15

Деду. Почти пять лет уже без него.

С кровати, если лежишь на спине, видно не много. Если вверх смотреть – то там потолок. Бледно-голубая плитка, легкая такая, пенопластовая. Потолок в этой избе, сколько себя помню, всегда красили в голубой цвет. Потому что белый пропитывался бы табачным дымом, и желтел, а это некрасиво. Дед курил много, постоянно. Вот и решили изменить цвет – чтобы казался чище. Потом наклеили эту плитку. Кажется, подарок от детей на какой-то из праздников…

Если голову вправо повернуть – то видно печь. Брус по краю и стенка около нее – тоже голубые. Это чтобы в тон с потолком. С печью бабушка и дедушка не расстались, даже когда в деревню провели газ. Раз-два в неделю, но топили. Испечь пироги или погреться на горячих кирпичах..

Если голову чуть запрокинуть – видно окно. Маленькое. На окне – алоэ, или тысячелетник. Рядом - телевизор. Закинут какой-то салфеткой. Раньше выключен он был редко – дед смотрел фильмы. Чаще всего бразильские сериалы - даже кота назвал Гонсало. Футбол смотрел. Новости. Звук всегда на полную – старый тракторист слышал плохо.

Все, справа больше ничего не видно. А слева – просто стена. В голубых обоях. И часы тикают где-то. Громко так. В сумерках всегда звуки громкими кажутся.

Спина затекает. Нужно пошевелиться, чтобы стало легче. Но я лежу и не двигаюсь. Пытаюсь представить, как лежал он. Вверх, справа, слева. И часы тикающие. Терпи, старик, немного осталось. И кашель. Жуткий, никак не облегчающий дыхание. «Люда, мне бы только прокашляться…ох, как легче бы стало. А не могууу…»

...Рак обнаружили в марте в областной онкобольнице. На прием к врачу с дедом ходила я. За завтраком он почти ничего не поел – уже тогда пропадал аппетит. Пока ехали по городу – радовался. Через сорок лет узнал улицу Калинина, по которой в семидесятых шел пешком к вокзалу. Курил, пока ждали открытия больницы. Сидел на стуле у кабинета, пока я получала талон в регистратуре, беспокойно высматривая меня в толпе. Очередь номер два. Врач, не поднимая голову, спросил возраст. При ответе поднял. «Ну да, что ж вы хотите-то в семьдесят девять лет?» Дед не расслышал. Я промолчала.

На УЗИ тоже была очередь. Туда вообще записали только на «через четыре дня». Папа договорился, попали в этот же. Помогла деду расшнуровать ботинки, снять рубаху. Его живот поливали холодным маслом. Дед маленький, худенький. Жалко. Потом полчаса в коридоре. И заключение – мне в руки – «метастазы в печень, многочисленные…». Дед не видел, подозвала папу. Показала заключение. Слезы – так, чтоб тоже не заметил. Бумажку – куда-то в сумку, сделали вид, что заторопились.

Дома я наврала, что мне надо куда-то убежать. Они уехали. Заключение осталось у меня. О том, что в нем написано сказали всем, кроме самого деда.

Через месяц я приехала домой. Шла в гости к своим старикам и боялась увидеть признаки смерти. Дед варил в кухне суп и слушал телевизор. Похудел, но выглядел бодрым. Стало легче. Может, они там ошиблись? Пожаловался, что есть не хочется и поморщился, пробуя борщ. Не помню, о чем мы говорили. О моей учебе, кажется, о дедовых овечках, и о том, что соседская кошка снова живет у них. В апрельском окне было видно березу – старую, корявую. И забор – новый, прошлогоднего дедова производства. «Надо ещё на задворье забор-от заменить. Робята столбы-то привезли, я окорю, так летом сделаю». На окне в тряпочке – семена огурцов. «Это на рассаду, по лунному календарю пора, чтоб хорошие наросли». У него для всего был лунный календарь. И по этому календарю, подкрепленному крестьянским трудолюбием, овощи всегда росли хорошо…

Весна прошла быстро. Меня замотали дела – учеба, работа, диплом. Ежедневные звонки из дома были нерадостными – дед перестал ходить во двор обряжать скотину, деда под руки водили в баню, дед не смог встать с кровати… В начале июня позвонил папа: «Хочешь живым застать – приезжай на эти выходные»

У крыльца были свалены бревна – те самые, приготовленные для забора. Рядом – шкурки коры. Давние. Засохшие. Дед лежал на кровати. Слева - стена, справа – печь. Хрипло дышал. Рядом на кровати – самодельная мухобойка – палка с куском старой калоши. Это как сигнал – похлопать по покрывалу, чтобы бабушка услышала и подошла. «Люда, мне бы только прокашляться…ох, как легче бы стало. А не могууу…»

Он попросил помочь сесть. Откинула одеяло, обняла за плечи. Сел. Спина и ноги дрожат, руки не держат даже кружку с морсом. Сипло закашлялся и обмяк обратно на подушку...

В те выходные я забегала несколько раз. Приносила уху, которую варили на костре у дома, уносила в стирку грязное белье и просто заглядывала посмотреть – как он. Он больше не разговаривал. В воскресенье под вечер я уезжала. Помню, как закрывала дверь в их избу и где-то сквозь себя понимала – я его больше не увижу. Живым.

Я не увидела его больше вообще. Его хоронили через две недели – в тот день, когда я защищала диплом. Накануне я плакала по телефону маме, что не смогу приехать. И так и не смогла признаться, что я и не хотела приезжать и видеть его умершим. Хотела, чтобы как в детстве. Договориться, что утром идем косить, проспать зорьку и прибежать на полосу уже вместе с солнцем. И увидеть – половину травы дед уже снял, потный, улыбающийся, правит косу и кивает на самый легкий мелкотравный угол – мол, это тебе, коси там... Или сидеть в прокуренной горнице, и слушать байки из его военного детства - «А Лёнька-то в сочинении по немецкому написал – кальсоны с лисицей зер гросс». Гладить новорожденных ягнят в хлеву, видеть радостную беззубую улыбку деда и жалеть, что опять не взяла с собой фотоаппарат…

На его могилу я попала только через неделю. Сидела и вспоминала – всего за год до этого мы вместе приходили на уборку кладбища. Они с бабушкой тогда шутливо прикидывали – лечь в землю, как умрут, тут, на пригорке – чтобы деревню было видно. А ещё через день старую березу в огороде под окошком повалил июньский ураган. Прямо на траву, которую я скосила утром, впервые не проспав зорьку…

Дубликаты не найдены

0
Отличный текст, спасибо