Сообщество - Авторские истории
Авторские истории
13 668 постов 16 434 подписчика
48

Чужие жизни. Глава 1

Пролог

Я сидел в мягком удобном кресле в большом светлом кабинете. На столике стояли две чашки с ароматным чаем.

Мой собеседник, седоволосый мужчина примерно 70-ти лет, сидящий напротив меня в еще более роскошном кресле, чем мое, дружелюбно спросил, затянувшись дымом своей трубки:

- Как Вы добрались?

- Спасибо, все хорошо. Дороги, как правило, свободны в этот час.

- Мне передали, что Вы хотели со мной обсудить какой-то очень важный вопрос.

- Да, все верно, вопрос очень важный, в первую очередь, для Вас.

- Вы меня заинтриговали. Вы же работаете в одной из структур, подчиненных мне, верно?

- Да, так и есть. Уже около года.

- Не буду скрывать, я кратко ознакомился с вашим досье перед этой встречей. Сами понимаете, я должен иметь представление о людях, с которыми встречаюсь.

- Я все понимаю и полностью поддерживаю Ваше мнение на этот счет.

- То, что я прочитал о Вас, очень впечатляет. Я давно не видел такой идеальной характеристики. Расскажите мне, как Вы всего этого добились в столь юном возрасте? А потом перейдем к Вашему вопросу.

- Да, я с удовольствием расскажу о себе. Тем более, что это напрямую связано с тем вопросом, ради которого я сюда и пришел.

- Внимательно слушаю Вас. Чувствую, меня ждет интересная история!

- Вы даже не представляете себе, насколько интересной она будет. Начну я, пожалуй, с того, что я не совсем тот, про кого Вы прочитали. Я прожил гораздо больше лет, чем указано в моем личном деле. И за это время успел умереть около сотни раз.

- Что? Я не ослышался? Умереть сотню раз? – удивленно спросил мой собеседник.

- Да, Вы не ослышались, именно так я и сказал. Что же, расскажу все с самого начала. С первого дня, когда завертелась вся эта история. Прошло уже 32 года, а я до сих пор помню тот день так же ясно, как будто он был вчера.

Я откинулся на спинку кресла поудобнее, и начал свой рассказ.


Глава 1

Прошло уже 32 года, а я до сих пор помню тот день так же ясно, как будто он был вчера.

День, когда меня в первый раз убили.

До сих пор у меня перед глазами стоит лицо того отморозка, его полные злости и в то же время пустые от всяких мыслей глаза.

Тем вечером я шёл домой с работы в весьма неплохом настроении, хоть и сильно припозднился с проверкой накладных. Я торопился к своей любимой жене, каждые 5 минут проверяя нагрудный карман поношенного пиджака - мне выдали премию, и я решил побаловать любимую новыми золотыми серёжками. Предвкушая её восторг от моего подарка, я шел по плохо освещенной улице, подбирая в голове теплые слова, с которыми я вручу ей коробочку с серьгами.

Но увы, мне не было суждено дойти до дома в тот вечер.

По сей день я иногда в кошмарах слышу тот дикий крик. Крик, который я услышал, когда до дома оставались какие-то жалкие двести метров.
Кричала девчонка.

Возможно, мне стоило тогда просто пройти мимо. А лучше - вызвать милицию из ближайшего автомата. Или, на худой конец, начать стучать в окна первых этажей. Кто знает, может быть, какие-нибудь мужики выбежали бы на шум.

Я так и не избавился от вопроса, постоянно задаваемого самому себе - как бы сложились события, если бы я не забежал в ту подворотню, услышав из неё женский крик.

Оказавшись в той подворотне, я увидел вполне предсказуемую ситуацию - девчонка, совсем молодая, лет шестнадцати на вид, в короткой юбке. Парень в кожаной куртке, пытающийся задрать ее юбку. Другой рукой он обхватил ее шею и заткнул рот.

Намерения парня были предельно ясны – ему хотелось любви, прямо здесь и сейчас, в этой подворотне. Вполне возможно, что после этого он планировал еще и взять гонорар за эту самую любовь, обчистив карманы своей жертвы.

Когда он увидел меня, он чуть дернулся, но не отпустил девчонку, посмотрел на меня диким взглядом и заорал: «Пошел отсюда, мудак!».

Не буду отписывать в деталях все, что произошло в ближайшие две-три минуты.

Чистая классика. Короткая словесная перепалка, убегающая девчонка, драка, внезапно появившийся нож – и вот я лежу на асфальте в луже собственной крови.

Помню, как перед глазами все поплыло. Помню, как было больно, как не хватало воздуха. В голове возникла, как мне на тот момент казалось, последняя мысль – стоила ли юбка этой девки моей жизни. Да, еще я успел подумать – жаль, что жена не наденет новые сережки.

Как будто издалека я услышал, как мой убийца говорит мне «Я предупреждал тебя!».

В тот момент, когда я уже перестал о чем-либо думать и просто отключился, обстановка вдруг резко поменялась.

Я открыл глаза и понял, что стою на ногах - не очень уверенно, но стою. Тяжелое дыхание, в правой руке нож, а, самое удивительное – я вижу перед собой на асфальте собственное тело в крови.

Показать полностью
12

Малиновый звон (сказка в четырёх сериях)

От автора

Вы, конечно, будете смеяться. Вы обязательно скажете: «Вот хуле ты, Беспяткин, всё тут намешал, словно вино-водка-пиво в три часа ночи на неразумной вечеринке или корпоративе каком. Тут тебе и герои из других книжек и всякие легендарные личности совершенно в не легендарном виде. Ты уж придумай сам чего путного, а то нам читать эту фантастику уж дюже противно».

И я вам верю. И я бы готов написать так, как другие пишут — грамотно, продуманно, сюжет чтоб нанизан был, как шашлык на вертеле. Но не могу. Не могу, граждане мои, россияне! И на то есть несколько причин. Во-первых, я не писатель, а кровельщик-алкаш. Во-вторых, всё, что тут зафиксировано печатными буквами — чистейшая правда. Каждое слово. Хоть и назвал я это сказкой, так лишь для того, чтобы меня в дурку не определили раньше времени. Ну, вы же понимаете.

Так что примите всё это и простите. Дальше снова будет дежавю, ниже снова будет ахуй и отсутствие первичной логики. Но без этого мир спасти — дудки.

Эдуард Беспяткин

Малиновый звон (сказка в четырёх сериях) Проза, Сказка, Мат, Длиннопост

1. Гости на погосте


Перестань трепаться, Беспяткин!.

Никто сейчас не мечтает о космосе,

все только пьют и ебутся…

Нина Васильевна (пенсионерка,

общественный активист)



И вышло всё как-то непонятно и вяло. И стало от этого ещё противней и гаже. А всё от того, что мы пили не водку, а какой-то православный напиток под названием «Малиновый звон». С нами была романтичная поэтесса, похожая на средневековую ведьму, и личный шофёр местного мэра Грохотов. Он то и принёс этот «звон». Я, конечно, умолчу про скандального журналиста Якина, потому как этот демон всегда присутствовал на подобных спонтанных пьянках, неизменно влекомый то ли магнитными полями, то ли иной какой магической силой.

Рабочая смена давно кончилась, и законное безделье вселяло в меня некое подобие праздника. Хотя, по сути, это и был праздник — День строителя. В этот самый день строители пьют и пребывают в нирване собственной значимости. Но мы тут пили безо всякой значимости: во-первых, потому что ни хуя хорошего не построили за предыдущие годы, а во-вторых, потому, что в «Малиновом звоне» этой значимости просто быть не могло изначально. И бухали мы конечно же на кладбище. Ну посудите сам, где ещё вы можете ощутить связь поколений иль тишину к примеру? Да нигде больше, уверяю вас. Ни в кабаке, ни на блатхате и уж точно не в кабинете городской администрации вам не дадут свободно смотреть на первообраз самопорождения космоса. А тут вам и все парадигмы и свежий воздух и люди под землёй готовы вас слушать или прощать если что.

И когда меня вырвало на мраморное надгробие какой-то Прядкиной В.Г., влиятельный журналист Федор Якин сказал: «Корм не в коня». И налил мне ещё «звона». Эту порцию я испил с достоинством, безо всяких там внутренних напряжений и тягостных сомнений.

Из закуски был солёный, подсохший «сулугуни» и кривой, но практически свежий огурец. Стакан пошёл по кругу, минуя промежуточные остановки. И, наконец, мы созрели для того, чтобы оценить окружающую среду на предмет поссать и приступить к дебатам.

Как заведено издревле народами всей Земли, после правильно выпитого алкоголя обычно обсуждалась тема ебли. Мы не были общественно-историческим исключением.

Журналист Якин яростно протаскивал в этот интимный процесс политические интриги, напрочь отрицая его бытовое значение:

— Активно ебущийся депутат — это прелюдия к смене его политического либидо. Правительство использует поебки как рычаг административного воздействия на оппозиционные фракции и не даёт текущей ситуации выйти из под контроля. Ебля мозгов — это то, что народ получает в период выборов и после них.

— Ебись оно всё в рот! — постоянно вставлял он в своей речи.

— Ты, журналист, дурак, — говорил шофёр Грохотов. — Всякая ебля есть акт половой, а не политический. Мужчина прёт женщину не согласуясь с текущим моментом, а просто потому, что так он освобождает себя от гормонального напряжения. Женщина, как объект сакральных сношений, получает оргазм и порцию семени, потому что любое освобождение небескорыстно.

При этом Грохотов поддерживал сползающую с оградки поэтессу.

— Позвольте, — возразил Якин. — Освобождение не имеет к пореву никакого отношения. Свобода выбора — возможно, но уж никак не освобождение. КПСС освобождала народы от прибавочной стоимости, а КПРФ вообще свободна от какой-либо ебли. ЛДПР проповедует «шпили-вили» как компромисс между президиумом и электоратом. А «Единая Россия»… Ебись оно всё в рот!

— Мальчики! — очнулась поэтесса. — Вы вульгарны и грубы в своих рассуждениях. Коитус — это искусство. Да! Искусство первородного соития с целью получения неземного наслаждения. Сношались Байрон и Ахматова, Пастернак и Рабиндранат Тагор. Это толкало их на творчество. Ебля — катализатор творчества.

— Байрон и Ахматова жили в разных эпохах и ебаться просто не могли, а Пастернак… — тут Грохотов, поперхнулся сулугуни и потерял мысль.

В это время солнце уже присело на горизонт и кладбище, на котором мы пили «Малиновый звон», наконец-то приобрело торжественную таинственность и приятные волнительные светотени. Эти вот самые светотени покрыли кресты и надгробия магическим саваном. В сумеречном небе торжественно и тихо летали пузатые совы.

Я вытащил из пакета ещё одну бутылку и она блеснула потусторонним огоньком. Опять стакан пошёл по кругу. На этот раз первым заговорил я.

— Ебля не призрак коммунизма и даже не седьмая заповедь. Это зерцало сознания — не больше и не меньше. Это познание сущего. Познать — это не просто спустить штаны и вдуть пьяной соседке с третьего этажа. Познать — это высшая сфера. Это как в Ветхом завете… Эх! Да что вы знаете про еблю?!

— Беспяткин, сиди смирно, — таинственно произнес Грохотов сухим ртом; у него были круглые глаза. — У тебя за спиной какая-то хуйня сидит, с крыльями и рогами.

Я очень не люблю, когда у меня за спиной маячит какая-либо хуйня, тем более, если дело происходит на кладбище. Однако, я сидел смирно, ощущая затылком тёплое, зловонное дыхание.

Журналист Якин наполнил полстакана «Малинового звона» и поставил его на соседнюю могилку. Позади меня кто-то довольно ахнул и неясная тень метнулась к посуде. Я успел разглядеть только хвост. Стакан исчез. И в ночи смачно рыгнули потусторонние силы.

— Отбой, Беспяткин, оно исчезло, — уже громче сказал Грохотов.

— Так что ты знаешь про еблю? — спросила поэтесса, почёсывая волосатый кадык.

— А всё! — ответил я.

— Всего знать невозможно, тем более вот про это, — мутно возразила творческая женщина, разведя туман руками.

— А я вот знаю…

Меня опять прервали. Из мрака, на свет луны, вышел низкорослый, лысоватый мужчинка в дорогом твидовом костюме и при галстуке. Таких граждан не часто встретишь на кладбище вечером, но порой, бывает, и встретишь.

— Прошу прощения. Разрешите представиться – Бубенцов, — высоким и правильно поставленным голосом, сказал он. — Профессор философии Бубенцов.

Он старомодно шаркнул короткой ножкой и поправил галстук. Журналист Якин пристально рассматривал незнакомца, словно что-то вспоминая. Грохотов осторожно спрятал бутылки во тьму. Поэтесса сложно манипулировала губами имитируя воображаемый минет. Мужчинка неловко переминался с ноги на ногу. Ах, эти идиотские паузы!

— Присаживайтесь, прошу вас, — пришлось сказать мне. — Мы тут, как видите, отдыхаем. И, так сказать, интеллектуально онанируем.

— Спасибо, — ответил профессор философии. — Я слышал вашу беседу. Её тема показалась мне достаточно интересной, только я так и не понял, что вы пьёте?

— Ну, предположим, «Малиновый звон», — вызывающе отозвался Грохотов.

— Понятно, — кивнул мужчинка. — А позвольте предложить вам водки, настоянной на можжевеловых ягодах. Ягодки с нашего кладбища уникальны, друзья мои.

— Всенепременно! — расплылся в улыбке Грохотов.

Журналист Якин недружелюбно посмотрел на него, потом сплюнул и достал новый пластиковый стаканчик. Профессор извлёк откуда-то из-за пояса литровую бутыль матового стекла, в которой плескалась некая жидкость.

Опять стакан пошёл по кругу. И это была не водка, а диктатура пролетариата плюс электрификация всей страны! Лично в моей голове стрельнула «Аврора», был взят Зимний и началось интенсивное строительство бесклассового общества. По-видимому, у всей нашей компании произошло нечто подобное. Профессор тут же был принят в наши ряды и беседа продолжилась на ином уровне.

— Ебля не есть метафора, она факт! — громыхал журналист Якин. — Факт, ни чем и никем не отрицаемый. Она чётная гармоника в спектре общественного шума. Её не запретит даже президент! Она всуе…

— Не передергивай, журналист, — перебивал его Грохотов. — Ебля ранима, как пятиклассница. Нужна, как банный лист в жопе. То есть, к жопе. Позвольте, причем тут жопа? Я же не о жопе…

— А о чем? — спросила поэтесса.

— Я забыл… — внезапно сник Грохотов.

— Склероз, — неожиданно всплыло тихое слово.

Это сказал профессор в костюме. Тишина ударила в уши как новогодняя петарда. Наше бытие запахло историческим материализмом и наступило лёгкое волнение от всяких там диалектических каруселей. И тут неожиданно заговорил новоприбывший профессор.

— Всё живое имеет нервную систему, даже амёба. Эта система связывает нас с окружающей средой и не даёт затеряться в пространстве и во времени. Именно она первична, хоть и является частью материи и определяет сознание. Психика человека — тончайший инструмент в его теле. Ну, вроде как тело и душа. А что между ними, что объединяет наши внешности и внутренности?

Вопрос повис в сгустившемся кладбищенском воздухе, как символ рождения новой эры. Вот ведь как оно замысловато выходит с этими вопросами.

И тут я всё понял. Меня прошиб ледяной пот, и закололо в области печени. Я понял и сказал:

— Ебля!

Сразу же ветер подхватил важное слово и гордо пронёс его над могилами незнакомых мне людей, как знамя свободы и равенства. И смерть склонила голову, и невидимый сыч прокричал что-то торжественное в ночи.

Вся наша компания замерла в экстазе абсолютного познания мира. А лысоватый профессор улыбался нам, как товарищ Сталин с обложки журнала «Огонек». После этого мы снова пили можжевеловую водку и говорили обо всём сразу, не напрягая мысли…

Силы постепенно покидали меня, уступая место праведному сну. Я и уснул, щадя усталое сознание. Последнее, что я запомнил, были загадочные глаза профессора и слезы поэтессы, размазанные по изможденному лицу.

***

Первый луч солнца нежно дёргал меня за веки. Я открыл глаза. Утренние надгробия улыбались мне мраморными гранями, а липы махали широкими листьями.

— Пора вставать! — орал в кустах полосатый кот.

Я оторвал голову от родной земли и прочитал на медной табличке «Прядкина В.Г. 1947 — 2005». Оглядевшись, я обнаружил рядом четыре бутылки «Малинового звона» и литровую бутыль матового стекла, в которой плескалась какая-то жидкость. Я выпил её прямо из горлышка, повинуясь великой силе похмелья. Я стал метафизически трезв и понятен сам себе.

Внезапно зазвонил мобильник. Я достал его и глубоко вздохнув произнес:

— Алло.

— Беспяткин, ты где есть? — раздался в трубке голос журналиста Якина.

— Тут, на кладбище, — ответил я, набираясь природной силы.

— Черт, я так и знал, что ты туда вернёшься. У нас встреча через полчаса в редакции, с неграми из Заира. Бухла не меряно. Бабы всякие. Вся делегация тут. Грохотов бензина пожег казенного — охуеть!

— Скоро буду, — ответил я и отключил мобилу.

Поднялся я легко. Голова была ясная. Пробираясь меж памятников и крестов, я ощущал небывалый душевный подъём, словно только что открыл закон сохранения массы. Этой ночью я что-то понял. Не важно что. Неважно как. И от этого жизнь представлялась мне апофеозом уюта и гармонии. А ещё мне на секунду мне показалось, что в скором времени стоит ожидать удивительных событий и всяких там приключений. Но я героически отогнал подобные мысли. Какие нахуй приключения, вы что там удумали?

Уже при выходе с кладбища, меня вдруг привлек массивный, дорогой монумент из цельного мрамора. Могила была свежая, в обрамлении огромных венков. Но, не это заставило меня остановиться.

Я в волнении уставился на выгравированный портрет покойного. Странно знакомые глаза смотрели на меня и проникали в глубину трепещущей души. Умная физиономия, лысина усопшего, часть дорогого костюма и галстук, изображенные на мраморе, удерживали меня неведомой силой.

Я в волнении прочитал под портретом: «Бубенцов Н.В. профессор философии Н-ского университета 1958 — 2017 гг.». Хуй знает, что это за профессор…

Я пересчитал оставшиеся деньги и быстро зашагал к остановке в надежде поймать раннее такси.


© Bespyatkin


Потихоньку-помаленьку выкладываю это вот. Букв много - так что отдельными постами, апосля вычиток. Ну как положено короч...

Показать полностью
11

Говорящий с кораблями. Глава 10

Глава 9
Глава 8
Глава 7
Глава 6
Глава 5
Глава 4
Глава 3
Глава 2
Глава 1

Глава 10

Он догнал ее, когда она уже ушла метров на 150 от сквера. Поравнявшись с ней, он спросил:

- Девушка, можно задать Вам вопрос?

- Какой вопрос? – ответила она, не сбавляя шаг.

- Мне показалось, я Вас видел уже где-то. Просто хочу убедиться в своих догадках.

- Неудивительно. Город-то у нас небольшой совсем. Тут все видели всех и не раз. – пожала она плечами на ходу.

- А вы, случаем, не работаете в газетном киоске?

- Да какая разница, где я работаю?

- И все же?

- Ну, даже если так, то что?

- Просто очень интересно, где же именно я вас видел. – блефовал Сергей. Ее лицо было ему незнакомо, но он знал, что девушка, которую они искали, продает газеты.

- И какие предположения?

- Газетный киоск на Октябрьской? – наугад сказал Сергей.

- Ну да, там я и работаю. – неожиданно согласилась девушка.

«Вот это попадание».

- Значит, я правильно подумал.

- Только я сейчас в отпуске. И, кстати, сегодня последний день моего отпуска, и я была бы очень признательна, если бы Вы перестали мне его портить своими бестолковыми вопросами, молодой человек. – с иронией бросила девушка, все так же продолжая идти быстрым шагом.

- А как Вас зовут?

- Молодой человек, я же дала понять, что не настроена дальше продолжать общение.

- Меня зовут Сергей.

- Анна. Это все?

- Анна, а можно Вас пригласить в кафе пообщаться?

- Нет. – сказала она и неожиданно зашла в подъезд дома, мимо которого они проходили, захлопнув дверь прямо перед носом Сергея.

Все это время они разговаривали на ходу, и Сергей даже не замечал, куда они шли. Когда он остался один, он огляделся по сторонам и посмотрел адрес на углу дома.

«Что делать дальше? Идти за ней в подъезд? Ждать здесь?» - подумал Сергей.

- Работа сделана. Мы узнали достаточно. Расслабься, парень. – опять непонятно откуда прозвучал голос Николаича.

- Вы следите за мной? – спросил Сергей, обернувшись к нему.

- Не стану скрывать – да, слежу.

- Вы говорили, что днем заняты, поэтому не можете сами сделать эту работу.

- Я не могу сделать ее сам по другим причинам.

- По каким?

- Давай вечером встретимся в порту как обычно, и ты получишь ответы на все свои вопросы.

- Почему не сейчас?

- Там спокойнее.

Николаич, не попрощавшись, ушел быстрым шагом. Дойдя до конца дома, он завернул за угол. Сергей добежал до угла дома, но не увидел Николаича, хотя улица прекрасно просматривалась во все стороны.

«Странно все это» - почесал затылок Сергей.

Показать полностью
7

Секта. Глава 7

Как бы я ни старался держаться подальше от стен подъезда, побелка уже успела прилипнуть к футболке. Я стучу себя по плечам, чтобы выбить проклятую белую пыль обратно.

— Ш-ш-ш, — шипит  Энди с выпученными глазами. — Он может услышать.

На задания и акции не принято отправляться по одиночке, так что Энди позвал меня с собой. Я согласился, потому что сегодня среда, и мне надо спрятаться.


Спрятаться от телефона.


Мобильное приложение не помогает: если по вторникам и четвергам у меня теперь цифровое воздержание, то по средам и пятницам мне приходится наверстывать упущенное, так что я залипаю в мобилу в два раза больше. Когда мы с Димой последний раз ходили в спортзал, я постоянно отвлекался на телефон: надо было пролистать ленту не только за сегодня, но и за вчерашний вечер. Я же не хочу пропустить какое-нибудь голосование или дискуссию на форуме.


Как сообщил нарколог, борьба с зависимостью делится на два этапа:

Отказ от предмета зависимости

Переключение на другую деятельность.

— Грубо говоря, — поведал Евгений за кружкой пива. — Требуется не просто прекратить делать действие А, но и заменить его каким-то действием Б. Заполнить образовавшуюся пустоту.

Я сказал, что знаю кучу всего про чужие жизни, но не знаю ничего про свою. Нарколог ответил, мол, в этом и состоит моя борьба, и если мне не хватает воли тупо не включать на телефоне интернет, надо переключиться на что-нибудь другое. Так что теперь, притаившись на втором с половиной этаже, мы с Энди осторожно заглядываем в щель между перилами и смотрим на мужчину, который роется в почтовых ящиках.

— Сублимация — один из психологических механизмов защиты. Это может быть что угодно. Что-нибудь не вредное и не злое. Негативом заполнять нельзя. И переключаться на телевизор, планшет какой-нибудь или другой гаджет, как ты понимаешь, тоже не надо, а то шило на мыло будет.

На днях произошла наша последняя встреча с врачом. Евгений с радостью сообщил, что улетает в Сочи на повышение квалификации.

— Дальше всё в твоих руках. Действуй.

Я пораскинул мозгами и сказал Андрею, что тоже хочу участвовать в их божественной движухе. Не ради того, чтобы построить лестницу, приблизиться к Царствию Небесному и всё такое, а просто чтобы

встать с дивана,

оторваться от телефона,

заполнить свободное время.

Тупо поделать что-то другое — и всё. Вытеснить из глаз вай-фай и четыре джи, сосредоточиться на реальности.


По правде говоря, мне по барабану, что будет в самом конце. Может быть, Иоанн Креститель поведёт меня на реку Иордан и будет крестить святой водой, а когда я выйду на берег, сверху спустится Святой Дух и наполнит меня благодатью. Тогда я сразу пойму всё, чего не понимал раньше, и все вопросы, ответы на которые невозможно найти на земле, я найду на небе. То есть в раю или там, где все типа счастливы.


Может быть, стоя с Иоанном по щиколотку в тёплой воде, я буду долго и навзрыд реветь. Мне станет стыдно, что я редко молился и ходил в церковь. Ноздри и горло будет щипать от осознания того, каким гондоном я был всё это время. Перед глазами полыхнут какие-нибудь душещипательные кадры. Бабушка, которую я так редко навещал, или что-то в этом духе. В последние годы она уже не могла нормально вести хозяйство и редко выбиралась из своей сельской халупы. Деревянная теплица прогнила, а на участке завелись кроты и деревенские дворовые кошки, которые гадили везде, где только можно. Я мог помочь: посадить картошку, собрать ягоды с высоких колючих кустов или просто принести еды. Но, судя по всему, мне было похуй. Когда я был ещё мелкий, бабушка всегда дарила мне конфеты, презентовала тысячу рублей на день рождения и первое сентября и давала целые сумки пирожков. Я принимал это как должное.


Наверное, почти все внуки такие же неблагодарные, как и я, но даже после похорон мне не пришлось долго горевать: раздался звонок, и в динамике затрещал голос Димы:

— Бро, погнали в “Четыре икса”, там сегодня тусят тёлки, которых мы тогда встретили на вписке у Витька. Чёрненькие с татухами. Да-да, эти.


Что тут сказать, возможно, с неба повалит божественный свет, я буду щуриться, потому что опять забыл дома солнечные очки. Ошеломительный голос, сотрясающий небесную твердь, ударит громом по нашим с Иоанном ушным перепонкам.

— Прими благодать Царствия Небесного, сын мой!

Тогда я повернусь к Иоанну и спрошу, какой дури они насыпали мне в пиво и можно ли намутить ещё. Но он только тихо улыбнётся:

— Это всё происходит на самом деле. Всё, что ты читал про Иисуса, про воскресение из мёртвых, рай и ад — чувак, всё это чистая правда.


Может быть, после смерти меня встретит Будда или Кришна, Ктулху или летающий макаронный монстр — мне до пизды. Сейчас такое предприятие мне на руку, потому что я не знаю, куда себя деть и чем закрасить белый холст свободного времени. Просто самый доступный вариант сублимации, который оказался под рукой. Единственная штука в христианстве, с которой я согласен, так это концепция помощи ближнему. Если уж мы все вместе попали в эту игру, можно хотя бы не мешать другим. Или даже помогать.


Правда, они спасают больных людей только чтобы заработать бонусные очки в глазах Иисуса и его папаши, избежать попадания в ад и всё-такое. Жалкое зрелище. Если на хорошие дела людей толкает только страх попасть в ад, грош цена таким богам и верованиям: мы делаем хорошие дела, а ты выписываешь нам пропуск на загробный VIP-курорт.


Конечно, не всё из этого я сказал Андрею вслух.


Мне хотя бы хватает честности, в первую очередь, честности по отношению к себе, признаться, что я не верю в эти сказки. Даже если бог и существует, мы всё равно этого никогда не узнаем. А пока — просто существуем, только вот некоторые не могут существовать без какой-нибудь блядской надежды на доброго бога.

Однажды Дима сказал Энди такую фразу:

— Пока ты не покажешь людям видео с ютуба, где Иисус превращает воду в вино, ничего не произойдет. Тебе никто не поверит, бро.


Я полностью согласен с таким ходом мыслей, но дружба — дело тонкое и деликатное, так что иногда лучше промолчать. К тому же, всё это действительно идёт мне на пользу. На днях после работы я позвонил маме и помог установить на ноутбук программу для ландшафтного дизайна. Пока полоска ползла до сотни, я сидел на кухне за маленьким столиком на бамбуковых ножках. Мама хлопотала над кексами, то и дело открывала духовку, отмахивалась от жгучего пара и выдавала идею за идеей:

— Стены переносить не обязательно. Разделить комнату на две жилые зоны можно при помощи занавеса на потолочном карнизе. Монтаж элементарный, стоит дёшево. Лучший способ получить дополнительную спальню.


Мама говорит, если шторы идут от пола до самого верха, тогда потолок кажется на десять-пятнадцать сантиметров выше. Главное — определиться, чего ты хочешь сам.

Мы притаились в подъезде, и я пытаюсь посчитать, сколько человек живёт в этой хрущёвке.

Надо же о чём-то думать. Заполнять пространство.


Четыре квартиры на лестничной клетке.

Пять этажей.

Пять подъездов.


Получается сто квартир, и каждая представляет собой бетонную берлогу. В радиусе нескольких десятков метров от нас происходит целая бесконечность событий. Кто-то готовит ужин, кто-то старается прочистить засорившийся унитаз, кто-то загорает на балконе.

Вокруг меня улей, где роится маленькая вселенная из мужчин и женщин, мальчиков и девочек, стариков и старух. Представьте, что вы играете в компьютерную игру по типу The Sims. Создайте персонажа. Наполните жизнь смыслом.


Еда: +5 очков к настроению, +10 к сытости.

Диван и телевизор: + 10 очков к настроению, +5 к отдыху.

Секс: + 20 к настроению, +1 к отношениям.

Сигарета: +1 к настроению, -2 к аппетиту.

Алкоголь: +15 к эйфории, +15 к красноречию.


Каждый сублимирует по-своему. Если верить наркологу, даже бог — это сублимация. Мы вроде как хотим оправдать свою жизнь некой идеей. Удовлетворив свои физические потребности, обложив себя тоннами комфорта и пластмассового уюта, мы как бы показываем, что живём не просто так, что у нас некая есть некая околодуховная деятельность, компенсирующая ежедневную деградацию и реализацию низменных животных инстинктов. И пока Энди торгуется с Богом за путёвку в рай, обитатели дома на Голубиной улице продолжают жрать, испражняться и трахаться в своих квартирах.


Нашего дядьку зовут Иван Михалыч Караваев, и его семья еле пережила зиму. Младший сын Ивана Михалыча, 8-летний Артём, получил взрывной перелом позвоночника, когда упал с дерева на асфальт. Теперь Караваевым нужно почти пол-ляма на операцию, чтобы хирурги собрали осколки позвонков и закрепили их железной скобой.


Энди провозгласил на весь двор: наш главный принцип — анонимность. Запишите не полях: система не одобряет, если вы помогаете людям бесплатно. Винтовая лестница вокруг столба растёт, и деятельностью Андрея Солодова и его друзей заинтересовались. Как говорит Энди, христианство в наше время приравнено к преступлению. Так что мы, словно воры или насильники, вынуждены действовать скрытно. Это удаётся не всегда, так что со временем на участке у Энди стало появляться всё больше народу, а слухи о божественной лестнице распространились на несколько кварталов.


Христианство в наше время приравнено к преступлению, говорит Энди, так что нет ничего удивительного в том, что в МВД завели уголовное дело. Впрочем, это только подтверждает теорию Андрея и придаёт нашему другу решительности. Для системы легче всего объявить происходящее сектой. К тому же, инициативу полицейских полностью поддержали в РПЦ: единственный храм в нашем районе по воскресеньям теперь полупустует, потому что часть верующих собирается во дворе у Энди, чтобы посмотреть на приваривание очередной ступеньки, порадоваться за новую спасённую жизнь и обсудить дальнейшие планы.

Если в качестве бреда представить, что бог в один прекрасный день спустится во к Андрею по их волшебной лестнице, лично я предпочту укрыться в тени. Потому что после бабушкиных похорон, когда мама и другие родственники лили слёзы на поминках, я, вместо того, чтобы каяться и сожалеть о своём гондоньем отношении к бабуле, тёрся о гладкие татуированные бёдра одной податливой крошки.


Человечество — это конвейер без всяких дополнительных смыслов, вот как я считаю, и пока в одной квартире кто-то умирает, в другой кто-то трудится за станком в поте лица. Потом у них рождается мелкий пиздюк, который через несколько десятков лет будет также умирать в этой или другой квартире под сладкие стоны и громкие крики.


Я не знаю, как звали ту тёлку из клуба. Пока на танцполе наваливал музон, мы заливались алкоголем. Дима, сверкая новыми часами, светящимися в темноте, быстро свалил в отель со своей кисой. А я в какой-то момент даже задумался над тем, чтобы опрокинуть стопарь за бабулю, и в животе кольнуло лёгкое чувство совести. Но потом я уткнулся в шею своей спутницы и долго разглядывал татуировку в виде стрекозы.


Показалось.


Пока диджей ставил следующий трек, цыпочка проворковала мне на ухо:

— Только не говори своего имени. А я не скажу своё. Давай оставим немного магии. Типа мы таинственные незнакомцы, окей?

Окей.

Магия так магия. Когда мы добрались до квартиры, в ход пошло заклинание номер 69. Я наяривал языком по клитору, а другой рукой периодически давил девчонке на затылок, чтобы член как можно дольше оставался в самой глубокой точке и упирался в заднюю стенку горла. В какой-то момент киска задёргалась от напряжения, преодолевая рвотный позыв, и я позволил ей отдышаться. Брюнетка переводила дух, а я шарил по полкам в поисках презерватива. Слюна обильно текла со стояка прямо на пол.

— Если ты ищешь презик, тогда забей. Я на противозачаточных.

Кто знает, со сколькими мужиками эта сучка перетрахалась до меня. Кто знает, мог ли я подцепить от неё триппер, герпес или ВИЧ. Такие рассуждения меня не остановили. Даже если из-за этого я умру, никакой катастрофы не последует. Держу пари, меня похоронят в субботу, чтобы нормально забухать на поминках, а параллельно с тем в “Четырёх иксах” другие типы снимут других тёлок.


И вообще, не надо навязывать мне ответственность за мою жизнь. Вы же видите, я просто выполняю программу. Ставлю рабочий день на перемотку, а потом жму на кнопки и получаю очки.

Меню → опции → еда.

Меню → опции → досуг.

Меню → опции → секс.

Одним компьютерным персонажем больше, одним компьютерным персонажем меньше — какая разница? Я пошарил рукой по выдвижным ящикам стола и ничего не нашёл. Я мог бы поискать в комоде, но уж слишком хотел ебаться. Так что мы занялись делом. Сначала на диване, потом на стиральной машине. Это была отличная ночь. Вообще, секс — лучшее, что можно придумать. Во время секса в организме вырабатывается всё, что нужно.

Дофамин.

Серотонин.

Окситоцин.

Адреналин.

И другие приятные вещи.


Это самое безусловное наслаждение, доступное homo sapiens. Когда ты трахаешься, не остаётся никакого желания рефлексировать, искать своё место в мире, париться по поводу богов, смыслов жизни и прочей хуйни, которой мы любим забивать себе голову. О чём можно переживать, как ты ставишь девочку раком, залезаешь сверху и начинаешь долбить в обе дырки? К тому же, после секса не бывает отходняков и депрессии, как после принятия различного рода допинга, действие которого основано на искусственном выбросе вышеперечисленных гормонов.


Итак, Иван Михайлович Караваев. Чтобы подкинуть деньги на лечение, требуется несколько дней слежки. В разных ситуациях подходят разные способы: в случае с Цветковыми было достаточно перекинуть ящик с бабками через забор, но если речь идёт о многоквартирном доме, всё немного сложнее.

— Просите, — шепчет Андрей себе под нос. — И дано будет вам.

В случае с Иваном Михалычем было решено совершить чудо прямо в подъезде. Благо ящики здесь крупные и с широким проёмом для писем: можно запихнуть толстенный конверт. Главное — проследить, чтобы деньги не забрал кто-нибудь другой.

Светлана, жена Ивана Михалыча, оберегающая прикованного к кровати Артёма, почту не проверяет. Лёша, старший сын, тоже не проявляет никакого внимания к входящей корреспонденции. А вот Иван Михалыч по обыкновению возвращается с работы в начале восьмого, открывает ящик и тянет оттуда флаеры, листовки, бесплатные газеты, объявления и прочую макулатуру.


Но сегодня он нащупывает пухлый конверт, читает надпись и смотрит на содержимое. Там ровными рядами уложены пачки с купюрами по пять тысяч рублей.

— Ищите, — еле слышно произносит Энди. — И найдете. Стучите, и отворят вам.

Энди бесится, что кто-то снова и снова разбалтывает закрытую информацию. Зато с притоком новых лиц помогать нуждающимся стало намного проще и быстрее. Теперь вместе с Энди продавать бензин в Польшу едут ещё три-четыре машины. Два здоровенных брата-близнеца вызвались ловить янтарь вместе с Вадимом. Серёга спасает от трактора тонны санкционных фруктов и овощей из Евросоюза — их за полцены забирают мелкие торговцы с Захаровского рынка. Из нашей банды, нашего дружеского квартета, только Дима не хочет вписываться в эту анонимно-спасительную тему, и я его прекрасно понимаю.

Я бы тоже не тратил на это время, если бы знал, на что тратить.

Одна женщина из движухи работает на складе одежды. По её словам, каждый месяц на списание идут сотни футболок, курток и штанов. Где-то ткань разошлась по шву, где-то неровно напечатан рисунок. Некоторые вещи могут выцвести от неправильного хранения с прямым попаданием солнечных лучей. На полку бутика списанная одежда не попадёт, а вот детские дома и многодетные семьи примут бракованный товар с удовольствием. Андрей говорит, не надо зацикливаться только на лестнице. Любая добрая акция двигает нас в нужном направлении.

В направлении VIP-курорта.


Снизу раздаются всхлипывания, и мы с Энди замираем. Иван Караваев — худой, измученный, медленно сползает вниз по стене на лестничную клетку. На побелке остаётся след. Иван Караваев, который с полгода не наедался досыта и толком не отдыхал, который въёбывал сначала на стройке, а потом в такси, чтобы заработать старшему сыну на школьный завтрак, а младшему — на операцию и лекарства, падает на колени и направляет мокрые глаза наверх, так что мы вынуждены резко отхлынуть к стене и затаиться.


Несколько минут Иван Караваев молится, сложив ладони и бесшумно двигая губами. Потом счастливый отец трясущимися от экстаза руками достаёт и роняет ключи, поднимает и втискивает в замок, после чего забегает в квартиру и кричит:

— СВЕТА, АРТЁМКА, ЛЁШКА! БОГ НАС УСЛЫШАЛ!

В ответ раздаются радостные крики и всхлипывания. Лишь спустя несколько минут кто-то додумывается захлопнуть дверь. Мы спешно покидаем подъезд, и Энди говорит:

— Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Показать полностью
1060

Идеальный донор. Часть 20

Я лежал, закрыв глаза, и чувствовал, как прохладные потоки воды омывали мое тело, и с каждым вдохом вместе с грязью уходили боль, страх и неприятные воспоминания. Я и сам растворялся в воде, сливался со струями и неторопливо бежал вместе с течением туда, куда вело русло ручья.


- Шен! Шен! Вставай.


Чей-то назойливый голос вырвал меня из тихой дремы. Я оперся о песчаное дно и присел, стряхивая с волос воду.


- Шен, за тобой глаз да глаз. Вылезай из ручья и пойдем в лагерь, - это был мой младший-старший братик, надоедливый Байсо. Сейчас он выглядел не лучшим образом: неровно выбритый висок, где лекарь пришил ему содранный кусок кожи, опухшее лицо в ссадинах и синяках, одна рука плотно примотана к телу. Перелома нет, но что-то он там повредил, и лекарь запретил ему двигать рукой.


-Байсо… - меня вдруг охватило желание обнять братишку и сказать ему, что он самый лучший. Я выбрался из ручья, встряхнулся и пошел было к нему, но мальчишка попятился:


- Что? До сих пор не прошло? Жаль, что ты не можешь видеть, какое у тебя сейчас глупое лицо. И никаких больше нежностей. Эх, если бы не рука, я бы тебе врезал.


Я помотал головой, приводя себя в порядок, еще раз плеснул холодной водой в лицо, но мысли все равно расплывались. Может, все же не стоило жевать смолку?


Хотя я же и не собирался. Да я даже не знал, что она есть у кого-то. Но во время обустройства лагеря я уронил ящик себе на ногу, долго не мог ухватить его трясущимися руками, потом плюнул, сел на землю и разревелся, как маленький ребенок. Тут ко мне подошел Добряк, протянул небольшой грязно-оранжевый кусочек и сказал: «Жуй», а потом, не дождавшись ответа, просто запихнул его мне в рот и ушел.


На вкус это было мерзко, словно лижешь кору, но спустя несколько минут меня вдруг отпустило. Руки и ноги стали мягкими и тяжелыми, я успокоился, подхватил ящик и понес его в лагерь, но тут по телу прошла вторая волна, и мне показалось глупо нести ящик, как все, поэтому я поставил его на голову и пошел, стараясь идти плавно, чтобы он не упал. И улыбался. На месте передал ящик охраннику и собрался возвращаться, но меня позвал к себе лекарь.


Я вдруг почувствовал такой прилив любви к этому трудолюбивому хорошему человеку, что не смог сдержаться и сказал ему об этом. Лекарь насторожился, подошел поближе и принюхался:


- Откуда ты взял смолку? - резко спросил он. - Зачем?


- Неет, - протянул я, отчаянно мотая головой, - я не ел смолку. Ее нельзя есть. Ее надо жевать, мне так Байсо сказал. Хотя смолку вообще нельзя, иначе тебя сожрет зубастая яма. Я не…


- Выплюнь! Давай, выплевывай! - лекарь требовательно поднял руку, я внимательно осмотрел его ладонь и выплюнул комочек. - Так, мне нужна твоя помощь, идем.


Его тон построжел, мужчина крепко ухватил меня за локоть и поволок в сторону своей палатки. Там он усадил меня перед сундучком, вытащил несколько пустых кристаллов и сказал:


- Заполни, сколько сможешь.


Я, не задумываясь, взял первый кристалл, влил в него Ки до предела, затем потянулся за вторым, третьим. Лекарь удивленно уставился на меня:


- С тобой все хорошо? Еще сможешь?


Я радостно кивнул, мне было так легко, я словно покачивался в воздухе на большом пушистом облаке. Лекарь тут же убрал светящиеся кристаллы и вытащил пустые, все, что у него были, даже наполовину использованный из кармана положил рядом. И я один за другим брал их и вливал Ки, пока все кристаллы не оказались заполнены. Даже тени сомнения не промелькнуло. Меня же попросили, а значит, я должен сделать.


Затем лекарь с непроницаемым лицом сложил все кристаллы обратно в сундук:


- Теперь иди к ручью, помойся, приди в себя. Я тебя у главы охраны отпрошу.


Он вышел вместе со мной, поймал Байсо, объяснил, что происходит, и попросил присмотреть за мной.


Действие смолки потихоньку заканчивалось, с каждой минутой я все больше понимал, что наделал. Зачем Добряк сунул мне ее? Теперь лекарь все расскажет Джин Фу? Если бы я был в нормальном состоянии, то ни за что не стал бы так открыто показывать, что я идеальный донор.


Я сел на корточки, только сейчас почувствовав, как замерз. Я ведь полез в ручей в одежде, и сейчас она неприятно облепляла все тело, и от этого становилось еще холоднее.


- А, начал приходить в себя? Рассказывай, откуда смолку взял? У Шрама стащил? – Байсо подошел поближе и заинтересованно посмотрел на меня.


- Д-д-добряк дал, - от холода у меня зуб на зуб не попадал, хотя день был жарким.


- Добряк? Да ладно? – Байсо попытался наклониться, но скривился от боли. Я старался не смотреть на его лицо, но не потому что меня так сильно заботилась его внешность, а потому что мне было стыдно перед ним. Ведь это я проморгал засаду, и если бы Джин Фу так сильно не заботился о своей безопасности, если бы не заставил Байсо безвылазно сидеть в фургоне, если бы у Добряка не было этого амулета, то мальчик сейчас был бы мертв. Но даже так он сильно пострадал, и его синяки и шишки напоминали мне об этом при каждом взгляде.


Мы пошли к ближайшему костру, где я мог отогреться и просушить одежду. Почти все были заняты: кто-то охранял лагерь, кто-то продолжал перетаскивать вещи, большая часть охранников все еще находились на месте боя, отыскивали подсказки, кто на нас напал и зачем.


Ко мне подошел братишку Ксу и протянул скрученные в тугой шар тряпки:


- Зеленый, у тебя одежда совсем износилась. Вот, Добряк сказал передать тебе.


Я развернул ком: штаны из плотной темно-серой ткани, туника из того же материала, жилетка из мягкой кожи, а в центре лежала пара поношенных невысоких сапог на жесткой подошве. Мне что-то показалось знакомым в этой одежде, словно я недавно кого-то уже видел в подобном, и тут Байсо заявил:


- О, это же с убитых сняли!


Братишка Ксу криво улыбнулся, развернулся и ушел. Я же подумал немного, представил, как эти вещи стягивали с трупа, но не нашел в этом ничего отвратительного. Смолка, конечно, не стерла мои воспоминания, но смогла отдалить их, словно после боя прошло не несколько часов, а несколько дней. Самые неприятные моменты и вовсе вспоминались, как будто они произошли не со мной, а с кем-то другим, как слова одной из легенд, которые так любила рассказывать мне мама:


«На пятый день путешествия на юного воина напали летающие чудовища с огненными пастями, каменными когтями и алмазными зубами, но не убоялся он и сразил их всех, и пошел дальше»


Сейчас я понимал, что он не просто «не убоялся» и «сразил». Там были и страх, и намерение убить перед смертью как можно больше тварей. Была боль, была кровь, вываливающиеся кишки, вопли, а после боя — дрожь в руках, желание окунуться целиком в первую попавшуюся лужу, забыть все и вернуться назад. Но он сумел перешагнуть через это и продолжил свой путь.


Поэтому я снял влажную еще, истрепанную зеленую форму и натянул новую одежду. Штаны были широковаты, зато отлично подошли по длине, туника и жилетка также были как раз, а вот сапоги оказались великоваты, но я порвал старые штаны на лоскуты, наскоро просушил у костра, обмотал ими ступни, и после этого обулся.


- Байсо, сходи еще раз к лекарю. Пусть он тебя до конца пролечит, - не поднимая глаз, сказал я.


- Да ладно, подумаешь, несколько синяков. У нас же Ки не хватает!


- Сходи. И скажи, что я попросил тебя вылечить, - лекарь теперь мне был должен, так пусть хотя бы Байсо не будет морщиться от боли при каждом движении.


Брат, неуверенно оглядываясь на меня, направился к палатке, а я сел у костра и задумался. Хорошо, что не я руководил этим караваном: не знаю, что стал бы делать на месте Джин Фу или Добряка. Во время боя мне показалось, что погибли почти все, фургон был сильно поврежден и вряд ли сможет ехать дальше, да и яки обгорели. Что случилось с повозками, возницами и вилорогами, я не обратил внимания, но, судя по всему, второй удар пришелся именно на них. Возвращаться через всю равнину и лес нет смысла, ехать вперед… Впереди еще половина пути.


Интересно, есть ли заклинания, которые подстегивают животных? Если лекарь расскажет про кристаллы, то станет ли Джин Фу выкачивать через меня Ки ради безопасности каравана? Я бы, скорее всего, так и сделал. Не ради груза, ради людей. Поставил бы защитный барьер вокруг всего каравана, зарядил бы все амулеты, влил бы в лупоглазов побольше энергии и помчался бы в Киньян. Что там жизнь и гордость какого-то мальчишки? И я даже не смог бы его осудить.


Может, тогда не нужно ждать, а напрямую подойти к нему и рассказать? Риск? Огромный. И еще нужно все объяснить Байсо, он если и догадывается о чем-то, то не подает вида, но ему явно не понравится, если из меня начнут вытягивать энергию. Зато на этот раз у меня есть условия: вылечить Шрама, позаботиться о брате и о Сюэ. И рассказать Мастеру все, что случилось, чтобы он больше не беспокоился обо мне.


Что-то ударило меня по спине. Я оглянулся и увидел упавший хуа цян, вычищенный от крови. А рядом с ним стоял Добряк. Его лицо осунулось, добрые смеховые морщинки вокруг глаз по-прежнему сбивали с толку, придавая ему вид заботливого дядюшки, но темные круги и потрескавшиеся губы показывали, что главе охраны сейчас было не сладко.


Он присел рядом, у меня по спине пробежали холодные мурашки. Сейчас он скажет, что не разрешал трогать амулет, и …


- Зеленый, - хрипло сказал Добряк, - ты можешь ставить массивы на других людей?


Я покачал головой. Мастер говорил, что есть способы привязки массива к определенному человеку, но не показывал их.


- А делать размер щита больше? Например, с повозку?


Я заколебался, не зная, стоит ли открывать свои умения, Добряк это сразу заметил и впился ледяным взглядом в мое лицо:


- Значит, умеешь. Я дам тебе столько Ки, сколько нужно, но ты должен будешь доставить Джин Фу в столицу. Не один, конечно, но ты будешь прикрывать его своим массивом и, если будет нужно, телом от стрел и магии. Нарисуешь столько массивов, сколько нужно, но Джин Фу должен вернуться невредимым.


- Я…


- Ты получишь двойную плату. И место в охране Золотого неба, если оно тебе нужно.


- Но как же остальные? Байсо? И…


- Мальчишку он, скорее всего, возьмет с собой, поэтому за него можешь не волноваться. За Шрамом тоже приглядят.


Я не понимал, зачем он меня уговаривает, ведь достаточно лишь приказать, мол, Зеленый, ты едешь с Джин Фу, и все. Но Добряку почему-то было важно получить согласие.


- Конечно, я сделаю все, что смогу.


Его лицо не дрогнуло, лишь морщины чуть разгладились.


- Тогда ешь, отдыхай, выезжаем завтра на заре.


Он тяжело поднялся и ушел, и в тот же момент ко мне подскочил Байсо. Небольшие припухлости и покраснения еще оставались, но выглядел мальчик намного лучше, и рука явно зажила, так как он сразу покрутил ей перед моим носом.


- Ого, ты разговаривал с Добряком? Что он сказал?


Я все еще не переварил слова главы охраны и не нашелся с ответом, лишь спросил:


- Как ты? Лекарь тебя вылечил?


- Ага, уже ничего не болит. Целый кристалл на меня потратил, представляешь? Ты что-то сделал? Или узнал какой-то его грязный секрет? Пообещал натравить на него Добряка, раз уж вы с ним теперь друзья?


- А лекарь ничего не сказал? Не просил меня зайти к нему?


Байсо прищурил отливающий синевой глаз:


- Сдается мне, что ты что-то от меня скрываешь. Не хочешь говорить? Ну и ладно… Я тогда тоже тебе кое-что не расскажу.


Я встал, потрепал мальчишку по волосам, от чего тот возмущенно подпрыгнул и выругался, взял копье и пошел к краю лагеря. Там несколько охранников укладывали наших погибших. Ровно в ряд, один за другим. Трупы врагов оставили лежать на месте боя, лишь покидали в общую кучу, предварительно забрав амулеты и, как оказалось, одежду. Что случилось с пленным, которого я принес, я не знал.


Мы потеряли многих. Тридцать восемь мирных, торговцы и их слуги, - это почти все, кто ехал на повозках сзади, лишь несколько человек успели скатиться на землю, рискуя быть раздавленными. Двадцать три охранника, в том числе Змей, и десять из них погибли сразу, так как находились рядом с фургоном. Из тех, кого набрали в моем городе, выжило только трое: я, Швабра и Шрам. Байсо сказал, что всех раненых из повозки после удара отшвырнуло в сторону, и нападавшие не стали тратить на них время.


Змей лежал с открытыми глазами, и его лук со стрелами лежал рядом. Наверное, я должен был что-то чувствовать, не знаю, горечь, печаль, гнев, но я смотрел на него и лишь вспоминал все, что было с ним связано, начиная с первого боя на арене. Он мог бы утыкать меня стрелами во время отбора, если бы захотел. Он убил огнеплюя, который сжег мне руку. Вместе с ним мы увидели Ао Минь, и Змей чуть было не застрелил ее. Потом он стрелял в Шрама, когда тот переборщил со смолкой. Мы не были друзьями, не были даже приятелями, Змей почти не говорил со мной, но мы были напарниками, и я мог доверять ему. А теперь он мертв.


Может, в том, что я ни с кем толком не сблизился в караване, есть и что-то хорошее? Не представляю, что бы я чувствовал, если я мог назвать каждого из лежащих передо мной по имени, если бы знал характер, привычки, историю жизни.


Летящий привел за поводья вилорогов, впряженных в повозку, где лежали последние ящики с товаром. Он выглядел как-то непривычно, что-то в нем изменилось, и я не сразу понял, что не хватает его вечной полуулыбки. Без нее он выглядел намного старше.


Постепенно к этому месту подтягивались все, кто не был занят в охране и патрулировании. Прихрамывая, подошел и сам Джин Фу, его бритая макушка была в ожогах, кожа полыхала ярко-красными оттенками, но тяжелее всего было смотреть на его лицо из-за глубокой печали, затаившейся в его глазах.


- Сяо Фанг, - негромко сказал он, остановившись у первого тела. – Это была твоя первая поездка по стране. Ты прекрасно справлялся со своим магазином, но тебе надоело сидеть в четырех стенах, и ты решил открыть для себя новые горизонты. Да не коснется твоя душа Дна пропасти!


- Лянь Донгей. Ты ходил с этим караваном уже пять лет, знал про все напасти, разбирался в приметах, был знаком с торговцами всей страны, пережил нападение речного дракона. Да не коснется твоя душа Дна пропасти!


- Лю Ли. Твоя семья работает в Золотом Небе уже третье поколение, только ты не захотел, как твои отец и дед, разводить лупоглазов, а решил попробовать себя в торговом деле. Именно на твоих плечах лежала забота о питании и здоровье лупоглазов в караване, ты умудрялся находить лучших животных взамен погибших даже в незнакомых тебе городах, - голос Джин Фу дрогнул. – Как я вернусь к твоей семье и скажу, что тебя больше нет? Да не коснется твоя душа Дна пропасти!


Шаг за шагом, Джин Фу переходил от одного человека к другому и про каждого говорил теплые слова. Я старался незаметно вытирать слезы и дышать через рот, чтобы не привлечь внимания своими всхлипываниями, неподалеку стоял Байсо, и его глаза тоже покраснели от сдерживаемых слез. Он-то знал всех торговцев лично.


Затем Джин Фу отошел в сторону, и вперед выступил Добряк. Он шел возле своих людей, людей из охраны каравана, и говорил про них.


- Змей, Бэй Тао, друг, помощник, соратник. Ты мне не понравился с первого же взгляда: странные глаза, странный выбор оружия, непривычная манера разговаривать, отсутствие дисциплины. Ты оспаривал каждый мой приказ, выспрашивал подробности, часто поступал по-своему, но всегда выполнял то, что тебе поручали. Я не хотел брать тебя в эту поездку, хотел оставить взамен себя в Киньяне, но ты в очередной раз заартачился. Ты мог своими стрелами остановить любого воина, а умер от поганого амулета, - Добряк сжал кулаки так, что они побелели, помолчал, а потом добавил. - Да не коснется твоя душа Дна пропасти! А если вдруг и коснется, то, уверен, сможет пробить себе дорогу наверх.


И последним вышел лекарь. Я думал, что он тоже будет говорить какие-то прощальные слова, но мужчина молча подошел к первому телу, прикоснулся к его груди, замер на несколько секунд, затем перешел к следующему. Пальцы его левой руки были опущены в мешочек, привязанный к поясу, и я готов был поклясться, что вижу оттуда легкое голубоватое сияние.


- Вы знаете, что в караванах принято хоронить сразу, без особых церемоний, - снова заговорил Джин Фу, – но еще никогда «Золотое небо» не теряло разом столько людей. Поэтому я решил выделить часть Ки на сохранение их тел. Я уже послал весть в Киньян, и в ближайшее время к нам приедет помощь. Мы обязательно заберем всех умерших и привезем их семьям. А до тех пор будем стоять здесь лагерем.


Я оглянулся по сторонам. В основном, люди кивали и соглашались со словами Джин Фу. Понятно, что с такими силами мы вряд ли сможем добраться до столицы, даже если бросим весь груз, особенно если это и вправду были наемники, а не случайные грабители. По крайней мере, сейчас я могу не решать ничего насчет разговора с Джин Фу, у меня будет достаточно времени для этого во время поездки.



___________________________________________________________________________

ищите и обрящете. сегодня еще одна часть.

Показать полностью
22

Здравствуйте, я ваша папа (немного добра в честь 8 марта)

Здравствуйте, я ваша папа

Двор, две длинные девятиэтажки, с одной стороны бетонный забор гаражного кооператива, с другой пустынная в это время дорога. Во дворе тихо, у одной из трех песочниц стоит устало грустная мама, ее ребенок в одиночку возится с песком, делает куличики. Вечер, скоро начнет темнеть.

Двое парней лет двадцати пяти неспешно идут с работы, завод неподалеку – пару улиц пройти всего. В руках у них по бутылочке пива, у одного спортивная сумка, переброшенная через плечо, у другого тощий пакет в руке. Тот, что с пакетом ухоженный, щеки лоснятся, фигура чуть-чуть начинает округляться, под просторной футболкой наметилось пузико. Другой, с сумкой, подтянут, волосы зачесаны назад, лицо загорелое.

Не доходя до подъезда они уселись за сделанный в прошлом году столик, подтянутый бухнул сумку прямо на столешницу, толстячок же пакет свой положил на лавочку рядом с собой. Устроились. Подтянутый вздохнул, с улыбкой посмотрел на небо, толстячок тоже вздохнул, только грустно, без улыбки, глянул на одно из окон девятиэтажки.

Они звякнули бутылками, отпили по глоточку.

- Хорошо. – протянул подтянутый, снова отхлебнул из бутылки, оперся локтем о стол.

- Да. – без особой уверенности подтвердил толстячок, снова глянул на окно и, почему-то вдруг осмелел, плечи расправил, вскинул подбородок и сразу стало видно, что он куда как более крупный, сильный, нежели чем его подтянутый друг. Подтянутый увидел перемену в лице толстячка, улыбнулся хитро.

- Что, твоей дома нет?

- Ага, - белозубо осклабился, - окно закрыто. Наверное к матери пошла.

- Точно? – подтянутый прищурился. – А может к кому другому?

- Да иди ты. – отмахнулся толстячок.

- Эх, Пашка-Пашка, дурак ты. – подтянутый вздохнул то ли мечтательно, то ли грустно, - Она ж у тебя…

- Да, красивая.

Они снова замолчали. Пашка думал о своей красивой жене, подтянутый думал о красивой жене Пашки. Нравилась она ему и, как то раз, по пьяни да по глупости, он даже признался в этом старому другу, головой понуро качал, и бубнил что-то, что де Светка его… Пашка про разговор тот не напоминал, за что подтянутый был ему безмерно благодарен.

- Смотри, опять стоит. – Пашка кивнул в сторону мамаши у песочницы. – Она одинокая что ли?

- А я откуда знаю? – подтянутый пожал плечами. – Твой двор.

- Жалко ее. – грустно сказал Пашка, - и ребенка ее жалко. Один всегда.

- Ну так за чем дело встало? – подтянутый усмехнулся. – Настрогай, да пусть гуляют парой.

- Да не знаю, - Пашка почесал макушку. – Я сам как дите, куда ж мне еще маленького?

- Ага, а она, типа умудренная опытом? – подтянутый тоже кивнул в сторону песочницы.

- Не знаю, может просто залетела… - Пашка явно не хотел разговаривать на эту тему, подтянутый же наоборот завелся, любил он вот так, чтобы за живое, как крючком уцепить и тянуть, тянуть из нутра – споры любил.

- Залетела? – он оценивающе глянул на мамашу, хотя нет, какая она мамаша? Девчонка еще: худенькая, талия почти осиная, лицо милое, одета, опять же, со вкусом, вот только… Не ухоженная она какая-то: не накрашена, глаза только чуть подведены, каштановые волосы лоск потеряли, тусклые, одежда заношенная, явно не новая. Можно было конечно поспорить с Пашкой, сказать о том, что ни о каком залете тут и речи быть не может, но… Не получается, все внешние признаки на лицо. Подтянутый прищурился: вот и последнее доказательство – кольца нет. Вздохнул. – Может и залетела. – но тут же нашелся, - Но сути дела это не меняет: когда дитенка стругать будешь?

- Да… не знаю. – Пашка сморщился. Если честно, он давно хотел, чтобы носился у них по дому мелкий, чтобы визжал и… Света не хотела. Говорила, что сначала надо на ноги встать, подняться, да и выскакивали постоянно какие-нибудь «нежданчики» - то ремонт деньги сожрет, то Светка хочет куда-нибудь в Египет смотаться в отпуске – о каком ребенке может идти речь! Антон ждал и Пашка стал отвечать стандартными, привычными отговорками: - Знаешь, пока с квартирой не уладилось до конца, мне еще семь лет по ипотеке платить. Кто его знает, что за это время случится…

Он было хотел рассказать прибаутку, про то, как какой-то знакомый какого-то его знакомого взял квартиру по ипотеке, пожили с годик, потом она ушла и… Антон перебил, сказал:

- Слушай, а если война завтра?

- Что? – не понял Пашка.

- Или нет, слушай, у нас же в следующем году все – амба! Метеорит падает, или как ее там, Нибиру эта чертова и все! Кранты!

- Какая еще Нибиру? Антох?

- А ты уверен, что не упадет? –тихо, с подковыркой, спросил его Антон.

- Да конечно нет, сколько раз уже было…

- Подожди, не торопись. Ты скажи: ладно, не в следующем году – через десять лет может что-нибудь грохнуться? Ну? Может же. – Пашка скептически скривился, но кивнул. – Ну вот! А завтра тебя может вообще террорист в подземном переходе подорвет, хотя… Какой на тебя террорист? Тебе больше бытовуха подходит: машина собьет, водкой отравишься, загнешься от острого приступа диареи….

- Иди ты, - Пашка криво усмехнулся, - и вообще, я водку не пью.

- Не суть! Уверенности в завтрашнем дне - ни копейки! Так теперь что - вообще детей не рожать? Ты статистику по России видал? Нет? А я вот на днях лазил, смотрел. Ты прикинь – у нас на одного родившегося полтора мертвеца приходится! И это в лучшем случае. Там вообще – такая обстановочка! Так до того дойдет, что лет через пять и послать некого будет! Ну кроме тебя конечно.

- И что? Я тебе должен демографическую прореху страны заделывать? Встать с… с ним в руках плодить да насаждать?

- Скорее засаждать, - задумчиво протянул Антон, продолжила, - А что? Ты не даун, руки ноги на месте, хотя, нутром чую, где то косяк в тебе есть. Подкаблучник ты, а целая нация подкаблучников – жуть!

Сам ты, - Пашка вздохнул. Подкаблучником поджарого Антоху назвать было нельзя ни при каком раскладе. – И вообще, Антох, отвали. Сам то что детишек не настрогаешь?

- Я бы может и сделал, да только с кем? – Антоха как-то сразу сник, понял, что сейчас разговор скатится на старые рельсы, но ничего поделать не мог. Стоило его только спросить о его пассиях, как начинал он, поначалу нехотя, а дальше все смелее, все яростней, рассказывать, как у него не сложилась там, как он вдруг понял, что вон та, следующая – совсем не «солнышко».

Пашка же наоборот, подбоченился, как-то даже победно большим глотком отхлебнул едва ли не треть бутылки разом, спросил.

- А Катя как же? Ты же говорил, что все на мази.

- Катя. – Антон повертел в руках бутылку. Катя – красавица, длинноногая блондинка, с умеренно пышным бюстом и приваренными к голове затемненными очками а-ля «стрекоза» была хороша всем, кроме как… Дорогая она слишком, не по чувствам, не по любви – по деньгам слишком дорого обходилась. Хмыкнул. – Сам то понял, что сказал? Какая из этой фифы жена, - широко и белозубо улыбнулся, - и, тем более, мать! Ну ты…

- Понял, лоханулся. – Пашка виновато улыбнулся, но подначивать не перестал. – А что тогда не кинешь?

- Что? Ее? Да ну нафиг. Прикормил место, а теперь сваливать – ну уж нет! Я покупку оплатил, пусть отрабатывает!

- Нда… - Пашка снова почесал вихрастую макушку, - может тебе лучше на проституток перейти? Дешевле будет.

- Ну да, - Антон сделал вид, будто взвешивает на руках что-то, - дешевле бы было. Вот только… А вдруг она та самая? Вдруг – «Солнышко»?

- Катька? Ну да, ну да… - Пашка замолчал, задумчиво посмотрел на вырезанное на столе сердце. Вырезали неумело, слабой рукой – наверное детишки игрались. Прочитал вечное «В+А=Л», грустно усмехнулся. – Дурак ты, Антоха. Зачем от Янки ушел?

Антоха, до того сидевший прямо, даже малость гордо, разом сник. Яна… Самая его первая, неумелая, но оттого и особо трогательная любовь. Она была старше него, на год, ну может на полтора, она была чуть полноватой, она часто смеялась невпопад и она… Она наверное любила его по настоящему, во всяком случае вела она себя при расставании, не показушно, не клялась кровно, что «выцарапает глаза той сучке» и… Ушла почти сразу, пара слез только выкатилось из ее добрых глаз, прочертили две блестящие полосочки по пухлым щечкам с ямочками, и все. Она развернулась и ушла. Виделись потом, однажды. Она улыбалась, что-то рассказывала ему, но стоило к ней притронуться – все! Лицо ее будто окаменело, меж темных бровей пролегла морщинка. Она сказала: «Прости, мне пора» - и больше они не виделись.

- Пашка, не надо. – Антон сморщился как от боли.

- А вы из-за чего разошлись? – он наивно склонил голову, - Что то я забыл уже.

- Да, так… Мелочи. – Антон отмахнулся. Но, если честно, то даже не мелочи были, а глупость – большая, дикая его глупость. Просто кто-то сказал ему, что такому раскрасавцу не пристало встречаться с этой полненькой хохотушкой, кто-то сказал, что не по статусу она ему, что… Расстались. Он сказал, что нашел другую, сказал, что никогда не любил ее, Яну, что это все было просто игрой. Первое расставание почему-то всегда самое жестокое…

- А все же? – Пашка настаивал, он даже вперед подался, в глаза Антону посмотрел пристально. – Ну?

Антон открыл было рот для ответа, но так ничего и не сказал, замер, и глаза его застыли, уперлись куда-то за спину Пашке. Тот тоже замер и медленно, будто ожидая увидеть позади себя разъяренного медведя, обернулся. Так и есть – Света. В руках два больших тяжелых пакета, из одного торчит палка копченой колбасы, из другого выглядывает уголок пакета с кефиром.

- Света! – наигранно радостно развел руки Пашка, - А я думал ты к маме сегодня. Вот мы с Антоном и…

Меж делом он успел с необычайной, для своей полноты, ловкостью вылезти из-за стола, незаметно забрать пакеты у жены и даже в щечку ее чмокнул быстро и легко, будто птичка клюнул.

- Привет, - сказала она Антону, тут же Пашке, - Домой пришла, шаром кати, а так вкусненького захотелось. День живота решила устроить, ты не против? – и снова Антону – в гости зайдешь?

- Да не, - Антон, положил руку на свою сумку, - сейчас допью и домой. – прищурился, на небо посмотрел, сказал невпопад, - Темнеет уже.

- Ну ладно, давай тогда. Заходи. – Света взяла Пашку под руку, и они пошагали к своему подъезду. Если честно, зря Пашка боится, что его жена с пивом спалит. Не алкаш он, по пивнушкам его искать не надо, а то что раз в неделю по бутылочке – смех один и Света это прекрасно понимает. Перестраховывается он, боится… Не видит, дурак, как она любит его, толстячка. Антону даже завидно стало.

Он залпом допил пиво, бросил бутылку в прикопанную рядом со столом урну, взял сумку, сделал шаг и… остановился. Стоял не долго, секунду всего, только за эту секунду очень многое он вдруг понял. И не понятно, почему: то ли из-за разговора их, то ли из-за глупой Пашкиной боязни, что спалит его жена, а может из-за всего разом, и даже из-за Кати своей, блондинки крашеной тоже, и из-за воспоминаний о ясноглазой Яне.

Он развернулся, пошел к песочнице, остановился около скучающей мамы, постоял с секунду, глядя на ребенка, спросил:

- Сколько ему лет?

- Пять. – скучно ответила мама.

- Как зовут?

- Кого? – она удивленно посмотрела на Антона.

- Его. – кивнул на мальчишку, посмотрел на девушку, добавил. – Тебя.

- Мы уже на ты? – она непонимающе улыбнулась, не знала: то ли бояться ей этого странного мужчину, то ли…

- Да, перешли. Я к жене на «вы» обращаться не собираюсь.

- Что? – она то ли возмущенно, то ли зло сдвинула брови, прищурилась.

Антон не стал разговаривать, он уже положил сумку, уселся прямо на песок рядом с мальчиком, сказал:

- Привет.

- Пхивет. – ответил малыш, покосился на маму, спросил. – Ты кто?

- Я? – Антон тоже посмотрел на маму мальчика, - Папа, наверное.


Автор: Волченко П.Н.

Показать полностью
9

Сливки и жжёный сахар

- Чего молчишь? Проходи, там Маша у нас как раз. - протянув руку сосед пригласил к себе в квартиру.

Маша это женщина с кем я живу и одновременно ухаживаю. Я ее всегда поддержу и согрею, пообщаюсь с ней в любое время суток, она чувствует себя одинокой после смерти мужа. В замен я живу у нее дома, денег мне не надо.

- О, Жора, привет - с радостью в голосе сказала Маша.

Маша обняла меня. Она всегда рада меня видеть, вот такая старушка. Она всегда очень вкусно пахнет, не как остальные. Едва уловимый запах сливок и жжённого сахара. Каждый раз когда я чую ее запах у меня рождаются в голове больные мысли, и мне за них стыдно, но я ничего не могу с собой поделать и я знаю, что дальше мыслей ничего не будет.

-Пойдем домой, а то я засиделась тут уже, да и ужинать пора, ты наверно голодный с прогулки.

Квартира у Маши была не большой, всего две комнаты, небольшая кухня в которой едва помещалось необходимое и ванная комната. Ремонт в этой квартире наверно не делался никогда, об этом говорили стены с желтыми обоями, которые кое где были в родной зеленой краске с темно бордовыми листьями, деревянные полы которые проминались при ходьбе по ним и если посмотреть между половицами, то можно увидеть гнездо мышей.

Но эта не была типичная квартира старушки где все грязно и спертый воздух, в квартире всегда было чисто и уютно. Времени у Маши было много вот она и занималась уборкой дома и посиделками у соседей, на улицу выходить боялась потому что нужно было спускаться по ступенькам и не хотела упасть. Ноги не держат.

- Ну что, налетай - она пригласила меня

- Голова целый день кружиться - пожаловалась мне Маша и начала гладить мою голову.

Да, может у нас необычные отношения, но это мне только нравится. О Боже ее запах сводит меня с ума, так вкусно пахнет, что хочется попробовать. Дурные мысли долго не уходили, но я справляюсь.

- Я пожалуй прилягу, а ты доедай.

Маша оперлась на стол, встала и мелкими медленными шагами пошла в сторону кровати.

Половицы прогибаются под ее весом, вот-вот и поломается, а сделать некому да и не на что.

Доев кашу с рыбой пошел разведать как она. Маша лежала на кровати и тихонечко бурчала себе под нос, она всегда тихо говорит во сне, наверно с мужем разговаривает.

Убедившись что все в порядке я пошел в другую комнату и лег там.

Проснулся я от грохота на кухне. Неужели опять местное хулиганье пробирается на первые этажи и воруют все что плохо лежит.

Когда я прибежал на кухню, то увидел Машу лежащую на полу. Лежал сломанный стул, а рядом с ее ногой была дыра в полу. Видимо половица сломалась и Маша упала.

Она не двигалась, я подошел ближе хотел услышать ее дыхание, но его не было, увидев увеличивающиеся пятно бурой крови все стало на свои места. Я просто смотрел на него, у меня не было ни страха, не было паники я просто смотрел на кровь.

Я не знал что мне делать. Сливки и жжённый сахар ударили мне в нос.

Я начал дышать глубже чтобы как можно больше уловить этот запах, я понимал что скоро я никогда его не смогу почувствовать. Я прильнул носом к ее волосам и начал жадно вдыхать аромат. Этот запах так сильно ударил мне в голову, что я чуть ли начал стонать от удовольствия и я понял, что Маше уже все равно что я с ней буду делать и по началу начал ее облизывать пытаясь слизать весь ее вкус.

Я начал ее кусать за мочку ухо, пока не пошла кровь, я слышал как быстро бьется у меня сердце, в голове была белая пелена, я понимал что я делаю, но я не могу себя остановить и мочка уха оказывается у меня во рту. Я начал ее жевать и мне очень понравился вкус. И я начал впиваться в нее вгрызаясь и отрывая от нее плоть. Когда рвется кожа это слышно, слышно как отрываются сухожилия на щеках, как хрустит хрящ на носу. Щеки, веки, губы, нос я утолил свой аппетит и прилег рядом, всё-таки нужно поспать, до утра еще долго.

Я опять проснулся не по своей воле, а от стука в дверь. Наверно это сосед, каждое утро он заходит на чай. Он начинает стучать сильнее зовет Машу, но ответа нет. Через какое-то время слышна возня за дверью и она отпирается запасными соседскими ключами.

Я встречаюсь глазами с ним, сосед проходит в комнату и не застает Машу. В это время в квартиру входит жена соседа и заглядывает на кухню.

-ААА-кричит в ужасе - Женя, Женя! Маша тут лежит.

Она не подходит, боится. Женя выбегает из комнаты в кухню, переворачивает Машу на спину вскрикивая от увиденного кричит во все горло

-Этот кот обглодал ей лицо

Показать полностью
72

Мотыльки на Кассандре

На пересадочной станции почему-то пахло шашлыком. Энди поморщился — в дурацком времяпрепровождении он давно разочаровался: масса потерянного времени, а в итоге — несколько кусков полусырого обгорелого мяса. В ресторанах Города шашлык был хорош, у всех поваров. И у всех — одного вкуса. Ни подгорелого краешка, ни лишней жиринки, ни сверхнормативной перчинки... Руки бы выдрать и ленивым программерам — явно ведь лишь два базовые варианта прописали — и жадным поварам, скупящимся на заказ уникальных рецептов.


Энди ещё раз глубоко вздохнул, но в этот раз запах показался приятнее, с оттенком каких-то незнакомых специй. Решив, что здешний шашлык нужно попробовать, он сдвинул до упора дверцу капсулы, сел на лежанке, осторожно слез на пол и шагнул вперёд. На первом же шаге левая нога подвернулась, и он еле поймал равновесие. Благоразумно потоптался на месте, привыкая к ощущениям: всё-таки капсулы переноса — пока не айс, почти всегда моторика глючит в первые секунды.


Уже более решительно Энди подошёл к зеркалу, висящему рядом с капсулой, пригляделся. Всё, как и заказывал: рост выше среднего, копна светлых волос, глаза — синие, мышцы — рельефные. Вроде бы получилось похоже на бывшее тело, по которому он, если честно, немного соскучился. Увы, типичный славянский пейзанин — абсолютно не модный нынче типаж. Он задрал футболку, полюбовался на кубики пресса. Оттянул пояс свободных льняных брюк и резинку трусов, с интересом заглянул внутрь — вроде бы норма. Заправил футболку, поморщился, выпустил поверх. Поправил волосы, чтобы одна прядь падала на лоб — всё, теперь можно выходить.


Оглядевшись в тесном и старомодном холле, Энди удивился, что так мало дверей к капсулам, хотел было подойти к небольшому грязноватому окну, но обернулся на недовольный женский голос:


— Молодой человек, вы долго там топтаться собираетесь? Давайте-ка быстренько зарегистрируемся, а то автобус заждался.


— Какой автобус?


— Обычный. На четырёх колесах, который вас в гостиницу повезёт. Так, Синцов Андрей?


— Энди. Энди Кэмпбелл.


— Меня ваши городские ники не интересуют. Синцов?


Энди с отвращением посмотрел на толстую тётку за стойкой — можно ведь было нормальный аватар выбрать, а не себя реальную копировать. Ну, в новых районах свои нравы. Извращенцы. Сухо подтвердил, что, да, Синцов. С прошлого тренинга фамилию не вспоминал.


Подошёл к окну: узкая улочка, дома с черепичными крышами, в просвете между ними — полоска моря. И солнце — яркое, оранжево-жёлтое. Странно. Должно быть голубое.


Он повернулся к тётке:


— Это ведь Кассандра?


Тётка хихикнула:


— А вы, кирие1), куда ехать изволили? Разумеется, Кассандра.


— А почему солнце такое?


— Нормальное солнце. — Тётка чуть повернулась, чтобы посмотреть в окно. — А какое оно должно быть?


— Голубое. На планете Кассандра солнце — голубое. Я сам его создавал.


Противная баба аж сложилась от смеха:


— Ну, ты и шутник. Не знаю, где уж ты там и какое солнце рисовал, а у нас, в русской Греции, оно обычное, жёлтое.


Она немного полюбовалась на отвисшую челюсть Энди, и мерзким учительским голосом продолжила:


— Вы, кирие Синцов, прибыли на Кассандру, первый палец полуострова Халкидики. В город Сивири, главную реал-базу русского сектора Города. Автобус ждёт на улице. Всё, свободен.


Входная дверь распахнулась, на станцию вихрем ворвалась рыжеволосая девица, всем радужно улыбнулась:


— Здрасьте, тёть Фина, калимэра2). А вы — Андрей? Пойдёмте, все собрались, вы — последний.


Толстая Фина сурово заметила, что для «калимэра» уже поздновато, да и для "калиспэра"3) время скоро выйдет, а рабочий день у неё пять минут как закончился. Потом разулыбалась, с неожиданной для такой туши стремительностью выметнулась из-за стола, пообнималась с девицей и подтолкнула их с Энди к двери.


Схватив ошарашенного парня за руку, рыжая вытащила его наружу и впихнула в старенький микроавтобус. Усевшись за руль, она завела машину и, рванув с места с дикой прогазовкой, бросила через плечо:


— Я — Катерина, ваш тренер на эти выходные. Знакомьтесь с коллегами — Лариса и Василий. Ребята, это — Андрей. У нас в этот раз маленькая группа.


Тощая брюнетка с солдатским ёжиком улыбнулась:


— Вообще-то я Лорали. Но здесь положено с реальными именами... Идиотизм, правда?


Энди обречённо кивнул. Естественно, идиотизм. Кому это нужно — каждый год выдирать людей из нормальной жизни, отрывать от работы, и заставлять в отвратительных местах играть в кретинские игры, притворяясь, что всё это в реале. Жевать якобы натуральную пищу и, типа, общаться. Да кому нужны эти коммуникативные навыки! Что, в Городе у него мало общения? Главное, почему его в эту деревню засунули? Хорошо, пусть в деревню, а не на обещанную и горячо любимую курортную Кассандру, но почему в реал?


Унылый Василий что-то неразборчиво буркнул, и отвернулся к окну. Да на что там было смотреть? С одной стороны море, довольно яркое, но далеко не такое красивоее, как в Городе. С другой — унылые поля. Правда, с весьма удачными мазками мелких ярко-красных цветочков. Хотя он сам эти цветные полосы расположил бы по-другому. И, пожалуй, ещё немного фиолетового добавил бы. Но хорош дизайнер, хорош. Стоп, какой дизайнер, это же — реал. Вот почему нога на выходе подламывалась. Ну, дайте только вернуться...


Автобус резко затормозил. Рыжая Катерина распахнула пассажирскую дверь и скомандовала:


— Выходим.


Энди попытался возразить:


— Подождите, я сам не понимаю, почему с вами поехал. Это вы меня схватили и поволокли... Я записан на обычный виртуальный тренинг — на планете Кассандра, с отдыхом на Радужных островах. Понимаете, на планете. Виртуальной. А не в реале, тем более — не в паршивом греческом городишке. Это точно кто-то из логистов напутал. Так что я возвращаюсь.


Катерина, с виду совсем не обидевшаяся на «поганый», сочувственно покивала:


— Логисты? А, транспортники. Да, они везде одинаковые. Правда, город, как и полуостров, не греческий, а уже лет двести, со времён всеобщего Исхода — русский. Ну, греки некоторые остались, но они как-то очень быстро вписались. Ладно, это всё лирика, а вы, в любом случае, имеете полное право вернуться на станцию. Только идти придётся пешком, потому что я сегодня больше никуда не поеду. Так что к закату дойдёте, а ночь проведёте на крылечке, потому что тётя Афина уже ушла домой. Лучше спокойно переночуйте здесь, а утром отвезу вас, и будете там разбираться.


Гостиница оказалась довольно уютной. Маленькой, всего на семь номеров. Хозяин, представившийся Павлом Петровичем, кряжистый мужик с неожиданно аристократическим лицом, встречал недовольных гостей на крыльце. Предложил выбирать комнаты и спускаться к ужину.


Комната Энди понравилась. Пожалуй, для сельской гостиницы он и сам бы лучше не придумал: светло-серая мебель, занавески и покрывала в мелкий цветочек, полуприкрытые ярко-голубые ставни. И невероятная смесь ароматов: перебивающий всё запах моря, на его фоне лёгкими всплесками — цветочная нотка, сменившаяся прилетевшим из-за двери оливково-чесночным намёком на ужин, и опять цветы — с привкусом ароматического воска. Он провёл пальцами по покрывалу, потом по спинке кровати, по прикроватному коврику. Невероятно! Вроде бы привычные ощущения, но всё-таки другие, более острые и яркие. Нужно запомнить и постараться передать... Отдёрнул палец, уколовшись о запутавшийся в коврике обломок сосновой иголки. Вот, и о таком забывать не нужно. Интересно, почему хвоей не пахнет? Сосен-то вокруг полно.


Спустившись в столовую, он обнаружил своих товарищей по несчастью уже за столом. А на столе... Да уж, расстарались хозяева. Ничего похожего он ни в одном из ресторанов Города не пробовал. Или в греческий сектор давно не забредал? И названия экзотические — одна мусака чего стоит! Да ещё куча русских блюд — настоящий оливье с икрой даже слегка искупил это глупое недоразумение с реалом. Интересно, что в Городе у него вкус совсем не такой. Открыть, что ли, русско-греческий ресторан, и Катерину вирт-поваром пригласить. Наверняка обрадуется — постоянный вид на жительство в Городе в наши дни не каждому дают. Да и на временные пропуска в последнее время вроде бы тоже скупиться стали.


Не обращая внимания на предостережения Катерины и скептические улыбки Павла Петровича, Энди пробовал всё подряд: острое, сладкое, солёное... И оливье аж две порции. Жаль, что метаксы налили только один маленький стаканчик, а водки вообще на столе не было. Пфф, русские, называется. Пирожок с яблоками он дожевал уже через силу, но от стола оторвался с трудом, хотя уже еле дышал.


Хозяин принялся наводить порядок, а Катерина выгнала осоловевших гостей на террасу. Сделала серьёзное лицо и официальным тоном сообщила:


— Начинаем вводную часть тренинга, который поможет вам обрести связь с реальностью и восстановить коммуникативные навыки.


Оглядев приунывших слушателей, она хихикнула, и продолжила уже нормальным голосом:


— Не буду вас мучить, понимаю, что все устали и хотят спать. Но эту информацию я озвучить обязана.


Обязательная информация была озвучена заученной скороговоркой:


— Итак, вы прибыли к нам из Города. Который есть виртуальная реальность, в которой живёте и вы, и основная часть человечества. Когда и почему вы ушли из реального мира, отказались ли вы от своих тел или они до сих пор сохраняются — информация закрытая, у нас доступа к ней нет. Но вы, как и все в Городе, должны быть готовы в любой момент вернуться к реальной жизни. В том числе — в случае техногенной катастрофы. В своё тело, если оно сохраняется, или в тело андроида, как сейчас. Так, официальная часть закончена.


Слушатели повеселели, а Катерина безуспешно попыталась разогнать самоубийственный хоровод мотыльков, вьющихся вокруг стоящей на столе лампы, пожала плечами, смахнула на пол ворох помятых крылышек и скрюченных телец, пристроила на их месте блокнот с кривоватой таблицей, поставила в первых строках галочки и предложила:


— Давайте рассматривать это как учебную тревогу на круизном лайнере. Вещь раздражающая, но необходимая. Тренинги эти придумала не я, и не я именно вас и именно сюда направила. Так что постараемся провести эти выходные без напрасного раздражения. Обещаю, что обязательные мероприятия займут совсем немного времени, потом будете просто отдыхать, кто как захочет. А теперь всем — спокойной ночи.


Устроившись в кровати, Энди немного поворочался и недовольно посопел — набитый живот никак не давал удобно устроиться. Да и напоминания о собственном теле, от которого он отказался чёрт знает сколько лет назад, всегда вызывали депрессию. Но шелковистая мягкость простыни и пододеяльника, упоительная податливость подушки, вялые мысли о том, какого цвета мотыльков сделать для Города, и внезапно просочившийся в окно аромат хвои сделали своё дело — уснул он быстро. Только для того, чтобы проснуться перед рассветом от дикой боли в животе. Казалось, что внутри возник острый штырь с привязанным к нему раздувающимся воздушным шариком, которые кололи, крутили и пытались разорвать.


Целую вечность он пролежал скорчившись, прижав колени к животу, и тихо поскуливая. В какой-то момент покрылся холодным потом и осознал, что до унитаза может и не добежать. Но добежал. И провёл там, как ему показалось, вечность, несколько раз почти теряя сознание от боли. Потом спазмы внезапно прекратились и Энди по стеночке добрался до кровати и замотался в одеяло, сотрясаемый ознобом.


Разбудила его Катерина. Посмотрела на бледно-зелёное лицо, и тут же убежала за отцом. Павел Петрович, как ни странно, смеяться не стал, а неожиданно бережно прощупал живот, успокоил, что, мол, ничего страшного, просто переел, и прислал Катерину с какой-то таблеткой и несладким чаем.


Энди, почти пришедший в себя, прихлёбывал горячий чай и пытался понять, почему на других тренингах такого не было. Стоп, остальные же были не в реале. Естественно, подобную мерзость никто в программе прописывать не станет. Не удивительно, что вполне нормальный — ну, пусть даже не совсем нормальный — биологический процесс оказался для него шоком. Правильно, что в Городе эти реакции организма убрали — они явно лишние и крайне неэстетичные.


Последнюю мысль он, видимо, озвучил, чем вызвал смех Катерины. Обиделся:


— И ничего смешного, человек страдает.


— Извини, я не хотела. Но это действительно смешно, когда скопище электронов вдруг осознаёт, что у него появились желудок, кишечник и сопутствующие им ощущения.


Она забрала пустую кружку, неожиданно погладила Энди по влажным от пота волосам, и вышла. Через мгновение вернулась, приоткрыла дверь и насмешливо добавила:


— Наверное, секс в реале тебе тоже не понравится.


Энди задумался: по поводу удовольствия от реального секса сомнения у него появились серьёзные. А вот Катерина ему нравилась невероятно, хотя была совершенного не в его вкусе, да и вообще — и рыжина, и веснушки давно вышли из моды.


Когда Энди вышел на террасу, выяснилось, что его спутников увёз Павел Петрович. А с ним заниматься будет Катерина. Ну, он был совсем не против. Не считая того, что она называла его Андрюшей, что бесило неимоверно.


Попытался объяснить, что имя Энди он выбрал не просто так, а в честь своего кумира, Энди Уорхола. Естественно, на фамилию не покушался, выбрал Кэмпбелл, в честь знаменитого томатного супа. Но она вряд ли знает...


Катерина знала. И предложила, раз уж так не нравится Андрей, называть его Томатиком. А может быть, Супчиком?


Энди невольно рассмеялся: — Супчиком не хочу. — И согласился на Андрея.


Разговор о возвращении на станцию и разборках с логистами даже не возникал: Энди не вспомнил, а Катерина не напоминала. Она просто усадила его в какую-то открытую таратайку и резко рванула вниз по безлюдной улочке, спугнув пса, безмятежно валявшегося в дорожной пыли.


Первым пунктом программы оказался местный магазинчик, где они купили для Энди большую бутылку минеральной воды. Катерина необидно посмеивалась — мол, не забудь, что вода тоже предполагает... Чтобы детская неожиданность не случилась.


Продавец, усатый грек, тоже деликатно посмеялся, и тут же попытался обсудить с Энди виды на урожай оливок. Тот, слегка обиженный, сухо ответил, что оливковое масло настоящему подсолнечному, с густым ароматом жареных семечек — и откуда воспоминание только всплыло, не иначе, как из раннего земного детства — и в подмётки не годится. Теперь обиделся уже грек. На эмоциональные крики из задней двери лавочки выглянула его пышнотелая русоволосая жена, одобрительно кивнула Энди — мол, хоть один разумный человек нашёлся — и вручила ему гигантский персик, который тут же промялся под пальцами и закапал всё вокруг, включая майку, липким соком.


Отъехав от магазина, они остановились у пустынного пляжа и съели персик напополам с Катериной, а потом извели почти всю воду, чтобы отмыться. Внезапно с берега раздались крики и смех — как из ниоткуда появилась шумная компания подростков. Кто-то из толпы замахал им рукой и Катерина предложила потащила его к воде. Выяснилось, что ребятам не хватает одного человека для пляжного волейбола, и Андрей, с непонятным для себя энтузиазмом, вызвался поучаствовать. Хотя говорили они на диком русско-греческом суржике, Андрей почему-то прекрасно всё понимал. Наверное, потому, что русского там было заметно больше.


Игралось легко, почти как в Городе, только вот песок, на который периодически приходилось падать, оказался намного твёрже, и всё время попадал в глаза и в рот. Андреева команда, естественно, победила — и за счёт его роста, и благодаря тактическому опыту, приобретенному в Городе — в последний год волейбол на песке вошёл там в моду.


После взаимных поздравлений с похлопыванием по плечам и коллективными объятьями — Андрей с удивлением осознал, что никто, кроме него, практически не вспотел, даже неловко стало — он рысцой двинулся к Катерине, пристроившейся в весьма условной тени от полузасохшего дерева. На последних шагах дорогу ему преградила миловидная гречаночка. Осмотрев его, девица серьёзным тоном сообщила:


— У вас ус отклеился.


Андрей машинально вскинул руку к лицу, но быстро опомнился и строго посмотрел на малолетнюю нахалку. Та и не подумала смущаться, а хихикнула и объяснила:


— Я хотела сказать, что у вас нос сгорел.


Её приятели начали ржать, а Катерина забеспокоилась, утащила Андрея в машину и извазюкала ему всё лицо прохладной мазью, попутно объясняя, что детишки просто вчера старую комедию посмотрели и теперь веселятся. Вот вечерком, если захочет, ему тоже поставят, и он тоже будет веселиться. Потом критически его оглядела, вытерла излишки мази салфеткой и занялась изучением майки: мелкий белый песок, соединившись с влажными пятнами от персика и пота, создал на ней психоделические узоры. Пришлось заехать в очередную лавчонку и прикупить новую. Платила за неё Катерина, и Андрей вдруг понял, что здесь он просто нищий: как и следовало ожидать, доступа к своим городским деньгам у него не было, да и не принимали их в реале.


Денежный вопрос его неожиданно заинтересовал, и он попытался расспросить Катерину. Основное, что хотелось понять — как и, главное, чем с ними виртуальный Город расплачивается за поддержание своего существования, тренинги и всё прочее. Ведь это сколько же людей должно быть задействовано!


Девушка долго мямлила что-то невразумительное, потом резко остановила машину, повернулась к Андрею и отчеканила:


— Бессмертием вы c нами расплачиваетесь.


— В смысле?


— В том смысле, что наши неизлечимо больные, немощные, умирающие, и те, у кого срок жизни андроида заканчивается — в них ведь только сто пятьдесят лет заложено — имеют возможность уйти в Город, получить минимальный стартовый капитал и жить там вечно, в любом облике.


— Так ведь кто угодно имеет право, по Хартии...


— Право имеет, но не может. Места закончились.


— В каком смысле — закончились? Город, он ведь...


— Резиновый, ты, наверное, это хотел сказать? Ты уверен? А что там с пропусками и квотами для наших? И сколько у тебя аватаров осталось, а? Один? И как часто его менять можно?


Андрей поморщился — да, со сменой облика зажимают всё больше, в последнее время разрешают не чаще, чем раз в год. Так, а Катерина откуда об этом знает?


Словно прочитав его мысли, девушка ответила:


— А я, как реал-тренер, к избранным отношусь, у которых постоянный пропуск. Правда, бывать у вас стараюсь пореже, а чем больше перерывы — тем заметнее изменения.


— Ну, какие там изменения. Кое-какие ограничения вводят, но их совсем мало. Зато какие новые территории открываем! Одна только Кассандра...


— Вот и я о том же. Да, в начале Исхода все были уверены, что Город бесконечен. А теперь вот оказалось оказалось, что конечен. И из-за толп народа, который туда рванул с концами, и из-за того, что вы его изнутри его без остановки надстраиваете, без всякой необходимости. Одна твоя Кассандра сколько сожрала. Теперь вот Русь Изначальную мастерите, американцы Эдем с динозаврами затеяли, индусы и китайцы тоже с парками развлечений не отстают.


Андрей возмутился:


— Это не парки развлечений! Каждый имеет право выбирать, в какой обстановке ему жить. Вот мы и создаём на любой вкус. Жизнь ведь — долгая, в одном месте надоест...


— Вы тут же и перепорхнёте. Из одной нереальности в другую. И ещё имеете наглость нас мотыльками называть. Да, да! Думаешь, мы не знаем?


Разгорячившаяся Катерина стала чудо как хороша — Андрей улыбнулся и примирительно ответил:


— Мы — вас, а вы — нас. Получается, что оба мы мотыльки. Крылышками бяк-бяк...


Катерина удивилась:


— А ты откуда знаешь?


— Про мотыльков?


— Да нет, про «бяк-бяк»?


— Ну, фильмы-то старые и у нас никуда не делись. Да, про «ус отклеился» я тоже смотрел, и не один раз, только от неожиданности не сразу сообразил. Вот так-то, не такие уж мы и дикие.


Девушка смягчилась, но лишь слегка:


— Ты, может быть, и не безнадёжен. Только согласись, что бессмысленное «бяк-бяк» — это совсем не про нас.


Андрей сначала неуверенно кивнул, потом немного подумал и Катерину поцеловал. Нельзя сказать, что она на поцелуй страстно ответила, но ни применять меры физического воздействия, ни даже отталкивать не стала.


Отстранившись через несколько минут, девушка поправила разлохмаченные волосы, помолчала, глядя в окно на опустевший пляж, потом повернулась к Андрею и серьёзно сказала:


— Что-то уж слишком мы отклонились от программы. Забудь всё что мы здесь наговорили, договорились? И поехали, а то время поджимает.


Следующим пунктом программы оказался офис местных архитекторов. Судя по всему, в Сивири планировалось масштабное строительство, и толпа народа в просторной светлой комнате ожесточённо ругалась по поводу цвета крыш — одинаковые делать или разноцветные. Катерина Андрея представила, но внимания на него никто не обратил. Он немного послушал, попытался вклиниться в дискуссию, но был не очень вежливо послан — как не имеющий представления о городском дизайне.


Ответом на его возмущённое напоминание о создании целой планеты был дружный хохот с издевательскими упоминаниями любительской программы SweetHome, коллажей и ничейной графики. Отсмеявшись, долговязый парень в растянутой футболке с какой-то надписью на греческом, примирительно улыбнулся:


— Ладно, ребята, что на гостя наехали! Он наверняка в чём-нибудь крутом работает, типа Daz Bryce. Там и библиотека...


Из дальнего угла отозвалась стервозного виды пожилая тётка:


— Вот именно, библиотека. Программа в программе работает, обхохочешься! Коллажники они все. А пальчиками — никак? Хотя бы «ручки-ножки-огуречик»?


Андрей растерянно огляделся, потом подошёл к висящей между окнами чёрной доске, схватил кусочек мела и примерился. Пальцы не слушались, мел выскальзывал из них, а мизинец и вообще свело судорогой. Андрей скрипнул зубами, глубоко вздохнул, полуприкрыл глаза и нарисовал затребованного человечка. А вместо условной головы приделал злобный, но вполне узнаваемый шарж на противную тётку. С торжеством оглядел примолкшую толпу, улыбнулся Зое и пририсовал сбоку порхающую фею с её лицом.


Шутовски поклонившись, он отряхнул руки от мела и снисходительно разрешил:


— Можете не аплодировать. Катерина, думаю, нам пора.


Схватив не сопротивляющуюся девушку за руку, он потащил её из комнаты, с неожиданным удовольствием уже на пороге услышав, что место в мастерской будет его ждать. Вроде бы та самая противная тётка крикнула.


Катерина произошедшее никак не прокомментировала. Молча порывшись в своём блокнотике, она привезла его в порт, знакомиться с прирученными дельфинами, которые помогают загонять рыбу. Кататься на них Андрей отказался, сославшись на холодную воду. А то от поноса вылечили, теперь от простуды лечить будете? Но восхитительную на ощупь дельфинью спину погладил, и удостоится вполне благожелательного свиста.


Потом было обозревание горизонта со скалы Фурка. Бог ты мой, какие краски, как ветер ласкает лицо — и в следующее мгновение колет сотней мелких песчинок, обдаёт брызгами — и стихает. А солнце высушивает кожу, оставляя на лице, руках и одежде пятнышки соли. Появилась еретическая мысль, что это прописать невозможно. Но ведь попробовать-то можно? Хоть в каком-то приближении должно получиться...


Выяснилось, что целоваться солёными губами тоже здорово. Жаль, что совсем недолго. Катерина почти сразу отстранилась, забормотала, что на реал-базу пора.


Андрей ни на какую базу не хотел, но пришлось. Встретившийся им у лифта огромный мужик — что их здесь, по одной мерке подбирают? — оказался профессором Лесиным, «главным по тарелочкам», как он сам представился. Катерина негромкой скороговоркой пояснила, что это самый главный человек на их территории, руководит жизнеобеспечением российской части Города. А лифт — к машинам, очень, очень глубоко.


Профессору же она представила Андрея как ведущего дизайнера Города. Тот удивлённо пошевелил кустистыми бровями, заявил, что представлял себе творца неземной городской красоты именно таким — не уточняя, каким именно — и ловко удрал, неожиданно ловко шмыгнув в едва открывшиеся двери лифта.


Катерина протащила Андрея по верхним этажам, где знакомила с какими-то людьми, показывала голографическую самообновляющуюся карту Города, таблицы и графики, но всё проходило как-то мимо. Единственное, о чём он мог думать — это когда ещё выдастся случай Катерину поцеловать.


Случай выдался у дверей гостиницы. И потом — после вечерней рыбалки, на которую Катерина выгнала его в компании двух местных парней. Сама рыбалка привела его в экстаз. Запахи, ощущения, разодранная крючком ладонь, перламутровые рыбьи внутренности... И скупая похвала молчаливого Андреаса:


— Ничего, можешь.


За ужином он ел осторожно, несмотря на сосущее чувство голода. Из-за этого сидел грустный, бросая несчастные взгляды на Катерину. Да ещё Лариса раздражала, приставая с бесконечными вопросами о том, что видел, да что чувствовал, да что понял-узнал-осознал. Хорошо, хоть Василий молча жевал, а на любые вопросы отвечал лишь «да» или «нет».


В комнату Андрей поднимался под насмешливым взглядом Павла Петровича, обнявшего Катерину за плечи, и явно не собирающегося отпускать. Уснул мгновенно. А утром был огорошен известием, что пора возвращаться, что-то там в программе поменялось, и через час прибудет новая группа.


На станции он отвёл Катерину в сторону и спокойно спросил, действительно ли он ей нужен, или это всё было в рамках тренинга. Выслушав ответ, так же спокойно сообщил, что вернётся завтра, в худшем случае послезавтра, даже если этот чёртов Город придётся разнести в клочья. Крепко поцеловал Катерину и закрыл за собой дверь.


В Городе Андрей пришёл в себя в привычном виде — стильная худоба, джинсы в обтяжку, жёлтый пуловер, собранные в косу чёрные волосы. Посмотрелся в зеркало, плюнул, и рванул по порталам — побеждать административную машину.


Продолжение - завтра

Мотыльки на Кассандре Киберпанк, Виртуальный мир, Постапокалипсис, Авторский рассказ, Любовь, Длиннопост
Показать полностью 1
68

БАЛАНС

Утро крааасит нежным светом

Морду бооодрава меня...


Во весь голос распевая хит вчерашней ретро-вечеринки, Макс шустро сполз с кровати и отправился в ванную. Увиденное в зеркале не порадовало: морда красноватая и опухшая. Нужно было на часок пораньше остановиться. Но ведь круто было, флаги эти красные, и музыка такая заводная.


Оторву эту он удачно снял. Когда он одним движением эффектно впрыгнул во флаер, тут же рядом уселась, домой, говорит, отвези. И в подъезде повезло, никто не припёрся, пока он её у подоконника приходовал.


Ладно, сейчас позавтракает, пару баллов здоровья на исправление внешнего вида спишет, и хоть к шефу на ковёр.


На завтрак, чтобы здоровье поднять, решил приготовить полезное. Погрустнел: овсянка на воде и варёные яйца никогда не привлекали.


Яйцо выскользнуло и разбилось об угол стола, заляпав не только пол, но и сиденье стула. Полез в шкафчик за тряпкой. Локтем задел кастрюлечку с залитой кипятком овсянкой. Ошпарил большой палец ноги, а пол стал похож на сюрреалистическую картину.


Так, а это уже ненормально. Бросил тряпку в мерзкую лужу, аккуратно обошёл её, сел на стул. Встал, стёр с ляжки яичные брызги, пересел на табуретку. Щёлкнул по браслету, отчётливо произнёс: — Баланс.


Перед стеной развернулся виртуальный экран. Худая тётка в форме службы Контроля неприязненно взглянула на Макса, и отчеканила: — Здоровье — семьдесят один процент. Удача — тридцать пять процентов.


Макс чуть не свалился с табуретки: — Как это — тридцать пять? Вчера же почти шестьдесят было. Да у меня флаер с таким балансом удачи не заведётся!


Опомнился, по регламенту запросил: — Детализация.


Мерзкая тётка кажется, даже порозовела от удовольствия.


— Здоровье: предыдущий баланс — восемьдесят три процента. За вчерашний день списано двенадцать. Недостаток сна, употребление сверхнормативных доз алкоголя, острая пища.


— Да чёрт с ним, со здоровьем. Что с удачей-то? Удача, детализация.


— Удача: предыдущий баланс — пятьдесят семь процентов. Режим списания автоматически включается при входе в клуб. За вчерашний вечер списано двадцать два процента. Устранены вероятности: прыжок во флаер — перелом позвоночника, секс в подъезде — встреча с тремя братьями партнёрши, вождение в нетрезвом виде — авария с переломом лодыжки и лишение прав. Детализировать по каждой позиции?


— Нет. А со здоровья или социалки хоть пару баллов перекинуть? Меня ведь даже в общественный транспорт с такой удачей не пустят.


— Баллы со здоровья можно переносить при балансе более девяноста. По социальным услугам ближнему — задолженность сорок шесть процентов. Предупреждение: при задолженности свыше пятидесяти процентов начнутся списания с баланса удачи.


Щелчком выключив браслет, Макс обескураженно застыл. И что теперь делать? На работу по любому нужно идти, если ещё и общественная польза в минус уйдёт...


Выверяя каждое движение, оделся, вышел на улицу. Флаер завести даже не пробовал. Двери общественного райдера, естественно, захлопнулись перед носом. Поплёлся пешком, настороженно оглядываясь. На переходе попытался помочь дряхлой бабке перебраться на другую сторону, так та его чуть палкой не огрела. Её, старой ведьме, видите ли, за самостоятельность баллы на здоровье капают.


Какая-то здоровенная тётка мельком взглянула на растерянное помятое лицо, пожалела. Сунула в руки тяжёлую сумку, до соседнего дома донести. Ну, хоть что-то на социалку капнет. Донёс сумку до подъезда, чуть рука не отвалилась. Присел на лавочку. Тяжело задумался: а ведь попал по полной. Отправка в поселение не за горами.


От тягостных мыслей отвлёк отчаянный крик за спиной: — Дядя, дядя, помогите!


Оглянулся — под деревом приплясывала совсем мелкая девчонка.


— Что случилось?


— Мой Муркан, он на дереве. Он совсем маленький, плачет и слезть не может. Дядя, помогите. Ну, хотите, я вам всю свою удачу отдам...


Макс обрадованно встрепенулся — и поник. Не могут дети удачей делиться. С другой стороны — не совсем же он скотина. Да и котёнка жалко.


Снял куртку, полез. Ветки низко, лезть удобно. Естественно, при своей удаче тут же порвал брючину о какой-то сучок, и ногу разодрал. Загнал занозу под ноготь. Ободрал щёку. Наконец добрался до нужной ветки. Маленький котёнок сидел на самой середине и истошно орал. Пополз. Уже протянул руку и схватил негодника за шкирку — и тут ветка громко хрустнула. Снизу раздалось дружное «ох».


Вздрогнул, замер. Вот и всё, приехали. Ведь ясно было чем всё закончится, с его-то удачей. Идиот. Посмотрел вниз — откуда-то набежала толпа бабок и тёток, таращатся. Страшно-то как. А, чёрт с ним, не жить же здесь. Зажав покрепче отчаянно борющегося за свободу котёнка, острожно попятился к стволу.


Как слетел вниз — не помнит. Судя по восторженным лицам зрителей — не хуже белки. Отдал котёнка девочке. Тётки и бабки охали и благодарили. Макс кланялся и улыбался. Наконец отвязался и похромал на работу.


На ходу запросил баланс — хоть что-то за это пушистое недоразумение подкинули? Знакомый противный голос сообщил: — Здоровье — семьдесят процентов. На рану необходимо наложить шов. Удача — девяносто. Один процент — за оправданный риск при спасении животного. Пятьдесят четыре — от свидетелей происшествия. Десять процентов добавлено к балансу социальных услуг.


Макс радостно подпрыгнул, скривился от боли в ноге, и бодро зашагал к офису. Это повезло. Это здорово. Спасибо добрым бабкам — этого не меньше, чем на пару вечеров в клубе хватит! Да и сестрице младшей можно процентов пять удачи подкинуть, на завтрашний экзамен. Или десять? И ещё пятёрку — той оторве. Вот прямо сегодня вечером найдёт её в клубе и нормально познакомится.


Остальные рассказы на Author.Today

БАЛАНС Фантастика, Большой брат, Добро и Зло, Авторский рассказ, Длиннопост
Показать полностью 1
63

"Причёска"

— Сейчас я вас расчешу барыня. Какую вы сегодня хотите причёску?

— Дреды.

— Что?

— Я говорю: дреды мне заплети, чучело.

— Да как можно, барыня! Страшная же причёска! Может лучше косу или вавилон на голове навертеть?

— А я сказала дреды! Надоели вы мне все. Этого нельзя, так себя не ведут, диету держи, реверансы дурацкие делай, замуж выйди. Тьфу! Уйду от вас в растафарианцы. Буду курить, играть регги, пить ром и радоваться.

— Барыня, да как же... Это ведь... А можно с вами? Я тоже хочу!

— Тебе нельзя, ты здесь на жаловании.

— Ах так? Сама себе дреды плети! Ишь, нашла себе прислугу.

— Эй, ты куда?!

— В клуб почитания Ктулху. Дреды ей! Ишь, цаца.

— Ты что делаешь?! Зачем ты пентаграмму моей помадой рисуешь?

— Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!

— А-а-а! Не надо!

— Ещё раз спрашиваю: какую вы сегодня хотите причёску?

— Косичку. Простую косичку с ленточкой.

— Так бы сразу и сказали. Дреды, барыня, ещё нескоро в моду войдут.

(с)Александр «Котобус» Горбов из книги «Таблетка от понедельника» https://author.today/work/51846


Иллюстрация

Федерико Дзандоменеги, "Причёска"

"Причёска" Александр Горбов, Рассказ, Текст, Авторские истории
Мои подписки
Подписывайтесь на интересные вам теги, сообщества,
пользователей — и читайте персональное «Горячее».
Чтобы добавить подписку, нужно авторизоваться.
Отличная работа, все прочитано!