9

Дядя Коля

Будучи студентом, я возвращался на попутных автобусах в свою деревню, путь был не близкий. В тот автобус сел в три часа ночи последним пассажиром. В салоне автобуса нашел лишь место на заднем неудобном сиденье. Когда мы отъезжали из города, автобус остановился у придорожной безлюдной остановки и подобрал ещё одного пассажира.

Он зашел в салон, кряхтя и шатаясь, неуклюже ковыляя левой ногой. Я сразу по походке узнал своего дядю Колю, и помог ему дойти до сидения и сесть. Дядя Коля был несказанно рад мне и тому, что он успел сесть в автобус, так как почти замерз на улице в такую стужу. То, что он сильно замерз, я это сразу почувствовал, он был таким холодным, что так и не потеплел за всё время поездки.

Дядя Коля всю дорогу весело болтал обо всём на свете и травил анекдоты, и постоянно между делом вставлял фразу: «Я так рад, что мне позволили отлучиться, хоть я этого и не заслужил, так рад!» Где дядя на этот раз работал, я так и не спросил, и, честно говоря, был не особо рад его видеть.

Дядя Коля был позором семьи, - алкоголик, жулик, уголовник. Он спустил по ветру всё, что мог, и много крови попил у своих родных. Ради водки обманывал и воровал. Однажды он даже жил у нас, - мать пожалела своего бездомного брата. Он клялся, что завяжет с водкой, что в него надо просто верить… Два месяца он не пил, и даже пытался работать. Он спал в моей комнате и лучшего соседа по комнате я просто не знал.

Дядя прибирался во всем доме, даже заправлял мою кровать, когда я забывал, помогал мне с уроками. И когда я приходил со школы, на столе уже ждала разогретая еда. Он засекал примерное время, когда я должен был прийти и готовил к моему приходу. А ещё дядя выстругал мне из дерева пару пистолетов и армию солдатиков. А по вечерам учил меня играть шахматы и разгадывать кроссворды.

Возможно, такая забота и привязанность дяди Коли ко мне была отчасти вызвана чувством вины перед его родным сыном, к воспитанию которого его не допускали, так как он пропил детский велосипед и кроватку сына. Но через два месяца дядя Коля сорвался и сбежал, прихватив зарплату моей матери. Мать этого так и не простила, и всё время кричала, что с этой зарплаты хотела купить мне футбольные кеды с шипами.

Она всё время обещала мне эти кеды, и вот когда её зарплату украл дядя Коля, она сказала, что именно с этой зарплаты хотела купить мне мою мечту. И бессовестный дядя Коля об этом знал и всё равно украл, не только у неё, но и у меня. Хотя кеды она мне так и не купила, но в моем сознании прочно засела мысль, что это дядя Коля украл мои обещанные футбольные кеды с шипами.

Вот так мы и ехали, я в основном отмалчивался, щупая периодически свой кошелек в кармане. А дядя Коля так весело болтал, что, казалось, был самым счастливым человеком на свете. Потом он поймал паузу и грустно промолвил:

- Знаешь, как грустно быть оторванным от своей родни, мне бы к матери рядом. Эх…

Я немного смутился, ведь мать дяди Коле давно умерла. И тут дядя Коля неожиданно испугано едва не прокричал:

- Племяш, слушай, тебе ведь до Озерска, а мне на Горького, скажи водиле пусть остановит, а то ведь, кажись, проехал!

Я быстренько подскочил и побежал через длинный салон спящих людей. Я уже почти добежал до водителя, как вдруг удар, меня пару раз обо что-то сильно ударило, резкая боль, невыносимый визг металла, и словно выключили сознание. В больнице, когда меня везли на каталке, я на секунду пришел в себя. И услышал разговор санитаров:

- …Да, удар сзади КАМАЗом был такой силы, что останки пассажиров с задних сидений, пришлось соскребать.

И я понял, дядя Коля не выжил. Через два дня я окончательно пришел в себя, с небольшими переломами, но живой. Мои родители были рядом, я им сказал, чтобы дядю Колю похоронили рядом с его мамой. А они почему-то отвели глаза в сторону. Со мной в палате был мой земляк, который получил самые легкие ранения, так как сидел на переднем сидении. Я его спросил, помнит ли он дядю Колю, которого водитель подобрал на придорожной остановке. На что он мне ответил, что видать я сильно ударился и что-то напутал. Да, автобус действительно останавливался на придорожной остановке, водителю показалось, что кто-то голосует, он даже двери открыл, но никто так и не сел. Водителю просто показалось…

Но я спорил, ведь всю дорогу болтал с дядей Колей. Только по приезду домой узнал правду. Дядя Коля умер за месяц до этой аварии. Замерз насмерть на улице чужого города. Никто из родных не захотел ехать и забирать его тело, просто перевели стрелки друг на друга и забыли. Так его и похоронили за казенный счет в чужом городе, как никому ненужного.

После окончания вуза я добился перезахоронения тела дяди Коли в родную деревне возле могилы его матери, поставил оградку и скромный памятник, чтобы знали, чтобы помнили. Да он был пьяницей и жуликом, но он меня любил, он меня спас.

Найдены дубликаты

Отредактировано Lias7 17 дней назад
0
0
Да,мне бы так излагать
0

Проверьте на баян, я это читал тут же, пару дней назад.

раскрыть ветку 2
-1
Так теги глянь
раскрыть ветку 1
0

А в чём прикол?

Похожие посты
26

Порезы I

По большей части эта история случилась не со мной, а с моим другом, Антоном. Если бы он мог узнать, что я решил ее записать, то наверняка бы меня понял. Но понял бы он или нет, я все равно больше не могу молчать.

Дело в том, что я боюсь говорить с кем-то обо всем случившемся, понимаете? Не могу рассказывать это вслух, но и держать в себе больше не в состоянии. Не поймите неправильно, я понимаю, что кто-то может посчитать мой рассказ бредом, а меня больным на голову. Но мне плевать.

Все дело в порезах! При одном их упоминании мне становится плохо: внутри что-то конвульсивно болезненно дергается, язык начинает меня подводить, руки бледнеют... Но к счастью, с руками все немного проще: они могут дрожать, стоит мне подумать о пятне крови, стремительно расползающемся по белой простыне, но я с этим справляюсь. Равно как и с паникой; днем она уползает куда-то в тень, дожидаясь, должно быть, более темного часа.

И все же теперь, сидя за ноутбуком, я наконец-то чувствую спокойствие. Пускай оно похоже на черную меланхолию: главное, что в ней я нашел возможность рассказать всю эту гадкую историю от начала до конца.

Хотя пока и сам не знаю, какой у нее будет конец.

***

Все началось, когда мы были студентами. Педагогический вуз, в который Антон пошел со мной за компанию, воспринимался нами как нечто несерьезное, временное, как… подработка на лето. Мы не говорили об этом, но я всегда знал, что оба мы поступили в институт лишь из-за нежелания бриться в армию. У нас не было других достойных альтернатив. Тогда я, правда, не знал, что через несколько лет по той же причине стану работать учителем английского. А еще я не знал, что мне это понравится.

Как бы там ни было, в студенческие годы мы с Антоном хохотали всякий раз, стоило кому-то спросить, собираемся ли мы идти работать в школу. Сердца наши бились в такт с «Рамонез», «Дип Перпл» и «Лед Зеппелин» - какая к черту может быть школа? «Еще чего! - отвечал Антон за нас обоих. - Мы после вуза отправимся покорять столицу!».

Он всегда был артистичным, на публику работал с полной отдачей, а кроме того, обладал запоминающейся и живой внешностью (однажды я слышал, как какая-то из девчонок сказала, что мой приятель похож на Курта Коббейна, и я мысленно с этим согласился). Полагаю, наш с ним дуэт имел в клубах города некоторый успех - я стучал на барабанах, Антон очаровывал зрителей пением и игрой на гитаре, и нас слушали. Я всегда удивлялся тому, как у Антона получается одновременно и красиво петь, и играть без ошибок. Сам-то я мог лишь сосредоточенно отбивать ритм на ударных, и это шло со мной через всю жизнь, понимаете? Никогда не умел делать несколько вещей одновременно. «Цезарь из Коли как из Брута праведник» - так сказал бы об этом Антон шесть лет назад.

Вообще-то, все шло неплохо, как мне теперь вспоминается. Мы выступали, нам за это даже платили, и казалось, что лучше у начинающей группы дела идти не могут. Антон, счастливый безумец, в те дни горел идеей разжечь из своего таланта и моего чувства ритма пламень, который смог бы взметнуться до самого музыкального Олимпа и пощекотать пятки тем, кто там засиделся. Антон ни от кого не скрывал своих планов. Он серьезно рассчитывал на успех и признание. И не то чтобы я не верил в те картины, что он передо мной рисовал, но…

Внутри я почему-то всегда знал, что моего собственного таланта вряд ли хватит на такой чудовищный рывок. Хорошенько затянувшись сигаретой перед выходом на сцену, Антон сказал мне как-то: «Давай, чувак, вперед! Покажи всем наш боевой марш! Он приведет нас к славе!». Звучало это откровенно по-идиотски даже тогда, а сейчас я понимаю: не было у нас никакого марша, и не он вел нас, а Антон, его стремления и порывы. Даже если бы мы все сумели, и я бы протащил свои барабаны вслед за другом в тот большой и красочный мир музыки, которым он грезил, сам бы я в нем потерялся, пропал.

И потому я искренне рад, что у нас ни черта не получилось. Как бы жалко это теперь ни звучало.

Когда мы только поступили в вуз, нас с лучшим другом поселили в общежитие, в одну комнату. К вящему недовольству Антона, на протяжении первых трех лет учебы с нами жил третий парень, прыщавый и рыжий, по имени Герман. Гера был отличником на курс старше, просто чудесно прилежным студентом, и носил, знаете, такие жуткие очки с толстенными стеклами. Даже сейчас мне тошно его вспоминать. Первое время мы жили мирно, но спустя какое-то время Гера начал периодически отчитывать нас с Антоном за слишком разгильдяйский (читайте – рокерский) образ жизни.

- Вы лентяи и дармоеды, - брюзжал этот юный старикашка, яростно переписывая какой-то очередной конспект для соседа по этажу за банку тушенки, - вместо учебы занимаетесь всякой ахинеей!

Впервые услышав это, мы сначала недоумевали, а впоследствии решили просто не обращать на Геру внимания. Хотя раздражал он нас, конечно, изрядно. Что характерно, хоть отличник и изливал гнев на нас обоих, предназначались тирады отнюдь не мне - хотя бы по той причине, что учебу я никогда не запускал. Это Антон, как мы позже узнали, был в глазах тщедушного очкарика сущим дьяволом. Гитарист и певец, едва появившись в общаге, тут же очаровал жившую этажом ниже Анечку, студентку второго курса с полной грудью и печальными голубыми глазами, по которым наш горемычный рыжий сосед вздыхал с самого первого дня учебы.

В общем, Герман Антона невзлюбил, а тот лишь крутил пальцем у виска, когда сосед по комнате начинал высказывать свои взгляды и мнения. Вы можете спросить, почему мы не поставили очкарика на место, и за себя я скажу вот что: Николай Дёмин никогда не был конфликтным человеком. Кроме того, мне было попросту плевать на Герино брюзжание. Да и Антон эту словесную желчь тоже не считал за оскорбления. Должно быть, в глубине души ему было жаль Германа, который настолько забил себе голову правилами и ограничениями, что стал неприятен почти всем нашим общим знакомым. Честное слово, у бедняги даже не было друзей, и учеба, в которой он будто бы нашел отдушину, на мой взгляд, не делала его счастливым. Анечка могла бы его таким сделать, но…

Антон же не был виноват в том, что музыкантов девушки любят больше, чем рыжих и прыщавых отличников! Гера, видимо, считал иначе. И ненавидел моего друга лютой ненавистью. Я до сих пор спрашиваю себя: может, Антон был прав, и все началось именно из-за Геры? Из-за черной злобы, разъедавшей его сердце и душу?

Думаю, этого я никогда не узнаю. И Антон не узнает. Вчера он повесился, а я стал единственным, кто имеет хоть малейшее представление о том, что на самом деле происходило с моим другом последние пять лет.

***

В тот день Антон проснулся рано, хотя и вышел из общаги позже меня. Он не опоздал к первой паре, вот что меня удивило. Хотел бы я сказать насторожило, но нет, это не так. Интуиции, если она вообще существует, у меня уж точно никогда не было, но как показала жизнь, мне ее компенсировали наблюдательность и способность анализировать.

Выглядел в то утро мой приятель, мягко говоря, нехорошо: накануне мы выступали в «Ловушке», одном из любимых клубов студентов нашего города. После выступления организаторы угостили нас выпивкой, так что в общежитие мы вернулись в четвертом часу ночи (с неохотой, но нас впустили – с охранниками все было оговорено заранее).

Весь помятый, с заспанным лицом, запыхавшийся и непричесанный, Антон ввалился в аудиторию, швырнул сумку на парту, а спустя миг уже сидел по правую руку от меня. Преподаватель в то утро опоздал, дав нам тем самым минуту, чтобы поговорить о выступлении.

- Классно вчера отыграли, а? – радостно, как мне показалось, выпалил Антон, так, словно спал не три часа, а все восемь. - Кажется, в этот раз их было сорок три. Представляешь? Сорок три!

- Ты всегда будешь считать тех, кто подходит к сцене? – меня этот факт почему-то забавлял.

- Нет, конечно, - Антон засмеялся. - В Олимпийском такой фокус не пройдет.

Я выдавил из себя смешок.

- Да уж.

В тот же миг – я помню это также ясно, как заспанное лицо Антона в тот день – я заметил повязку на пальце друга. Тот, в свою очередь, заметил мой вопросительный взгляд, усмехнулся и каким-то странным извиняющимся тоном сказал:

- Вчера палец порезал, кажется.

- О струны? – спросил я.

- Наверное… - Антон пожал плечами. - Не знаю. Да и не важно, главное, чтобы поскорее зажило, а то играть будет неудобно.

Я кивнул. Антон больше ничего не сказал. Он улыбался, рассеянно глядел на пустую доску, но я это выражение его лица знал хорошо. Мой старый друг думал тогда о чем-то неприятном. Я не знал, что сказать, разговор наш вместе с этим порезанным пальцем зашел в тупик. Но уже секунды спустя в аудиторию, громко и неискренне извиняясь за опоздание, почти вбежал преподаватель, смешно сгибая ноги в коленях, словно пропустил утренний поход в уборную и бежал так от самого дома. Антон с ухмылкой убрал сумку со стола, но потом невесело вздохнул – учеба у него уже сидела в печенках.

Тогда я впервые заметил что-то странное. Накануне у моего друга не было никакого пореза, я хорошо это помнил (как и сам Антон, наверняка). Мне показалось, что это пустяк, и я бы очень скоро забыл об этом… если бы на следующий день у Антона не появился новый порез, на другом пальце.

***

Всю неделю после того дня Антон вставал раньше меня. «Удивительно» - думал я, но постепенно в мою голову все-таки начали закрадываться недобрые предчувствия. И не мудрено: с моим другом происходило что-то странное. С каждым днем этот весельчак становился все менее похожим на себя. Он даже перестал каждую свободную минуту бренчать на гитаре, сочинять новые мелодии и мотивчики. Я знал Антона хорошо, и мог с уверенностью сказать: от пары порезанных пальцев он бы не выпустил гитару из рук. Это не в его духе. Скорее наоборот, случись что-то из ряда вон, он бы играл, истекая кровью с головы до пят… так я, по крайней мере, думал раньше. Зная гордый и насмешливый характер друга, я не стал допытываться у него, в чем дело. А теперь об этом жалею. Но ровно через неделю после появления первого пореза Антон сам решил поговорить со мной о своих тревогах.

Произошло это вечером. Я сидел за единственным нашим столом, составлял задания для практики в свете настольной лампы; друг мой сидел на кровати в полумраке и с задумчивым видом глядел на обмотанный бинтом мизинец. Как ни странно, мелкая ранка, которую этот бинт скрывал, совсем не спешила заживать, в отличие от той, что появилась до нее на большом пальце. Германа в комнате не было, он тогда еще не вернулся из библиотеки. Вечер проходил в темноте и непривычной тишине, которую нарушали лишь скрип моей ручки да редкие вздохи Антона, явно думавшего о чем-то невеселом.

Наконец, он не выдержал и сказал:

- Колян, есть разговор.

Голос его тогда был на удивление резкий, холодный… неприятный. Будто кто-то лишил его привычной мелодичности и звонкости, выдрав их с корнем из связок моего друга. Я невольно поморщился, подумав об этом.

- Слушаю, - максимально спокойно сказал я, не отрываясь от ручки и тетради.

Антон вскочил с кровати, подошел к окну. За ним было видно дерево, усеянное желтыми и зелеными листьями и припорошенное снегом. Странное зрелище, не так ли? На дворе тогда уже неделю стоял октябрь, и всю ту неделю город находился во власти снежной стихии. Было в этом что-то противоестественное, на мой взгляд, но я все равно не возражал – вид кружащих за окном снежинок всегда меня успокаивал. Летящий с небес снег за окном будто шептал: «…лето кончилось, люди… оплачьте его, если хотите… но жизнь идет дальше…». Это мне помогало сосредоточиться на учебе. Странно? Может быть.

И я всегда улыбался, когда мне на голову и плечи пикировали первые снежинки, хоть бы это и происходило за три месяца до Нового года.

- Ну и погодка, - пробормотал Антон, стоя у окна и не отрывая от него взгляда, - как думаешь, снег скоро перестанет идти?

Оторвавшись от тетради, я тоже подошел к окну, достал из тумбочки Антона пачку «Беломора», открыл форточку и закурил. Сигареты Антон всегда выбирал дрянные, но хоть какие-нибудь – бежать в ларёк мне совсем не хотелось. И вообще, спокойно покурить можно было только до возвращения Геры. Потом он, ясное дело, придет и все равно поднимет вой, что в комнате воняет сигаретами, но кому до этого будет дело, кроме самого Геры? Не пойман – не вор.

- Не знаю, - ответил я, наконец, - но надеюсь не скоро.

- Тебе что, нравится вся эта слякоть? – в голосе Антона сквозили легкое раздражение и едва уловимая досада от того, что лучший друг придерживается другого мнения.

- Нет, - признался я, - мне слякоть до фонаря. Я просто снег люблю.

Антон чуть ли не презрительно хмыкнул, чему я не был удивлен. Он был человеком лета, таким же бодрым, ярким и полным жара. Краски переполняли его, кровь струилась по венам со скоростью горных рек, покорять которые мы ездили с ним однажды в августе. И если такую терминологию можно использовать в отношении всех людей, то сам я всегда был человеком зимы. Мне нравилось не только это время года, но и все, что с ним связано – снежки, Новый год, горячий чай после морозной прогулки...

- Ну ты и псих, - с нервной улыбкой сказал Антон, будто прочитав мои мысли, - скажи еще, что ты на этот снег дрочишь по ночам. Я тебе тогда на новый год снежную бабу подарю.

- Чувство юмора у тебя хуже, чем вкус на сигареты, - сказал я тогда, но все же улыбнулся, - ты, кажется, о чем-то хотел поговорить?

Улыбка его вмиг пропала, а точнее, потухла, словно свеча. Вместо них на лице изморозью побежали сразу два чувства – неуверенность и отчаяние.

- Кажется, со мной происходит какая-то чертовщина, - сказал Антон негромко и медленно, так, что у меня по затылку пробежал неприятный холодок. Я не докурил, потушил сигарету мозолистыми пальцами и закрыл форточку.

- О чем это ты? – спросил я как можно более спокойно, но голос все равно сдал меня с потрохами. Он звучал как: «чувак, я тоже думаю, что с тобой творится какая-то хрень».

Антон отвернулся от окна, бросил на меня колкий прищуренный взгляд и сказал:

- Пообещай, что никому не скажешь об этом.

И я пообещал. Антон кивнул и закрыл дверь, а после этого повернулся ко мне и стал стягивать с себя футболку. В тот миг в мою голову пришла лишь одна, до дикости нелепая испуганная мысль: «может, он стал геем и сейчас попытается склонить к этому и меня»?

Терпеть не могу такие внезапные и неимоверно тупые мысли. Ты никогда их не ждешь, они появляются сами собой. Разум человека рождает их из страха, но с благородной целью - объяснить себе все, что происходит не по нашей воле. Но… менее тупыми это их не делает.

Но спустя пару мгновений я и думать забыл о гениальной догадке. Рот мой невольно раскрылся, застыв в непроизнесенном ругательстве, глаза, бьюсь об заклад, стали как крыжовник – большие и зеленые. Антон же расправил плечи, выпрямился, положил руки на пояс и бросил на меня мрачный тяжелый взгляд.

- Да, Коля. Вот об этом я и говорю.

На теле моего друга красовалось четыре некрупных, но весьма заметных пореза. Один – над левым соском, еще два – на правой руке чуть ниже плеча, и один, вертикальный, в самом центре груди - глубокий и свежий.

- Ты ведь не?.. – начал было я, но Антон раздраженно махнул рукой и прервал меня:

- Ну конечно это не я! Я же не больной какой-нибудь!

- Откуда они тогда?

- Хотел бы я знать, - он выругался, взял с кровати футболку и поспешил снова ее надеть. Я молчал.

- Это началось неделю назад, - начал он, сев на кровать и уставившись в пол каким-то мутным сердитым взглядом, - я проснулся после нашего выступления раньше тебя, от того что мне вдруг стало больно, будто что-то полоснуло палец. Спросонья я даже не понял, как это случилось, но… я обо что-то порезался!

- Ты уверен?

- По крайней мере, когда я открыл глаза, увидел кровь. Это меня хорошо так взбодрило, и я побежал к раковине, промыть рану. Потом я ее перевязал.

Он снова уставился в окно, остановив на нем взгляд. Наверное, рассказывать все это, глядя на танец-падение снежинок было легче. Мне бы уж точно было.

- Я постарался об этом забыть, - продолжал Антон свой рассказ, - убедил себя к вечеру в том, что порезался накануне.

Я кивнул, припоминая его слова в тот день.

- И все-таки спать ложился с опаской. А когда мои опасения подтвердились, - он помахал передо мной перевязанным мизинцем, - то не на шутку испугался. Честное слово, это ведь какая-то ерунда, Колян. Мне в кровати не обо что порезаться.

- Если ты только не держишь под подушкой ножа, - я тщетно старался не заражаться от него паникой, слабо улыбаясь.

Антон угрюмо кивнул, словно бы достиг того, чего хотел. Тревога сцепила на его горле свои холодные пальцы, и он, будучи человеком впечатлительным, изо всех сил пытался их с себя сбросить, в крайнем случае – поделиться их холодом с кем-то еще. Это желание было видно по глазам, двумя угольками исступленной, тихой злости тлеющими в вечернем сумраке комнаты.

Некоторое время мы посидели молча, в тишине. Стало еще темнее, но свет включать не хотелось. Разговор не был окончен, а такие беседы, как мне казалось и тогда, лучше вести в темноте.

- Я не знаю, что происходит. У меня были догадки, но они… - Антон замялся, - какие-то слабые.

- Дай угадаю. Подозреваешь, что ты лунатик?

- Ну, это одно из двух, - он кисло улыбнулся, - и наименее вероятное, как мне кажется.

- Почему? – я тоже считал, что такое маловероятно, но от вопроса удержаться не мог.

- В четверг, помнишь, я не пошел на пары? В то утро я проверил все наши ножи, всё, чем только можно сделать себе такие надрезы, - руки Антона безвольно болтались над полом, глаза его теперь буравили меня, - а заодно прощупал кровать на предмет острых пружин, ну, сам понимаешь.

- И ничего?

- Ничего. Пружин острых нет, вшитых в матрас лезвий, не поверишь, тоже. А главное, ни на одном из наших кухонных ножей нет ни капли крови, так что эта теория отпадает.

Я усмехнулся, чего Антон, к счастью, не заметил. Смешного в сложившейся ситуации было мало, но мне показалось забавным, как человек изо всех сил может убеждать себя - «я нормальный, со мной все в порядке» - даже при таких странных обстоятельствах. Даже когда признать собственное помешательство есть самый легкий и быстрый путь отыскать проблему.

Да, так я тогда и подумал. Плохой ли я из-за этого друг? Хороший вопрос.

- А может и не отпадает, - сказал я, и Антон медленно поднял на меня взгляд. Даже в сумраке я увидел, как покраснели его глаза. Блестели ли в них слезы? Не помню, но заговорил мой друг так, словно в горле у него встал ком с кулак размером.

- О чем ты?

- Если ты страдаешь лунатизмом, тебе не обязательно оставаться в комнате, чтобы себя поранить, - Антон смотрел непонимающе, и я кивком указал на дверь. - На ночь мы не закрываемся.

Антон нахмурился. Хоть это ему явно не нравилось, он начал понимать.

- Значит, ты думаешь, что я встаю по ночам, выхожу из комнаты, иду куда-то, нахожу что-то острое и режу себя? – говорил он хрипло и тихо, чеканя каждое слово, будто судья на трибуне.

- Я просто прошу тебя не отвергать эту вероятность сразу, - с осторожностью ответил я, жалея, что вообще высказал эту мысль. Антон явно ждал поддержки, жаждал, чтобы хоть кто-нибудь развеял его тревоги и опасения.

Но ведь мы все частенько получаем от жизни не то, чего хотим, верно?

- Я ее и не отвергаю, - Антон прокашлялся, после чего сказал серьезным голосом, - мне просто не хочется оказаться лунатиком. Вообще, какой смысл в том, чтобы делать по одному маленькому надрезу каждую ночь? Если бы, блин, мое подсознание действительно пыталось мне навредить, оно бы могло заставить меня шагнуть с моста или с крыши. Раз - и готово, разве не так?

Отчаяние в его голосе нарастало, и мне казалось, что сейчас Антон разразится бурной речью. Но вместо этого он сорвал с пальца повязку и поднес его к моим глазам.

- Вот, посмотри внимательно. Видишь?

Я присмотрелся. Порез на пальце был неглубоким, но что-то в нем показалось мне странным.

- Края какие-то… Рваные?

- Именно так. Знаешь, чем можно сделать такие? – глаза Антона сверкали, как самоцветы в антраците.

- Нет, в этом я не разбираюсь.

- Прямые лезвия оставляют прямые надрезы, - голос его дрожал, говорил мой друг торопливо, - а для такого вот понадобилось бы что-то зазубренное, неровное. У нас таких ножей нет.

- Ты говорил, что у тебя есть вторая догадка? – мне уже не терпелось узнать, что сам Антон считал наиболее вероятным, чем оправдывал эти уродливые порезы, часть которых обещала превратиться со временем в не менее уродливые шрамы.

- Да, вторая догадка… - в любое другое время Антона бы не порадовало, что его перебили, но теперь он был слишком взволнован, чтобы обращать на это внимание, - это… непросто будет объяснить.

Он вскинул на меня глаза – пустые, отчаянные – и сказал слова, от которых во рту у меня стало сухо, а ладони, наоборот, вспотели.

- Я живу в комнате с соседями, которые ночью вполне могут не спать.

- Ты… что? – такого я от Антона не ожидал. «Неужели он подозревает меня?» - подумал я тогда.

- Дослушай, пожалуйста, - речь его замедлилась, теперь он будто размышлял вслух. – Я не о тебе говорю. Эти порезы… Они появляются не сами по себе. Кто-то режет меня по ночам, и мы с тобой прекрасно знаем, кто может это делать.

Тут я и понял, о ком он говорит.

- Ты шутишь? – если б все не было так серьезно, то я рассмеялся бы. - Гера?

Антон прищурил глаза и посмотрел на меня. Странным был этот взгляд, в нем было то, что выразить словами мне и теперь не под силу. Но после этого взгляда я понял, что сначала и не ошибся вовсе – в действительности Антон подозревал всех, кто жил с ним в комнате.

- Он ненавидит меня, Коля. По-настоящему. Ты сам это знаешь, ты видел, как он на меня смотрит.

- И что с того? – это уже не казалось мне смешным.

- Он может вставать по ночам, подходить к моей кровати и… Я знаю, он может!

- Да ты только послушай себя! Ты действительно думаешь, что этот сморчок способен на такое?

Антон не ответил. Только моргнул, вновь посмотрел на меня – устало, грустно и раздраженно, после чего лег на кровать и отвернулся к стене. Разговор был окончен.

Я вздохнул, включил свет и сел за стол. Мне не хотелось думать о случившемся разговоре, но мысли то и дело возвращались к нему. А вот чего мне хотелось, как ни странно, так это поскорее увидеть второго своего соседа, и мысленно проклинал его за то, что он так долго не возвращается в общагу.

Спустя какое-то время Антон захрапел. «Удивительно, как он может засыпать с такой легкостью», подумалось мне тогда. Спустя минут сорок все-таки вернулся Герман, запыхавшийся, с сумкой, набитой учебниками и тетрадями.

- Как успехи? – безобидно спросил я, на что мой рыжий сосед ответил презрительным молчанием. А может, оно лишь казалось мне презрительным.

Я посмотрел на Германа, а он, наоборот, отвел от меня взгляд. Невысокий, хилый и нескладный юноша двадцати лет отроду. Выглядел он, правда, максимум на девятнадцать – в особенности из-за прыщей, покрывавших лоб и подбородок. «Нет, - решил я мысленно для себя, - он на такое не отважился бы». Ненависть не равна смелости и безрассудству. Я бы сказал, наоборот - храбрецы редко ненавидят кого-то по-настоящему.

- Вы тут курили, да? – спросил Герман вдруг, в голосе его прозвучала нелепая угроза. - Курили?

- Да заткнись ты, - неожиданно грубо ответил я ему, отложил в сторону тетрадь и ручку и выключил лампу.

И Гера снова промолчал – на этот раз, думаю, из страха.

***

В ту же ночь мне приснился кошмар: в сумраке, в час, когда вся общага спит, озлобленный рыжий дух мести встал с кровати, достал из-под подушки маленький нож с огромными жуткими зубьями и медленно подкрался к кровати Антона. Он улыбнулся, увидев, что его ненавистный соперник спит глубоким сном, сжал нож в руке еще крепче и поднес его к телу спящего. Он не убьет его сегодня – нет, ему пока не хватает на это духу – но однажды это случится. Однажды он обязательно выберет место более мягкое и незащищенное, надавит на острое лезвие чуть сильнее обычного и проткнет зазнавшегося музыканта насквозь, избавит от потребности дышать…

Красные брызги ударили мне в глаза, я вскрикнул и проснулся в холодном поту. Посмотрел на часы. На них значилось без пяти минут три, а Гера и Антон мирно спали в своих кроватях. Я хотел сходить за стаканом воды, но не смог. Днем это насмешило бы меня, но в ту ночь темнота перестала казаться мне безопасной. А еще мне не хотелось случайно разбудить Антона, который наверняка спустил бы на меня всех собак и обвинил в чем угодно, лишь бы найти виноватого в своей клятой проблеме.

Я лежал в темноте, прислушивался к тишине и думал о нашем разговоре. Мне не хотелось терять друга, но я понимал – если так пойдет и дальше, жизнь Антона покатится в чертову бездну.

Я бы многое отдал за то, чтобы оказаться тогда неправым.

Показать полностью
643

Новогодние истории: Исчезновение

В связи с новогодним настроением вспомнилось мне пару историй по этой тематике в студенческие будни.

История первая, в которой я принимал косвенное участие.

Напросился с нами отмечать НГ в общежитии один паренек из параллельной группы. То есть он напросился к своим одногруппникам, но компания у нас была одна - так как отмечали всей секцией, один общий стол. Про него мало что знали - богатенький, живет с родителями, не с кем в группе не дружил, просто приходил на пары и после уходил домой.

И вот захотелось ему вкусить "студенческой романтики" - отметить праздник в общежитии. Или услышал что девчонки, как выпьют то становятся доступные. В общем притащил ящик пива и был допущен на празднование.

Влад был в восторге от всего - и то что можно было завалиться в любую комнату, где шло веселье, и тебя принимали за своего, и то что по этажам, звонко смеясь, бегали девчонки в костюмах снегурочек из мишуры, ну и сама дружественная атмосфера которая царила везде, на каждом этаже.

Отсутствие гостя заметили первого числа, когда увидели его пуховик на вешалке в той комнате где он раздевался. И тут вспомнили что никто не помнит Влада после боя курантов. Пошли его искать, так как опохмелились пивком и жаждали приключений.

У нас общежитие следующего типа - один вход и изнутри уже делится на 4 лестничных марша по 2 секции в каждом пролете. Поэтому начали с соседней (мы жили на третьем этаже). Там его вспомнили - да был такой, зашел в первом часу, поздравил всех, посидел полчаса и ушел.

Мы поднялись на четвертый этаж. В обеих секциях Влад был. В одной даже провел целый час - орал песни под гитару вместе со всеми. Часа в два ушел.

Пятый этаж. В одной секции его вспомнила девушка - такой милый парень пофлиртовал и даже не приставал.

Шестой и седьмой этажи - не помнят такого. Значит не дошел.

На всякий случай поднялись выше. На кухне одной из секций восьмого этажа стоял наш пивной бокал. Вспомнили что из этого бокала пил Влад (все бокалы были честно стырены из разных баров и были различны по форме и рисунку, а так же подписаны несмываемым маркером на днище). В секции его никто не помнил, но рассказали что отмечать Новый год начали рано и к трем уже разошлись по комнатам спать. Так что если Влад и был здесь то зашел в пустую секцию на кухню, допил пиво и потом что...? Что делал потом? И где он? Потерялся? Забыл откуда пришел? И почему пропустил два этажа и поднялся сразу на восьмой - в ту секции где уже не было веселья?

Спустились на вахту - Влад общежития не покидал.

Решили что он где-то спит или развлекается с девушкой. За пуховиком по-любому вернется - тогда и спросим.

Повторно вспомнили про Влада числа пятого, когда взгляд упал на его пуховик. Куда же он делся? Адреса и телефона никто не знал.

На экзаменах он не появился. За пуховиком так никто и не пришел.

В начале следующего семестра его одногруппники принесли новость. Старосте их группы в деканате сообщили что Влад отчислился по собственному желанию. Даже показали заявление. Староста уверял что почерк в заявлении не Влада - тот красиво писал все лабораторные и контрольные работы. А в заявление каракули - половина печатных букв

вперемежку с прописными. Да и дата в заявлении - середина зимних каникул. Так что если он и появлялся в институте то его никто не видел.

Пуховик провисел до лета, а потом его забрал себе один парень - не пропадать же добру.

Что случилось мы не знаем до сих пор. Может есть простое и банальное объяснение но мы его не нашли. Вокруг происходило столько всего интересного, что это происшествие просто затерялось среди других.

Инопланетян мы не обсуждали, но каждый наверно подумал про них хоть раз.

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: