7

Друг

— И ты правда веришь в эту чушь? — Гришка жадно вглядывался вдаль, куда стремительно убегали железнодорожные пути. — Это же такая нелепица, зачем я только с тобой пошел…

— В мире, друг, много всякой чуши, в которую люди почему-то верят: гомеопатия, инопланетяне, анархо-капитализм… но ведь верят. Почему? Неясно. Ясно только одно: эта чушь дает им надежду. На то, что можно вылечиться, попив говна. На то, что их кто-то похитит и станет предлагать всякое-разное. На то, что… ладно, анархо-капиталисты неисправимы.

Парень проследил за взглядом друга и по-доброму улыбнулся.

— А пошел ты со мной, друг, по той причине, что ты мне друг. Вот и все...

— И все равно я сомневаюсь, что мы поступаем верно, — Гришка пригладил свою аккуратную бородку и принялся вскрывать очередную банку горошка. — Ты пойми, я человек верующий… война же была, страшная война — а на войне атеистов не бывает…

— Ты мне не заливай, тебе лет восемь было, когда наши эту войну просрали. А мне и того меньше, так что не гони мне про веру, фраер!

— И все равно мне не по себе от того, что мы премся за этим твоим Золотым шаром. Отец Сергей книжку нам читал, там было сказано, что никто, кроме бога, не может творить чудеса…

— Книжку, книжку он им, еп твою мать, читал… Библия это, собачий ты, Гриша, сын, — а еще верующим зовется!

Закончив со вскрытием, Гриша отложил нож и принялся жадно глотать влагу из консервной банки.

— Почему, кстати, золотым и почему шаром?

Миша подбросил в огонь еще дров, достал из-за пазухи грязный тряпичный мешочек с табаком, обрывок старой газеты и принялся скручивать цигарку.

— Книжка была такая, братан… нормальная книжка, кино еще по ней было, я сам не смотрел, но мне батя рассказывал, — он понизил тон и стеснительно улыбнулся: — я точно не помню, как там дело было, но, вроде как, штука такая была, которая желания исполняла. Ну, это в общих чертах. Для красного словца я сказал — сам знаешь, бесит меня вещи своими именами называть. Отсюдова и Шар. Джин, Золотая Рыбка, Бог… называй, как хочешь — сути не поменяет.

Закончив самокрутку, парень прикурил от спички, откинулся на спину и принялся неспешно затягиваться, морщась от запаха горелой типографской краски.

— Я тебе говорил, мне эту легенду еврей один рассказывал. Я с его внучкой учусь. У него дочь вроде как за казаха вышла, и родилась у них девчонка. Красивая такая… девчонка. Вся в мать, но глаза отцовские — с этим, как его, блин… с эпикантусом.

Гришка бросил на друга странный взгляд:

— А я евреев это… не очень...

— А я придурков вроде тебя не очень, которые боятся, что их отругает дядя в платье. — Миша захохотал, да так неожиданно для самого себя, что аж поперхнулся табачным дымом. — Знаю я, что вы все там носитесь с вашим богом. Только ко мне не лезьте с этим дерьмом. В конце концов, ну поймают нас какие-нибудь инквизиторы и поймают. Двум смертям не бывать, одной не миновать. А ты мой друг, поэтому мне вдвойне чхать на эти бредни, понимаешь?

Хмурый Гришка ковырял в банке ножом и искоса глядел на друга.

— Да понимаю… друг — он на то и друг, что хоть бы фашист, а все равно друг…

Потрескивал костер, за горизонт опускалось солнце, Миша глядел в пламя костра не моргая.

— Я тебе говорил, мне эту историю тот еврей рассказал...

— Не люблю я евреев…

— Да плевать мне, кого ты любишь. Говорил тот дед, что если рано поутру встать спиной к старой плотине и двинуться прямиком прямо, никуда не сворачивая, то рано или поздно, если ты без дерьма в душе, то выйдешь к старому заводу. Завод, он говорил, брошен еще задолго до войны, но есть на нем место, где самое главное желание исполняется. Одно только желание. Вот так вот, Гришка… я хоть и скептик, а в такую штуковину не могу не поверить — душа-то у меня человеческая, и все, что на халяву, ей не чуждо. Поэтому и поверил...

— Из-за мамки? — Гришка наконец оторвался от банки и принял из рук Миши цигарку.

— Ну конечно из-за мамки… С этой сраной войной из жопы павлина такие, блин, болезни повылазили, сам знаешь. Вот мамка моя и заболела. Доктора ей два месяца дали. Один уже прошел. А если судьба моя такая, так доберусь я до этого Завода и загадаю, чтоб мамка моя поправилась — ей всего-то годков сорок, даже в наше время возраст не великий…

— У меня, может, миссия и не такая благородная, но тоже важная…

— Жениться? Да, важная… но нужна ли тебе такая женитьба, за которую платить надо?

Гриша, докурив, бросил окурок в огонь.

— А как же иначе? Ведь я ее люблю! И мне не важно, что ее отец требует заплатить… я ее люблю, поэтому готов заплатить — только было бы чем…

— Еп твою, господи, мать, сраное средневековье — за невесту платить надо, от болезней помираем....

Миша злобно сплюнул в огонь и принялся нервно мять спичечный коробок.

— Она не любит тебя, Гриша. Не любит, вот и все. А ты слепой мудак — думаешь, что если заплатит кто-то другой, то она откажется. Это не отец ее козел, это она… с пониженной социальной ответственностью.

— И что же, ты сейчас мою любовь проституткой назвал?

— Ну почему же проституткой? — Миша снова подбросил хвороста и поставил на огонь котелок. — Не проститутка… просто дитя нашего времени. То, которое родилось в обстоятельствах и эти самые обстоятельства менять не желает.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом и только свет костра озарял два уставших за день лица.

— Это бич, Гриша, бич человечества. Мы рождаемся с судьбой и в обстоятельствах. Судьбу мы изменить не в силах, а вот обстоятельства… обстоятельства мы менять должны — если не устраивают. А если ее устраивает быть проданной тому, кто даст больше, то и не нужна она тебе такая. Найди ту, которая не захочет быть проданной, которая убежит с тобой...

— А мне не нужна другая… я эту хочу…

— Хочешь, а не можешь. Потому что она тебя не хочет, Гриш. И не может хотеть, ведь судьба у нее такая — быть проданной и хотеть быть проданной. А у тебя судьба другая, Гриш, я вижу. Не исполнит Завод твоего желания, ведь в душе ты понимаешь, что лажа это, а не желание…

— Доберемся и узнаем, умник…

Гриша улегся спиной к огню и сделал вид, что спит.

— Доберемся, Гриш, уж ты мне поверь. Я чувствую, что доберемся…

***

Следующее утро встретило друзей смачным плевком в лицо.

С самого рассвета, как назло, ударил страшный ливень. Две фигуры быстрым шагом шли по путям, растворяясь в бесконечных водных потоках, как сахар в стакане горячего чая.

— Миша, — Гришка казался растерянным, — я это… грозы до жути боюсь.

Словно прочтя его мысли, прямо у них перед лицом шарахнула молния.

— А я мамаши твоей боюсь, когда она просит прийти и починить ей этажерку. Я ж был у тебя дома — нет у вас никакой этажерки!

Снова сверкнула молния, разрезав надвое небо, и через пару секунд над их головами раздался ужасный грохот.

— Да твою налево, Миша, я не шучу — я сейчас в штаны наделаю.

Сквозь плотную стену дождя Миша видел бледное лицо своего друга, но ничем не мог ему помочь.

— Ну хрена ли ты разнылся, братан, я тебе не друг, что ли? Вот я, рядом, спасу тебя от призраков, спину прикрою, но что я сделаю с грозой? За ручку тебя взять? — Парень раздраженно зыркнул в небо. — Возьми меня за плечо и закрой глаза, один хрен не видно ничего — пойдем вперед, как дед говорил.

Больше себя не конролируя, Гриша послушался друга и уже потянул к нему руку, но в этот момент прямо перед ними в небе разрослась такая гигантская молния, что, казалось, она сейчас ударит в землю и накроет всю округу.

— Еп твою…

Голос Миши, несмотря на шум дождя и гром, разлетелся на всю округу. Гриша метнулся вслед за поскользнувшимся другом, видя, что тот рухнул с насыпи, но не успел поймать его за руку.

— Миша! Миша, ты меня слышишь?!

Из гулкой бездны до него донесся приглушенный голос друга:

— Тут я, Гриш, встать не могу… скользко тут… ног не чувствую… чот нехорошо мне, братан...

— Сейчас я…

Парень не успел окончить фразу — одна за другой в небе расцвели сразу три огромных молнии. Гриша шарахнулся от обрыва, заметался по земле, и, когда все вокруг заглушил страшный грохот, он уже бежал вперед по рельсам, вне себя от страха. Он бежал, не разбирая пути, глаза ему застилала белая пелена, а в голове все звучал и звучал страшный грохот.

Сам не помня, сколько так пробежал, он замедлил бег, лишь когда ливень кончился. Вместе с ливнем кончились и рельсы — а точнее, он с них давно сошел и сейчас стоял на полуразрушенном мосту. Вокруг раскинулся молодой лесок, тут и там заваленный булыжниками.

Гриша шагал по едва заметной тропке сквозь лес, через который проглядывала водная гладь. Пройдя еще с сотню метров, парень понял, что стоит на берегу озера, лежащего у подножия скалы. О рукотворной природе озера говорили огромные кучи камней, тут и там наваленные по его берегам, а в отдельных местах — ближе к скале, застилавшие целые плато.

От озера вела тропа. Широкая, усыпанная опавшими листьями и все теми же булыгами, но поменьше. Пройдя по ней, вдоль покосившихся деревянных столбов ЛЭП, Гриша очутился перед Заводом.

Сложно было назвать это заводом, особенно парню из заводского городка, в котором делали танки и вагоны. Он еще помнил те гиганты, возвышавшиеся над горизонтом, если идти по центральному проспекту. Война унесла и город, и заводы, но не память четырехлетнего мальчишки.

Да, это был Завод. Главный корпус — массивное, высокое здание красного кирпича. От него в сторону еще одного лесочка тянулась длинная зигзагообразная “кишка”, соединявшая его со зданием поменьше. Вокруг угадывались остовы еще десятка зданий и корпусов, валялись остатки других “кишок”, груды щебня, строительного мусора. На некоторых стенах были выцветшие граффити, гласящие: “Дом Дьявола”, “Не входи — убьет”, “Дорога маргиналов”.

Внезапно Гриша услышал чей-то смех. Обернувшись, он увидел пацана лет пятнадцати, сидящего на колоде у входа в главный корпус.

— Направо пойдешь, — пацан указал на здание, куда тянулась “кишка”, — смерть найдешь. Налево пойдешь, — он улыбнулся и ткнул в сторону леса, — в ад попадешь. Прямо пойдешь… ну, каждому маргиналу свое…

Парнишка с веснушчатым лицом улыбнулся и подмигнул ему.

— Не говори ничего, иди!

Взволнованно оглядываясь, Гриша шагнул под высокую арку ворот главного здания Завода. Тут же его окутало сильное тепло, затуманившее мысли. Он с головой окунулся в пыльный воздух, вдыхая странные ароматы — гари, пыли, машинного масла. Граша стоял посреди небольшой комнаты площадью метров двадцать. Его окружали пыльные бетонные кубы, груды хлама, мягкий свет лился через оконный проем, застекленный зелеными стеклоблоками. Он глянул на потолок и… не увидел его. Не было у Завода потолка — лишь бесконечная черная пустота проглядывала где-то там, вдалеке, через бесконечное множество метров стен Завода…

Он сам не понял, как оказался снова на улице. Вход на Завод был наглухо закрыт широкими створками ворот, а парнишка, встретивший его, теперь стоял на краю насыпи щебня и тщетно пытался прикурить от старой бензиновой зажигалки.

— Люблю я эти зажигалки, мужик, стилевые они… знаешь, имидж улучшают. Только лохи пластмасками прикуривают — таких никто не уважает, таким телки не дают! Только вот бензина нынче днем с огнем не сыщешь… а без огня тем более. — Пацан наконец извлек искру и кое-как прикурил папиросу. — Смотри, какие достал недавно — “Беломор”! Тоже стилево, почти так же стилево, как “Мальборо”. У тебя “Мальборо” с собой случайно нет?

Парнишка подтянул свои клетчатые брюки клеш и уселся на корточки в тени куста.

— Нет, да? Я так и думал… — Его лицо стало серьезным. — А что у тебя вообще есть? Ну, стилевое… я тут сижу целыми днями, мне посетители иногда приносят всякое, я тут типа как на паперти, понимаешь?

Гриша задумался — нужно ли что-то давать этому охламону? И что ему дать? Потом вспомнил кое-что и скинул с плеч вещмешок, порылся в нем и протянул парню бумажный кулек.

— Друг у меня был, Миша… днюха у него скоро быть должна была. Берцы он носить любил, ну ботинки военные, туристические — как у тебя. Панком Миша был — хотел давно шнурки разноцветные. Красный и зеленый — чет это для него значило, а я думаю, что понтовался он… ну типа, стилево это было, по его мнению. Нет больше Мишки, забирай шнурки, пацан…

Приняв подарок, пацан заулыбался, закусил папиросу и принялся расшнуровывать ботинки, спрашивая сквозь зубы:

— А чо с ним, с Мишкой-то?

Гриша посмурнел, присел рядом, не спрашивая, вытащил из нагрудного кармана парня пачку папирос и закурил.

— С обрыва он упал, а я бросил его помирать — струсил, значится. — Пуская дым кольцами, Гриша все сильнее мрачнел. — Не заслужил он такого друга…

— Да, хреново это, мужик, ну — друзей кидать, когда ты им нужен.

— Да, хреново, прав он был, мудак я… — Гриша взглянул на прояснившееся небо. — Что там, ну — на Заводе?

— А я почем знаю, мужик? — Пацан закончил шнуровать свои берцы, вскочил и принялся важно выхаживать перед Гришей. — Мое дело простое: плохих людей в лес отправлять, а хороших — на Завод. Ты там побывал — тебе и виднее, что там.

— А желание?

— А что желание? Исполнено твое желание. И цена уплачена. — Он указал на свои ноги. — А теперь иди мужик, Завод не терпит, когда рядом всякие ошиваются…

***

Гришка мрачно шагал обратно в сторону дома по рельсам. Он никак не мог понять, выполнил ли Завод его желание? И какое?

Дойдя до того места, где он покинул друга, Гриша сбросил мешок на шпалы и приблизился к обрыву. Сначала он не мог ничего разглядеть среди бурелома, но тут его кто-то окликнул.

— Веревку брось, собачий сын! Уж не знаю, каких усилий тебе стоило добраться до Завода, но ты вытащил меня с того света…

На радостях Гришка побежал обратно к сумке, и через полчаса они вновь сидели у костра и пили сладкий чай. Вместе. Два друга.

— Козел ты ссыкливый, Гришка, сердит я на тебя… но, значит, не такое уж ты и говно, раз я жив.

— Прости меня, братан, теперь я понял, какой я мудак… там, на Заводе я понял, что правда важно…

— Забей, я был бы еще более плохим другом, если бы не простил тебя…

Он достал из своего мешка фляжку с вином и разлил по опустевшим стаканам.

— Раз ты волей-неволей попросил Завод меня вернуть, то с меня должок — вернемся, найду тебе бабу! Нормальную, чтоб мозги не сношала и терпела такого мудака как ты!

Два друга чокнулись и выпили залпом, оставляя в прошлом обиды и ошибки.

Дубликаты не найдены

Отредактировано Shnitzel 14 дней назад
Похожие посты
Похожие посты не найдены. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: