозрел, было до того поздно, хоть волком вой на белёсую луну.


Нахватили Тоху быстро, на месте. Сороке он левый глаз вышиб картечью, да контузию сделал. Срок Тоха оттоптал в Надвоицах, на строгаче. Шнырями зону не подметал, но и сам на полах не гнил, сто пятая статья помогла. Кулак на зоне был, марех зашибали и воры, и актив. Тоха же красную лычку на рукав не нацепил, хотя соблазн на досрочку был. Но и не блатовал, оттрубил мужиком на нижнем ярусе первой шконки от воровского угла. Духом очерствел и держался от звонка до звонка. Хотя накрывало бессонными ночами маетой, думалось про мальца, кому не суждено было родиться. То ли дочке, то ли сыночке, бог весть.


Откинувшись в срок, шесть лет концом, Тоха выстрелил себя в белый свет, как в копеечку. Хорошо, успел вызнать про Сороку, да про Зуба, которого уж давно след простыл. Извиняться срок вышел, сделанного не воротишь. Доброхоты шепнули, дескать не возвращайся, заметелят за Сороку из мести. Да сам бы себя заметелил, толку то. И загудел Тоха с отчаянья. До того загудел, что чуть сам со свету не сгинул. Опомнился на пороге отчего дома, родителей схоронив. Так-то.


***


Свернувшаяся привычно клубочком Рыжая вдруг встрепенулась, приподняв голову, прянула ушами в сторону калитки. Вовка Трефилов, сосед, подойдя, степенно умостился возле бани на кортах, запалил неизменную цигарку. Помолчали, пуская сизый дым.


- Силки не знаешь, Вовка, кто мог на Лебедевском проставить?


- Да турист какой-то, ебись он в рот. Дня три назад приехал, у Никитишны остановился. Сперва горькую кушал, теперь вот по лесам шарахает, охотник.


- Рыжую сегодня чуть не угомонил мне силком своим. Я подоспел, так уже еле хрипела.


Ланда, уловив, что разговор о ней, глянула умными ласковыми глазами, вздохнула глубоко, с придыханием.


- Хорошая всё же у тебя собака, до чего понятливая. – Вовка протянул руку, потрепал Рыжую за ухом. - Он ещё, слышь, давеча спрашивал у меня дорогу на дальний кордон.


- Заметает же.


- Я ему и говорю, так будет вьюжить, ещё как обратно выберешься.


- А он?


Вовка махнул рукой и пульнул матом.


А вечером, когда Тоха, распаренный после баньки, тянул на кухне возле растопленной печки крепкий до мазутной черноты чай, громыхнули шаги на заледеневшем крыльце. Ланда, вскинувшись к двери, взлаяла коротко.


- Хозяева, есть кто дома?


Тоха вышел в сени. На крыльце стоял Зуб. Обрюзгший, небритый, раздавшийся чревом. Но те же глаза навыкат и спущенные книзу уголки чуть кривого рта. Тоха лишь едва заметно дрогнул лицом, застыв на пороге.


- Ну?


- Я это. Патронов бы купил, если есть. Жаканов. Хочу завтра до кордона, покрупней чего взять. На лыжах, как думаешь, дойду туда?


- За день дойдёшь. К чему тебе жаканы, если пешим идёшь? Добытое на себе попрёшь?


- Мне развеяться, для души.


- Жаканов нет у меня, звиняй.


- Эх. У соседа твоего, Вовки тоже нет. Ну, бывай.


Зуб коротко кивнул и, поворотясь, растворился в густых вечерних сумерках. Тоху он, понятное дело, не узнал. Девять лет, считай, прошло, куда там. Да, было дело, Тоха спалил по пьяни хибару, в которой кантовался какое-то время после того, как откинулся. Сам чуть не сгорел, успели вытащить. Но лицо обгорело порядком, став как варёное яйцо. Если по голосу, так связки Тоха посадил ещё на зоне чифиряньем и махрой.


Полночи Тоха, как заведённый, кружил по горнице, не находя себе места. Вот же сука, думал он, охотой, вишь ли, балуется, скот. Кому жизнь под откос, а кому - как с гуся вода.


Под утро, как только забрезжили рассветные сумерки, Тоха постучал в окно Вовке Трефилову.


- Ты что в такую рань, сосед?


- Ланду покормишь? Мне на пару дней в город, до больнички. Пусть у тебя пока.


- Добро. Захворал чем?


- Сердце жмёт что-то, не пойму. Дышать нечем.


***


Покамест не поднялись над деревней серые дымки от печных труб, Тоха покидал в сидор кой-какого гужона, а заодно и баклагу спирта. Подхватил в сенцах лыжи и, хоронясь, через задний двор, скрылся в леса.


К заимке на дальнем кордоне Тоха вышел к вечеру, дав приличного кругаля. В заиндевевшем оконце утонувшей в снегах избушки маячил тусклый огонёк керосинки. Зуб уже вечерял распечатанной поллитрой и, когда поднялся от стола навстречь, его заметно штормило.


- Тоже развеяться? – ощерился пьяно, будто в самом деле рад припозднившемуся гостю.


- От нашего стола к вашему – Тоха выудил из сидора баклагу со спиртом.


- От это дело! Посидим.


***


Зуб сидел на табуретке, свесив голову на грудь, чуть наклонившись вперёд. Когда его прямо в забытьи начинало тошнить, приоткрывал наискось рот и сплёвывал себе на руки длинной тягучей слюной, не открывая глаз, что-то мычал нечленораздельное. Тоха подошёл к нему сзади, примерился. Левую руку обмотал плотно махровым полотенцем, правой до побелевших костяшек сжал плексигласовую рукоятку ножа.


Обхватив Зуба за голову, зажал рот и с короткого замаха воткнул лезвие по самую рукоять чуть левее кадыка. Зуб густо, противно булькнув, дёрнулся, но Тоха лишь плотнее вдавил ему в пасть левую ладонь, замотанную полотенцем, а правой рукой вычертил поперёк шеи кривой разрез. Парным тошнотным плеснуло из разреза так, что еле удержал в липких пальцах вмиг ставшую скользкой рукоять.


Зуб захрипел, заклокотал распоротым горлом и, трепыхаясь в конвульсиях, медленно сполз Тохе под ноги, грохотнув табуреткой об пол. Кровавая бахрома расползлась от горла, быстро набираясь бордовой лужицей на половицах. Зуб ещё противно дёргал ногой, повинуясь рефлексу Лазаря, а поток приторной крови уже затухал, пузырясь слабеющими толчками из рассечённой ярёмной вены.


***


Тоха расчищал широкой лопатой дорожки во дворе, когда к околице, скрипя колёсами по укатанной дороге, подкатил ментовской уазик. Вместе с участковым из него вылезли двое. Моложавая женщина и девочка годков десяти, в куцей шубейке.


- Здравствуйте, дяденька. Вы папу нашего не видели? Мы папу ищем. – малая первой подбежала к калитке, стояла, ухватясь тонкой ручкой за перекладину, смотрела доверчиво, вопросительно.


- День добрый. – участковый притоптывал на морозе, разминая затёкшие ноги – Тут гражданка с заявлением о без вести пропавшем. Опрашиваем возможных свидетелей.


***


На следующий день, Тоха, вздев лыжи, оглянулся на отчий дом и, кликнув Ланду, растворился в лесах.


***


А на сретенье с самого утра валом повалил снег. Сквозь медленные серые рассветные сумерки он застил белый свет плотной пеленой пушистых воздушных хлопьев. На безветрии, в кромешной тишине бесшумным пологом крыло окрест леса с неделю. А когда на исходе февраля чуть разветрило с северо-востока, и подмигнуло сквозь разлипшуюся пелену низкого неба морозное солнце, исхудавшая Рыжая с порванным ухом и подраненной бочиной скребанулась в заляпанную инеем дверь на крыльце дома Вовки Трефилова. У него и дожила.

Предзимье Barhatvalmonta, Проза, Рассказ, Длиннопост
Показать полностью 1
1384

Мирный договор.

Дед Семён был просто идеальным дедом. Так казалось при первом знакомстве. Вечно улыбающийся, юморной, добрейшей души человек. Бодрый не по годам-деду уже было за семьдесят-он был постоянно чем-то занят, куда-то спешил. Вечно озорной чуть хитрый взгляд, непрекращающийся поток шуток-прибауток и чуть ли не идеальной белизны седая борода. Вылитый Дед Мороз, вот ей-богу! Трое сыновей и в два раза больше внуков, просто души не чаяли в нём. Пусть получалось всё реже, но они очень любили приезжать к деду в деревню на лето. А уж как он их обожал, любил и старался баловать, описать просто невозможно. Баловал и самое главное никогда не ругал и не повышал голос. Кто бы что не натворил, каких бы неприятностей не случилось, максимум что делал дед Семён, это по доброму вздыхал и говорил: "Бывает, что уж там." В их семье не то что матерные, просто бранные слова не допускались.

Рядом с дедом Семёном казалось нельзя даже думать о плохом, просто не получалось. Он заражал своей не по-стариковски озорной улыбкой всех вокруг. Где бы он не появлялся, какое бы напряжение и негатив там не витали, дед мог одной фразой заставить всех смеяться и забыть о невзгодах. В маленькой карельской деревне дед Семён слыл главным весельчаком.


Но таким его знали лишь те, кто ни разу не был с ним на рыбалке, не ставил с ним сети. Те же кому посчастливилось рыбачить с дедом Семёном, а он как истинный карел это дело очень любил, знали его абсолютно другим. На рыбалке дед Семён был далеко не добреньким Дедом Морозом.


Я знал эту тайную сторону деда. Хотя почему тайную, об этом знали все деревенские мужики, каждого хоть раз да угораздило побывать с Семёном на промысле. Одного раза вполне хватало, что бы отбить охоту не только с дедом рыбачить, а и вообще разлюбить это дело навсегда. Рыбалка с дедом это уже было какое-то традиционное мужское деревенское испытание. Кто прошёл его, считал своим долгом подбить следующего, не познавшего ещё сего счастья, передать эстафету, чтобы потом посмеяться от души. Лет семь назад меня так же подставил сосед и я попал на рыбалку с дедом Семёном.


Дело в том, что на рыбалке, дед ругался на всех и на всё, материл на чём свет стоит самыми последними словами. Погоду, рыбу, сети, волну или её отсутствие, вёсла, лодку, ветер, саму рыбалку и тех кто эту заразу вообще придумал. Дед с одинаковым удовольствием костерил абсолютно всё.


Но больше всего самых нелицеприятных слов и выражений конечно же было обращено в адрес того, кто был в данный момент с Семёном на рыбалке. Уж если решил с дедом ставить сети, будь уверен, получишь самые отборные сливки ругательств и мата.


И не важно, новичок ты в нелёгком рыбацком деле или суперпрофессионал. Деду было всё равно кто его очередной напарник. Он одинаково был недоволен всеми и с одинаковым удовольствием обрушивал на голову очередного счастливчика поток нецензурной брани. Казалось, что сама рыбалка деда не интересует, ему нужна была разрядка, вдоволь поорать и поматериться на кого нибудь. Такая вот отдушина.


Он придирался ко всему, всё было не так как надо. Сидеть на веслах и работать ими правильно разумеется не умел никто, правильно ставить или снимать сеть тоже. И не дай бог ты хоть чуточку запутаешь эту чёртову сеть, или, о ужас, намотаешь на винт мотора лодки, дед тут же очень красочно и громко объяснит как тебе лучше сдохнуть. Я помнится, умудрился сделать это аж дважды. Никто не соответствовал требованиям деда Семёна, не заслуживал звания рыбака. Никто.


Как он ругался это вообще отдельная песня. Таких смачных и развернутых ругательств приправленных отборнейшим матом мне лично не приходилось слышать никогда ни до ни после той рыбалки. Дед даже не ругался матом, он на нём разговаривал. С лёгкостью прямо по ходу гневного монолога он выдумывал и тут же пускал в ход такие ёмкие матерноругательные словосочетания и фразы, какие вряд ли бы смог придумать кто-нибудь вообще, сколько бы бранных слов он не знал. Дед виртуозно комбинировал самые грязные слова и складывал их в новые ещё более грязные фразочки. Очень много метких и новых выражений пополнили деревенский лексикон с лёгкой руки, а точнее лёгкого языка деда Семёна.


Но таким не адекватом он был исключительно на рыбалке. Лишь ступив на берег он вновь становился наидобрейшим милым стариком, уста которого просто не могут сказать что-либо обидного никому.


Надо сказать, что жена его, Елена Егоровна, прекрасно знала об этой стороне своего Семёна. Ещё будучи молодой невестой, много лет назад, она узнала весь словарный запас будущего супруга. Наслушалась на десять жизней вперёд. Тогда же и поставила Семёну условие, вне дома он может разговаривать какими угодно словами, но дома даже думать исключительно прилично. И вот уже больше сорока лет, дед Семён неукоснительно следовал этой договорённости.


Годы шли и жителей в маленькой деревеньке становилось всё меньше. Молодежь торопилась сбежать в города, работы не было и люди разъезжались, пустых домов становилось всё больше. Обычная судьба обычной деревни, стать последним пристанищем старичков которым чужда цивилизация. Очень скоро в деревне не осталось никого, кто бы согласился на рыбалку с дедом. Пара тройка подходящих мужичков ещё оставалась, но запойное пьянство очень быстро свело на нет их дееспособность. Первое время деда выручал сосед Вовка. Толи потому, что был глуховат и вообще считался в деревне местным дурачком, толи просто прощал деду всё за его знаменитый самогон, но каждую неделю он исправно ездил с Семёном ставить сети. Вскоре не стало и Вовки. Пьяный вышел зимой ночью на крыльцо по нужде, поскользнулся, упал, да так и замёрз. Напарника у деда не осталось вовсе. Не с кем было ездить на рыбалку.


Ох и закручинился Семён. Не стало больше милого и весёлого старичка похожего на Новогоднего волшебника, просто не стало. Вместо него теперь ходил по деревне старый, вечно всем недовольный, жутко ворчливый и занудный дед. Не дарил он больше никому улыбок и веселья своим появлением. Его теперь наоборот сторонились все жители маленькой деревни. Никому не хотелось сталкиваться с угрюмой серой тенью деда Семёна. Он просто источал горе, его боялись словно прокаженного.


Первой не выдержала его жена, Елена Егоровна. Октябрьским вечером дед привычно сидел у телевизора и бухтел на дураков-ведущих, клоунов-политиков, и вообще на телевидение, как рассадник порнографии и зла.


-Ряпушка пойти должна. -вздохнул он вдруг тяжело, -Эээх, зараза.


-Собирайся! -неожиданно приказала жена, -Давай, собирайся и поехали!


-Ты чаво? -удивился Семён.


-А ни чаво! Собирайся сказала! Или хочешь на зиму без сига и ряпушки остаться? На кой мне это нужно, без рыбы и с ворчливым дедом зиму тягнуть.


Несколько минут дед молча буравил взглядом супругу, затем встал и также молча начал собираться. Никогда жена не ездила с ним на рыбалку, никогда. Знала для чего ему это нужно.


Но именно поэтому она и решилась вдруг его встряхнуть. Прекрасно понимала, чего не хватает Семёну. Принятый ими много лет назад мирный договор, пакт о не ругательстве, был на грани нарушения. Матерная бомба внутри деда могла вот-вот рвануть со страшной силой. И как мудрая женщина, Елена Егоровна пошла на компромисс.



Ветер был сильный. Стоило повернуться бортом против ветра как волна начинала плескать прямо в лодку. Сети путались.


Дед сидел на корме и молча спускал сеть в воду. Баба Лена была на вёслах.


-Возьми левым! Ещё! -командовал дед Семён, -Носом против ветру!


Елена Егоровна внимательно слушала и следила за мужем. Видела как ему тяжело, как он еле сдерживает себя. И вдруг она стала делать все наоборот, словно нарочно. Дед командовал вправо, она работала веслом влево, он кричал стоп, она гребла вперёд. В итоге за считанные минуты сеть оказалась намертво намотанной на винт мотора.


Семён бросил сеть и молча скрипя зубами смотрел на супругу. Очень ему хотелось высказаться, очень хотелось сорваться.


-Кричи! -твердо сказала жена глядя ему в глаза, -Давай кричи!


Семён засверлил её самым гневным стариковским взглядом и тяжело вздохнул.


-Бывает, чего уж там. Сейчас распутаем.


-Кричи, сказала! -жена ударила вёслами по воде, -Кричи! Пока не накричишься домой не поедем!


Дед впился в неё злым взглядом. Понял, что она умышленно его провоцирует. Всё понял.


И вдруг очень хитро улыбнулся и закричал. Громко, мощно, он кричал от всей души, выплескивал всё что накопилось.


Елена Егоровна поначалу смотрела на него очень удивлённо, она не ожидала того, что сделал её Семён. Она не понимала ни единого слова из его пронзительного крика.


-Ах ты чёрт карельский! -она залилась смехом, просто вдруг всё поняла.


Дед Семён кричал и ругался на неё. Очень сильно ругался. Но делал это на своём родном, уже почти позабытом карельском языке.


-Только по матери сильно не полощи, -смеялась баба Лена над тем как кричит дед, -А то тёща тебе устроит на небе.


Так с дедовскими криками и смехом Елены Егоровны рыбалка и прошла в тот день. И кстати быстро прошла, дело спорилось. Так они ещё несколько лет и ездили на рыбалку вдвоём со смехом и криками. И дед Семён вновь стал милым и добрым старичком. Компромисс, однако.

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: