Сообщество - Creepy Reddit
Добавить пост
222 поста 3 952 подписчика

Популярные теги в сообществе:

354

Вы не получали черный конверт?

Я проработал в почтовой службе большую часть сознательной жизни. Начал карьеру сорок далеких лет назад в сортировочном центре и закончу сегодня, опубликовав это сообщение. Они пресекают любые утечки, вполне возможно, что найдут способ замять и это. Но я должен поделиться информацией. Иначе никогда больше не смогу заснуть.

Велика вероятность, что в ближайшем будущем вы получите по почте черный конверт. Если это произойдет, пожалуйста, не вскрывайте его! Тогда, думаю, ничего плохого не случится. В самом конверте нет ничего особенного. Но внутри вы обнаружите белую карточку с вашим именем на ней, написанным красивыми золотыми буквами. И дату. Уверяю вас, вы не захотите знать эту дату. Никто не должен знать дня своей смерти до срока.

В первый раз я увидел черный конверт еще в сортировочной. Помню, как притормозил на мгновение, чтобы изучить бумагу. Кроме необычного цвета, конверт отличался от любого другого по ощущениям. От любого из тысяч и тысяч конвертов, проходящих ежедневно через мои руки. Плотная, почти пористая бумага была теплой на ощупь. Конверт казался несоразмерно тяжелым для своей толщины. Но стоило моей начальнице заметить, что привлекло мое внимание, она тут же затащила меня в свой кабинет и захлопнула дверь.

– Я надеялась, мы не увидим ничего подобного в этом году. – Диана кивком пригласила меня сесть.

Я все еще держал черный конверт. Адрес получателя светился четкими белыми буквами на лицевой стороне. А вот обратного адреса не было.

– Это что-то особенное? – Я протянул ей письмо.

Диана отпрянула назад, будто в моих руках извивалась гадюка.

– Да. Особенное в худшем смысле слова. Обычно парочка таких приходят раз в несколько лет. Некоторые ребята работают здесь десятилетиями и ни разу их не видели. Тебе просто не повезло найти его.

Холодок пробежал у меня по спине.

– Не повезло?

– Мы придерживаемся неофициальной политики в отношении конкретно этих почтовых отправлений. Отсортируй конверт и забудь о нем. Не сообщай о нем. И ради бога, не открывай!

– Отсортировать? Но здесь же нет обратного адреса.

– Его никогда нет. – Диана поднялась. – А теперь, пожалуйста, убери эту гадость из моего кабинета и не упоминай о нем нигде и никому. Будем надеяться, мы еще долго их не увидим.

Я сделал как было сказано, но так и не смог выбросить тот конверт из головы. Помню, что он был слегка влажным, когда я отправлял его в исходящую почту. Будто маслянистым… даже жирным. Прошли месяцы, пока я наконец смог без отвращения смотреть на каждую новую порцию почты. А потом, чуть больше года спустя, мне в руки попал еще один черный конверт. Потом еще один. И за следующие полгода я отсортировал не меньше дюжины подобных. Всегда без обратных адресов. Всегда неправильные на ощупь.

Диана стала меня избегать. Некоторые из коллег, те, что работали в отделении еще когда почту развозили на пони, тоже обходили меня стороной. Казалось, меня окутало мерзкое облако, казалось, это я виноват в том, что черных конвертов становилось все больше…

В то время меня стали мучать кошмары: яркие сны, полные паники, жара, теней и насилия. А на следующий год меня перевели из сортировки в доставку. Думаю, Диана просто хотела, чтобы я убрался из крошечной прокуренной (вы же помните, это было сорок лет назад) комнатушки, которую она считала своим королевством. Мне просто не повезло. И меня это вполне устраивало. Так что, зашнуровав верные ботинки и надев удобную шляпу, я отправился на маршрут.

Сначала меня назначили в тихий райончик на побережье Мэриленда. Вы наверняка знаете подобные места: посыпанные гравием подъездные дорожки, раскидистые дубы с подвешенными качелями, пузатые наземные бассейны… Я любил это место. Всегда набивал карманы конфетами для местных детишек, они частенько выбегали по утрам в надежде получить посылку, подарок или заветное письмо. Еще я носил мозговые косточки для местных собак, которые относились ко мне куда более дружелюбно, чем ожидалось. За четыре года работы на этом маршруте меня всего лишь раз преследовала собака, и то, когда ретривер догнал меня, оказалось, что он просто очень хотел поиграть.

Воспоминания о черных конвертах и подозрительных взглядах коллег быстро поблекли на фоне свежего воздуха и солнечного света – желанных спутников новой должности. До одной доставки. Бетти Мейджорс была милейшей пожилой дамой с серебристыми волосами, являвшейся мне в бесконечном параде цветастых халатов. Она всегда встречала меня у почтового ящика в конце подъездной дорожки, чтобы лично забрать свою почту. Обычно я задерживался на минутку-другую поболтать, пока она вскрывала письма.

Я как раз сообщал о своей помолвке с красоткой, живущей через два города от нас, когда увидел, как Бетти нахмурилась. Она озадаченно смотрела на кипу почты в своих руках. У меня мгновенно и необъяснимо скрутило живот, и чувство это быстро переросло в страх, стоило мне проследить за ее взглядом. В руках у старушки чернел знакомый конверт с белыми буквами.

– Странно, – пробормотала она, осторожно вскрывая печать.

Я с трудом подавил иррациональное желание вырвать конверт у нее из рук. Мне оставалось только наблюдать за выражением лица женщины, пока она читала сообщение внутри. Бетти казалась смущенной.

– Обратного адреса нет? – спросила она, взглянув на меня.

– Похоже, что нет. Могу я спросить… это не мое дело, но…

Бетти пожала плечами и продемонстрировала мне маленькую квадратную карточку.

– Похоже на приглашение, но не сказано, куда.

Золотые буквы. Белый картон. Имя Бетти и дата, примерно через пару недель в будущем. Вот и все.

Я пожал плечами в ответ и попытался выдавить улыбку.

– Вероятно, дата свадьбы, дня рождения или похорон.

– Все три варианта звучат слишком сложно в моем возрасте, – хихикнула Бетти, переходя к следующему письму.

На этой ноте мы распрощались, и я закончил обход. Но, как ни пытался выбросить черный конверт из головы, все же не мог не испытывать беспокойства. А потом пару недель спустя Бетти не встретила меня у почтового ящика. И беспокойство переросло в панику. Я решил принести письма прямо к ее входной двери, на случай, если она приболела или занята.

Но на стук открыла незнакомка. Молодая женщина с опухшими от слез красными глазами. Внучка Бетти. Моя клиентка – мой друг – скончалась от инсульта рано утром. Кто-то из членов семьи приехал в гости на праздник и обнаружил ее тело сразу после рассвета. Я едва разминулся с машиной скорой помощи, которая увезла ее.

Никогда раньше я не был религиозен, но после того дня начал ходить в церковь. И каждый раз повторять одну молитву:

Господи, не надо больше черных конвертов.

Три года мои молитвы были услышаны. А потом пришел еще один. Тот же район, тот же результат. Этот несчастный скончался через три месяца после получения конверта. На следующий год – еще один конверт и еще одна смерть. Но умирали и другие люди, те, кому я не доставлял странных писем. Во всем этом не было ни смысла, ни системы. Так что мне оставалось только продолжать делать то, что делаю, и молиться за тех, кому пришел черный конверт. Все они умирали в течение года. Я утешался мыслью о том, что никто из них и не подозревал, что означает эта дата. Хотя… страх на некоторых лицах подсказывал, что кто-то мог и догадаться.

Шли годы. Меня повысили до администратора. В этом году я надеялся выйти на заслуженный отдых. Пока несколько месяцев назад менеджер сортировочной не пришел ко мне в офис, донельзя потрясенный.

Черные конверты. Дюжины. Сотни. Больше, чем он когда-либо видел. Больше, чем кто-либо когда-либо видел. Не все сотрудники поняли, что в письмах скрывалось нечто ужасное, но слухи уже расползались. Сверху спустили приказ замедлить все службы, вести себя так, будто ничего не произошло. Спрятать голову в песок. И еще кое-что. Неофициальный приказ: потеряйте все черные конверты, выбросьте их, уничтожьте.

Но в этом не было никакого смысла. Мы мешками сжигали ублюдков в мусорном контейнере, а на следующий день письма возвращались в сортировочную. Никто не мог понять, как это происходит. Никто не мог понять, кто приносил конверты и как его остановить. Одни и те же имена и адреса возникали в корзинах снова, снова и снова, пока мы не смирились и не доставили их.

Мы пытались сохранить все в тайне, насколько это возможно, не знаю, сколько сотрудников поняли, что происходит… может, с десяток? Идеально. Может, даже меньше. Полагаю, правительство боится массовой паники, если информация просочится. И я понимаю их опасения, но все рано публикую это потому, что, что бы мы ни делали, конверты все продолжают поступать. А люди продолжают их открывать, и, даже если и не понимают, что означает дата, все равно она отпечатывается в их памяти. Думаю, да. Появляется в их снах. Съедает те крупицы времени, что у них остались, и заставляет метаться от беспокойства.

Так что я отправлю это сообщение и уйду. Постараюсь насладиться тем, что мне отпущено. Видите ли, недавно я обнаружил черный конверт, адресованный мне. И ничего не смог с собой поделать. Я открыл его. И прочитал дату.

Всегда кажется, что у тебя будет больше времени.

Любопытство – злобный зверь. Когда в начале этого года нас завалил целый поток черных конвертов, я не выдержал, тайком вынес дюжину из сортировочной и прочитал в своем кабинете. Если слегка нагреть клей, конверты всегда можно снова запечатать без следа. Дюжина имен. Дюжина незнакомцев. И для каждого этими мерзкими золотыми чернилами сверкает одна и та же дата.

Еще несколько месяцев после этого я наугад вытаскивал из кипы по паре конвертов. Всегда одна дата. Всегда. И горы конвертов. Сотни. Тысячи.

Я думаю, грядет нечто ужасное.

~

Оригинал (с)Grand_Theft_Motto


Если вам нравятся наши переводы, то вы можете поддержать проект по кнопке под постом =)


Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК


Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Показать полностью
1155

В глубине канализации

Посыпав пармезаном аппетитные свежеприготовленные тортеллини с курицей и шпинатом, я смахнула половину блюда в раковину и с раздраженным вздохом включила измельчитель мусора. Я ненавидела необходимость каждый раз выкидывать половину еды.

Единственной причиной, по которой я переехала в эту квартиру, была низкая цена, так как я потеряла работу, а мои последние сбережения стремительно таяли. Я точно сделала это не из-за удушающей атмосферы и сомнительных соседей, и уж точно не из-за коробок с едой, которые ежедневно оставляли у моей двери.

Лида заглянула в тот же день, когда я переехала. Указав на дырявые углы, которых следует избегать, предложив доступные ловушки для тараканов и научив меня запирать окно с помощью метлы, она упомянула о коробках.

Я подумала, что это шутка, но она была очень серьезна. Я должна готовить еду каждый день, выбрасывать половину в раковину и немедленно съедать остальное. Она казалась такой беззаботной, но меня это как-то не убедило. Кто посылал еду? Зачем? Что будет, если я откажусь?

Она не дала однозначного ответа. Она знала только то, что ей сказал предыдущий жилец, а ему тот, кто жил до него, и так далее. Происхождение неизвестно. Владелец квартиры даже не знал, что это происходит, и Лида подчеркнула, что я не должна ему об этом говорить.

Также она подчеркнула, что я не должна нарушать правило. Почему? Она сказала, что это мера предосторожности, заявив, что за все время, что она здесь жила, эту квартиру ни разу не грабили. Она правда намекнула, что эта дурацкая “необходимость” ее защищает? Она пожала плечами и сказала, что все возможно. Она не ставила под сомнение абсурдность всего этого, но у нее вызвало вопросы мое сопротивление.

Она заверила меня, что ела из коробок каждый день в течение года, пока жила здесь, и еда была нормальной. Без шуток. Без яда. И без обязательств. Просто выкидывай половину и ешь оставшееся. Она начала перечислять различные блюда, и мой пустой желудок заурчал. Я не ела нормально несколько дней, и поэтому быстро сдалась.

Сейчас, через месяц после того, как я начала вкусно питаться, утихло мое беспокойство, но не презрение. Выключив измельчитель, я схватила оставшиеся тортеллини и плюхнулась на пол, съедая мою единственную пищу за сегодня. Несмотря на вылизанную до блеска тарелку, мой желудок все еще жаловался, и я уставилась на раковину. Половины порции недостаточно, и мне не нравилось выбрасывать часть прекрасной еды. Черт, я каждый раз так старалась! Я устала следовать этим нелепым правилам. Завтра я собиралась съесть целую порцию.

И я это сделала.

На следующей неделе я готовила и съедала блюда целиком. И ничего не случилось. Признаюсь, я нервничала первые несколько дней, но конец света не настал, коробки продолжали приходить, и я почувствовала себя ужасно умной от того, что первая догадалась нарушить это нелепое и расточительное правило. Пока еду доставляли прямо к моей двери, я собиралась ее съедать. Всю.

Восемь дней спустя я поняла, что мои действия чуть не стоили мне жизни.

Той ночью меня разбудил мочевой пузырь, и я потащилась в ванную. Вымыла руки и вернулась обратно к своему спальному мешку, и только тогда заметила необычный сквозняк. Прежде чем я успела понять, откуда он взялся, меня сбила с ног поразительная сила.

Сердце забилось в горле и, вероятно, выскочило бы у меня изо рта, если бы не рука, сдержавшая мой крик. Потное зловоние заполнило мои легкие, пока я боролась под тяжестью плоти и костей, панические мысли проносились в голове ужасающими сценариями.

Холодный металл пистолета прижался к виску, резкий шепот приказал молчать, и я подчинилась. Дрожа на полу лицом вниз, я затаила дыхание, а когда я поняла, что мой нападавший кряхтит и шарит по телу руками, в ужасе распахнула глаза. Открытое окно смотрело в ночь. Метла, которая должна была его подпирать, валялась на полу. Проклятье, я должна была быть аккуратнее!

В мгновение ока незваный гость засунул грязную тряпку мне в рот и заломил руки за спину. Связал запястья, потом лодыжки. Только тогда он слез и перевернул меня, я наткнулась на дикий взгляд его впалых глаз под спутанными волосами. Он точно был под чем-то, и это пугало. Он точно знал, чего хотел. Он пришел сюда за чем-то и не уйдет без этого. Вопрос, за чем он пришел?

Эта тайна раскрылась быстро, он потребовал рассказать, где я храню драгоценности. Я уставилась на него, не веря своим ушам. Он что, не видит, в какой нищете я живу? У меня нет даже мебели! Он думал, что мой потертый спальный мешок набит наличными? Золото спрятано в ржавой духовке? Бриллианты хранятся за разбитым радиатором?

Мое озадаченное молчание было не тем ответом, что ему нужно, он ударил меня в лицо, и я закричала. Он снова занес кулак, я вздрогнула, всхипывая в кулак, и кивнула на свои скудные пожитки: кошелек и телефон.

Он направился к ним, и я отползла, слезы обжигали глаза, а щека пульсировала в такт колотящемуся сердцу. У меня было ровно одиннадцать долларов, двадцать пять центов и телефон с треснувшим экраном, этого было недостаточно, чтобы успокоить его. Он выглядел отчаявшимся. Достаточно отчаявшимся, чтобы убить. Я должна была спасти себя, пока не стало слишком поздно.

Я добралась до кухни, не сводя глаз с ящиков, пока он разочарованно рылся в моем бумажнике. Мне просто нужен нож, чтобы разрезать веревки, и тогда я смогу убежать. Балансируя на коленях, я наклонилась и протянула дрожащие руки в поисках ручки. Нащупала, потянула… ящик не сдвинулся с места. Хуже времени для капризов не придумаешь. Я подергала ручку, как делаю обычно, но мое положение было не подходящим, и ящик не сдвинулся с места.

После особенно сильного рывка я потеряла равновесие и испуганно обернулась к двери. Незваный гость вошел, направив на меня пистолет. Я закричала и прижалась к шкафам, сердце билось о грудную клетку, кровь отхлынула от лица…

А затем кровь отхлынула от его лица.

Я проследила за застывшим взглядом мужчины и закричала еще громче: из раковины вылезало дьявольское существо.

Оно возвышалось над нами и выглядело как огромная мохнатая сороконожка: заостренные щетинистые конечности торчали из длинного чернильного тела, а изо рта выступали шипы. Качнувшись вперед как будто в бесконтрольном падении, оно обрушилось на грабителя, оборвав его крик ударом клыков в горло.

Это не заставило меня притихнуть, и я продолжила кричать сквозь кляп, наблюдая, как монстр продолжил атаковать мужчину, колотя острыми лапами по его телу, как жуткая пишущая машинка. Они боролись не так уж близко, но это не помешало брызнувшей крови запятнать все поверхности в кухне, включая меня.

Несколько раз проткнув тело острыми лапами напоследок, монстр остановился, и я в ужасе наблюдала, как он начал заталкивать изуродованное тело в рот, острые ножки постукивали по треснувшей плитке с волнением, будто ему впервые удалось сытно поесть за многие годы. Он поглощал убитого как змея, целиком, и рвота пыталась прорваться сквозь мои крики, обжигая горло.

Когда человек полностью исчез, существо несколько раз сглотнуло и начало биться в судорогах. В какой-то обнадеживающий момент я подумала, что оно задыхается и умирает, но, к моему ужасу, оказалось, что так его сильные мышцы пережевывали тело, под аккомпанемент треска костей.

Конвульсии прекратились, и я в шоке молча наблюдала, как его острые лапы втягиваются в пропитанный кровью мех. Теперь оно выглядело скорее как гигантская гусеница, чем сороконожка. Дыхание с хрипом вырывалось сквозь истерзанное криком горло, сердце бешено колотилось, а я в ужасе ждала, что будет дальше.

Монстр скользил по полу, поглощая каждую капельку крови, до которой мог дотянуться. А затем поднялся вертикально, облизывая трубы, мебель и потолок. Теперь он не торопился и это лишь усилило мое беспокойство. Вскоре нетронутым остался только мой угол, и оно повернулось ко мне, впервые показав лицо.

Я ожидала не этого. Представляла клыки, усы и сложносоставные глаза, но вместо этого увидела округлую морду, висящие уши и глубокие шрамы на месте глаз. В любой другой ситуации такое зрелище могло бы показаться милым, но в тот момент лишь вызвало крик ужаса, когда существо скользнуло ближе.

Я прижалась к шкафам, не в силах пошевелиться, приглушенные крики эхом блуждали вокруг, но, казалось, это не заботило существо, слизывающее кровь вокруг меня. Когда его язык наконец коснулся моей ноги, сердце почти остановилось. Я была уверена, что буду следующей в меню.

А потом оно прижалось ко мне.

Я глянула сквозь зажмуренные веки, сглотнула и нахмурилась в неловком замешательстве, когда оно свернулось калачиком рядом, положив большую голову мне на колени. Крик постепенно сошел на нет, напряженное тело дрожало от адреналина. Оно убило нападавшего, очистило место преступления, а теперь обнимается?

Стук в дверь напугал нас. Это соседи пришли проверить, все ли в порядке, и я ахнула, испугавшись, что монстр нападет на них. К моему удивлению, вместо этого он съежился, скользнул к раковине и вытянулся, ввинчиваясь в канализацию.

Дверь с грохотом распахнулась, вбежали соседи, увидели меня, связанную в углу и дрожащую от шока, и застыли, не веря своим глазам. После того, как меня освободили и я смогла говорить, я рассказала о грабителе, но придумала для него более счастливый конец, сказав, что он сбежал. Как бы сильно это существо ни напугало меня, оно спасло мне жизнь, и я не хотела, чтобы у него были проблемы. Тем более, кто бы мне поверил?

Разве что Лида.

Я решила позвонить ей утром, но за всю ночь так и не сомкнула глаз, размышляя. Это то существо, которое мы кормили все это время? Лида была права? Оно правда защищало нас? Оно было слишком слабым, чтобы отпугнуть грабителя до того, как он напал на меня, потому что я неосознанно морила его голодом больше недели? И, несмотря на это, оно почему-то было так ко мне привязано, что не съело, спасло мою жизнь и прижалось ко мне?

Я надеялась, что это было именно так. Существо не выглядело враждебно по отношению ко мне, но осталось много вопросов без ответов и неточностей, и я надеялась, что Лида сможет дать ответы.

Она не смогла. Я не упоминала о монстре прямо, побоявшись, что она не поймет и решит, что я тронулась. Просто спросила, знает ли она, что защищает нас, и не выскальзывало ли что-то необычное из кухонной раковины. Она сказала, что нас защищает ежедневный ритуал, такая современная версия древнего жертвоприношения богам, а затем предложила позвонить арендодателю, чтобы решить вопрос с вредителями.

У меня все еще не было ответов. Я была слишком бедна, чтобы съехать из квартиры, и, не желая искушать судьбу, решила продолжить выбрасывать половину еды в раковину. Если это существо готово защищать меня, я должна быть к нему доброжелательна.

На следующий день я принесла коробку на кухню, приколола рецепт к холодильнику и начала готовить острую пиццу с лососем, не сводя глаз с раковины. Когда я повернулась к рецепту, пробежав пальцем по инструкции, он выскользнул из-под магнита и упал на пол. Такое случалось время от времени, но в этот раз глянцевый листок улетел под холодильник.

Не желая лезть туда рукой, я взяла вешалку для одежды, выпрямила ее и отправилась на “рыбалку”. Из-под холодильника появились раскрошившиеся хлопья, окаменевшее куриное крылышко, колпачок от ручки, визитка продавца подержанных автомобилей, два дохлых таракана, наконец-то рецепт, а с ним листок странной пожелтевшей бумаги.

Движимая любопытством, я стряхнула с него пыль и начала читать, все больше поражаясь с каждым словом.

***

11.12.2013

Дорогой арендатор,

я переехал в эту квартиру, чтобы заботиться о своем спасителе. Видишь ли, я был охотником, и у меня последняя стадия рака. Я был беспечным, и мне было безразлично, когда смерть решит забрать меня.

Но Алесте было не все равно. Она защитила меня, когда я схватился с медведем, возникнув из ниоткуда и чуть не погибнув сама. Никто не делал для меня такого, и я был тронут ее самоотверженностью.

Алеста была ранена и потеряла зрение. Она больше не могла охотиться, и я чувствовал ответственность. Я предложил ей жить со мной. На последние свои сбережения я подписался на десятилетнюю программу по приготовлению пищи. Я знаю, что так долго не проживу. Может быть, она тоже, но я все равно прошу тебя, дорогой жилец, продолжать чтить ее.

Каждый вечер готовь еду и оставляй ее в шкафчике под раковиной. Потом иди спать. Если на следующее утро тарелка будет полной, делай с едой что хочешь. Если пустая – не беспокойся. Просто продолжай уважать моего спасителя, и ты будешь в безопасности и под защитой все время, пока будешь здесь жить.

Дорогой жилец, все, о чем я тебя прошу, – это исполнить последнее благородное желание умирающего человека. Пожалуйста, не говори об этом никому, особенно домовладельцу, но если будешь переезжать, передай это письмо следующему жильцу.

И когда 11 декабря 2023 года истечет десять лет, пожалуйста, друг, подумай о продлении. Алеста заслуживает этого.

Благодарю тебя и будьте счастливы,

Каллум.

***

Ошеломленная, я отложила письмо. Значит, это существо действительно защитник. Алеста. Привезена сюда, на попечение умирающего человека. Каллум очень доверял кучке незнакомцев, но, думаю, у него не было выбора. Он мог, по крайней мере, сказать нам, с чем мы имеем дело, но, возможно, он не верил, что мы примем интересы Алесты. Я удивлена, что мы все следовали этому правилу, несмотря на то, насколько загадочным оно было. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока не появилась я.

Я снова посмотрела на письмо. Была бы я более склонна подчиняться, если бы получила это? Я никогда не узнаю, потому что один из предыдущих жильцов потерял письмо и передал сообщение устно, просьба передавалась от человека к человеку, как игра в сломанный телефон, пока мы не стали кормить Алесту половиной предназначенной еды через раковину.

Это больше не должно продолжаться. Я больше не хочу, чтобы Алеста пряталась. Она спасла мою жизнь, и я хочу о ней позаботиться.

Приготовив острую пиццу с лососем, я положила ее на пол и села рядом, скрестив ноги. Собравшись с духом, я прочистила горло и позвала ее по имени.

– Алеста?

Тихое бульканье донеслось из слива.

– Алеста, ужин. М-м, еда. Вкусная еда.

Я никогда раньше не встречала такого существа, как Алеста, и понятия не имела, насколько она разумна.

– Выходи, все в порядке. Ты больше не должна есть в канализации. Ты можешь жить здесь со мной.

Я затаила дыхание, когда она высунула голову из раковины, принюхиваясь к воздуху.

– Привет, Алеста.

Она снова забулькала. Кажется, ей нравилось слышать ее имя. Ей дал его ее единственный друг. Я указала на пиццу и улыбнулась, прежде чем вспомнила, что она не видит.

– Эта пицца вся для тебя, – я с сожалением посмотрела вниз, – прости, что не кормила тебя последнюю неделю. Такого больше не повторится.

Я не могла не напрячься, когда она скользнула ближе, длинное тонкое тело сжалось в шарик передо мной. К этому нужно было привыкнуть. От нее пахло ржавчиной и старым салатом, и я надеялась, она не будет против искупаться, раз ей больше не нужно прятаться.

Из ее меха торчали две заостренные ноги, и они вслепую шарили вокруг, пока не нашли тарелку. Я с удивлением наблюдала, как она разделила пиццу и подвинула половину ко мне, но я отодвинула ее обратно.

– Нет, это все для тебя, так хотел Каллум.

Когда я сказала это, у меня заурчало в животе, и Алеста защебетала в ответ и снова подтолкнула ко мне половину. Она принялась за свой ломтик, а я улыбнулась со слезами на глазах и потянулась за своим кусочком. Первый раз я была рада, что потеряла работу.

И когда я найду новую, никто из нас больше никогда не будет голодать.

~

Оригинал (с) SkittishReflections


Если вам нравятся наши переводы, то вы можете поддержать проект по кнопке под постом =)


Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК


Перевела Регина Доильницына специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Показать полностью
89

В моем городе есть старая детская песенка «Ликетисплит». Теперь все закончилось (часть 4, ФИНАЛ)

Главы: 1 23

~

В цепях и оковах бредем через топь,

Они нас истязают живьем.

Устали тела и разорвана плоть,

Для Ликетисплит мы поем.

***

Задолго до того, как римляне высадились на эту вымокшую каменную глыбу, до того, как они принесли свои бесконечные дороги, и цифры, и сладкие вина, эта земля принадлежала другим. Задолго до того, как ее назвали Англией или Британией, Земля принадлежала им.

Племенам. Кочующим, трахающимся, рисующим и воюющим. Племенам, которые стонали на прибрежном солончаке, которые знали землю и принимали ее дары: оленей, волков, маленькие красные ягоды на кустах, вырастающих не выше голени, шипы, чертополох и диких собак. Племена, которые молились неназванному нечто, не нуждающемуся в имени.

Существам. Бродящим в темноте на краю зарева костра. Живущим в ручьях, деревьях и в земле под ногами.

Существам, живущим в песнях.

И была песня.

Когда римляне пришли в город, теперь известный как Итч, и превратили его жителей в скот, когда они перерезали глотки мужчинам, окропив голодную землю кровью, когда они сделали рабами женщин и детей, а слабых и старых сбросили в холодные воды и велели плыть – когда пришли римляне, они думали, что смогут изгнать и то, чему молились племена.

Они думали, что смогут изгнать то, о чем пели племена.

Но племена не переставали петь. Даже в кандалах. Даже когда их уводили к побережью на рабовладельческие корабли. Они не переставали петь, получая вожделенный глоток мутной речной воды, не переставали петь, когда плети рассекали их плоть, превращая кожу в пропитанные кровью лохмотья. Они пели разбитыми губами и глотками, пересохшими настолько, что каждый вдох давался с болью. Пели в гуще шторма, в холодной пыли морских брызг, когда ветер крал их голоса и заталкивал слова обратно в горло.

Слова менялись. Менялись от мужчины к мужчине, от женщины к женщине, вместе с изменяющимся миром, но мелодия оставалась прежней.

И даже изгнанные прочь, римляне не смогли избавиться от мелодии. Она засела у них в головах, зыркая из сумрачных лесов, оживая в стрекотании кузнечиков и мышином писке, разносясь с раскатами грома. И мелодия не забыла их. Не забыла жестокое вторжение. И не позволила бы им забыть.

Они пытались взять все под контроль. Пытались запретить песню, но тщетно. Не им было заканчивать эту песню.

Они находили своих людей мертвыми с расколотыми челюстями и глотками, лопнувшими, как бурдюки с вином.Тех, кто сам стал себе мечом, тех, кто готовы были петь песню любому, кто хотел слушать, пока не упьются вусмерть, тех, кого видели поющими на вершине утеса, и больше не видели никогда.

Эта земля не принадлежала им.

И они знали это.

***

– Айзек, Ликетисплит и песня – это одно и то же.

Я пытаюсь осмыслить ее слова. Нечто древнее, дух, фэйри, осталось в умах города, использует город и позволяет городу использовать свои силы. Нечто непредсказуемое и могущественное.

Блейк прерывает мои размышления.

– Оно сама песня. Это не разные вещи, Айзек. Оно может существовать только вместе с песней, а песня не существует без него. Своеобразная совесть города. Оно использует людей, действует через них, считая, что так защищает город. Как защищало его много-много лет.

– Но эти убийства, эти смерти – те люди не делали ничего плохого…

– Ничего, о чем бы мы знали. Но не думаю, что Ликетисплит руководствуется теми же рамками, что и мы. Оно питается, когда голодно, защищает тех, кого хочет защитить. Древние язычники верили в духов рек и деревьев, что ж, а это дух песни. – Блейк замолкает на минуту, а потом снова начинает говорить, и голос ее звучит громче. – Если это совесть города, Айзек, ты знаешь, что мы должны сделать.

Я знаю. Но не хочу этого признавать.

– Мы должны пойти к сараю, туда, где упала Джейн.

Я закрываю глаза и пытаюсь не сорваться.

– И надеяться, что оно простит нас.

У нас есть немного времени на подготовку. Мы оба понимаем, что значит это решение и чего оно может стоить. Вспоминаю о своем нервном срыве: как я проснулся с лицом, покрытым кровавой коркой, с прокушенными губами, неспособный двигаться, охваченный онемением, щупальцами спускающимся от мозга до пальцев ног… Думаю о Блейк, на все эти годы оставшейся в одиночестве и молчании, рядом с матерью, почти ушедшей навсегда. О Блейк, брошенной всего в нескольких километрах от места, где произошло непоправимое, в богом забытом городишке.

Перед тем, как выйти, Блейк обнимает меня. Мокрая и горячая от слез щека прижимается к моей шее. Мгновение мы так и стоим, среди старых книг, рассыпанных бумаг, мокрые от пота и дождя, грязные… И просто дышим.

Вдох.

Выдох.

Она отстраняется, и мы отправляемся.

Тихо пробираемся по улицам и видим все больше людей. Они выходят. Старые и молодые, знакомые и незнакомые. Толпятся в окнах и дверных проемах, смотрят на нас и поют, и теперь мы знаем, почему. Они знают, что произошло, всегда знали. И песня знает.

Путь другой вам не открыть,

Конец в начале скрыт.

Твою вину не искупить,

Впусти Ликетисплит.

Мы идем. И чем ближе подходим к реке, тем гуще становится толпа. Все больше и больше людей, сотни лиц стекаются со всех сторон. С дорог, из леса, и все смотрят на нас. Некоторые одеты в рваные костюмы, другие в мешковину и кожу, с боевым раскрасом на лице, в туниках и мантиях, шатающиеся, как пьяные, голые, дымящие трубками, с инструментами в руках, с оружием, с книгами… И все они смотрят на нас, и все они напевают один и тот же мотив.

И в толпе то и дело мы видим проблески бледной кожи, мешанину костей и суставов, бегующую на четвереньках, оно, снующее между ног, заползающее на плечи, выглядывающее из приоткрытых ртов, из-за зубов, из темноты их глоток… Нечто, процветающее в песне, которую все они поют, которая ему необходима, которое само песня.

А когда мы ступаем на луг и видим сарай, у которого привязывали лодку, пение обрывается.

Тишина.

Мы идем по мокрой от росы траве рука об руку.

И прошлое снова разворачивается перед нами во всех мучительных подробностях. Вот мы вчетвером пьем, Джейн не замечает выражения наших лиц, а мы рассказываем страшные истории о том, что прячется в сарае, что там живут чудовищные твари, кишащие в темноте… Вот мы берем ее на слабо, а она соглашается, отчаянно желая стать нашим другом, проявить себя. И нам, взрослым нам, остается только смотреть, как подростки с нашими лицами запирают за ней дверь сарая, как она кричит и бьется внутри, колотит и просит выпустить ее…

Я хочу отвернуться, хочу притвориться, что ничего этого не было, но у меня нет выбора.

Падение.

Стук ее головы о борт лодки.

Наша паника, попытки помочь ей.

Лодка, скользящая к берегу, такая тяжелая…

Треск раскалывающегося черепа, вылетающих зубов, хруст позвоночника…

Я не могу этого вынести, не могу снова переживать это, зная, что бессилен помочь, что не могу ничего поделать, поэтому я бегу к реке, наклоняюсь, пытаясь развеять видение, помочь ей… слышу, как Блейк кричит мое имя, но не знаю, реальная ли или призрак.

Склоняюсь над просветом между берегом и лодкой, где кровь чернеет масляным пятном на воде. Пытаюсь схватить Джейн, вытащить ее…

Но это не Джейн.

Из воды мое запястье хватает костлявое, зубастое существо и злобно смотрит мне в глаза. Ликетисплит.

Оно вцепилось в меня, тянет и тянет с ужасной силой вниз, в глубину. Пытаюсь отползти назад, но не выходит: оба моих запястья теперь в стальной хватке твари. Бледные пальцы перебираются вверх по моим рукам, сжимая так крепко, что я не чувствую пальцев… а из-под воды звучит та мелодия. И я вижу, чего хочет Ликетисплит. Меня. Мои легкие, наполненные водой. Мои остекленевшие глаза.

Существо все тянет, глубже уходя под воду, и я наконец теряю равновесие и падаю, не в силах остановиться или замедлить падение. И вокруг, во вспенившейся воде, только щелкающие зубы, разверстый рот и глаза, с яростью впивающиеся в меня…

На мгновение над водой воцаряется тишина.

Безмолвие.

Воздух еще есть. Я ничего не вижу.

И я один.

В темноте под толщей воды передо мной разыгрывается история. Вокруг меня.

Вот я у древнего костра, танцую у самого огня, пою ту же песню, что пели мои предки, и, взявшись за руки соплеменников, перепрыгиваю через горячие угли.

Вот я среди центурионов, трясусь от холода на этой проклятой промозглой земле, мелодия застряла в наших головах, и мы пытаемся не поддаться, не петь ее, с надеждой глядя на лезвия мечей и высокие утесы.

Я – лесная река, несу воды мимо стольких мест, стольких людей, и пою свою песню, все ту же песню – часть этого края, неизменная, как сама Земля, как корни и долины…

Я в Итче передаюсь из поколения в поколение. Я в их секретах, их заботах, их личной вине и надежде, в их любви, в их сожалениях и мечтах…

Я отец Джейн, молчаливый и оцепеневший от горя, гнев прочертил во мне бездонную рану.

Я мать Джейн, которая не может больше этого выносить, которая отказывается есть, перестает пить, которая уходит и исчезает.

Я Блейк – еще подростком – с Джейн на коленях. Разорванное, неузнаваемое лицо запрокинуто ко мне, и я пою Джейн песню, глажу ее по волосам, пытаюсь, во что бы то ни стало, удержать ее в сознании до приезда скорой, до приезда ее родителей.

Я Майкл, расхаживающий взад-вперед как заведенный. Сердце колотится о ребра, чувство вины сжигает меня изнутри, извивается, как угорь под кожей, во рту сухо, горячие слезы текут по моему лицу, но я не знаю, чьи они.

И, всего на мгновение, я сама Джейн, испуганная, отчаянно пытающаяся завести друзей, произвести на нас впечатление, жаждущая, чтобы мы полюбили ее так же, как она любила нас… Липкий ужас, когда она, спотыкаясь, выбирается из сарая, шок от погружения в холодную воду, жуткая боль, с которой раскалывается ее голова…

Ликетисплит хочет, чтобы я знал. Хочет, чтобы я знал все и даже больше, хочет, чтобы я понял свое место в песне, понял, что это не моя песня, что я просто одна из ее частей. Что песня существует гораздо дольше, чем я, и будет существовать, когда меня не станет – что я всего лишь один из ее куплетов, и этот куплет, этот куплет ужасен и болезнен, и никто не может петь его, кроме меня.

Не знаю, как долго я пробыл под водой.

Я уже почти не знаю, кто я.

Открываю рот, чтобы вдохнуть.

Ты зашел далеко, назад пути нет,

Дальше не бывает.

Старинной песни новый куплет,

Ликетисплит знает.

Ликетисплит знает.

Ликетисплит знает…

***

Я прихожу в себя в постели. Знакомое ощущение: подбородок и горло все в корке засохшей крови. Снова кусаю губу, уставившись в потолок.

Думаю, что снова один.

Думаю, что все началось снова, что я долго был в анабиозе, забыл, что происходило после удара , и снова потерял контроль. И теперь я весь в крови и с кашей в голове, понимаю, что понятия не имею, как выбрался из воды, возможно, Блейк вытащила меня, возможно, она нырнула за мной, поранилась, возможно, город все же добрался до нее, город или Ликетисплит, и это ощущение беспомощного незнания окончательно лишает меня сил, приносит понимание, что могло случиться что угодно, что я снова одинок, что я сам позволил этому произойти, – ровно так же, как много лет назад, – понимание, что Ликетисплит получил, что хотел, как и всегда получал…

– Ты очнулся. – Блейк входит в дверь, волосы распущены, кружка в руках. – Ты провалялся без сознания какое-то время. Но, что бы там ни было, он с нами закончил.

На моем лице, должно быть, написано непонимание, вопросы, которые я хочу задать… Блейк кивает и присаживается рядом. Берет меня за руку.

– Все кончено.

Повисает молчание. Ветер за окном. Пение птиц.

– Но я все еще здесь.

Утреннее солнце пробивается сквозь облака. Она сжимает мою руку.

– Я здесь.

***

Ты видел все, кулисы сводят,

Певец поклон отмерь.

Хоть древние и не уходят,

Все кончено теперь.

Все кончено теперь.

~

Оригинал (с)Max-Voynich


Если вам нравятся наши переводы, то вы можете поддержать проект по кнопке под постом =)

Огромное спасибо всем, кто помогает проекту, вы делаете жизнь нескольких людей чуть лучше!


Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК


Перевели Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Показать полностью
108

В моем городе есть старая детская песенка «Ликетисплит». Песня почти окончена (часть 3 из 4)

Главы: 1 2

~

Наш разум глубок, беда не забывается,

Рожденный главами стонет.

Не скроешься, хоть и стараешься,

Ликетисплит все помнит.

***

Идем к лесу. Ночь тяжелыми масляными пятнами липнет к нашей коже.

Мы все ближе. К лесу, к высоким черным деревьям-исполинам, к семенам, подмигивающим нам из земли бледной эмалью… Грудь сдавливает тревога, но я стараюсь взять себя в руки.

Но ничего не могу поделать. Джейн проползает в мою голову, в мою память. События проигрываются как в замедленной съемке…

…напившись дешевого сидра, мы запираем ее в сарае. Шумим и гремим, говорим, что нечто осталось там, в темноте, вместе с ней… Помню, как отчаянно она колотит в дверь, умоляет нас выпустить ее, а потом мы пытаемся сделать это, и ничего не выходит… Замок заклинило.

Она кричит, что это не смешно, что там что-то есть, она уверена. Что оно подходит все ближе, крадется в темноте… А мы кричим, что пытаемся, пытаемся, пытаемся! И на самом деле пытались. И все еще пытаемся. Но дверь заклинило и…

В лесу совсем другая темнота. Величественная. Как ни стараемся, мы не можем избавиться от ощущения, что мы не одиноки. Никаких птиц. Я хочу сказать что-нибудь Блейк, подбодрить ее, но молчу. Мы бредем по тропинке, освещенной ее фонариком, и медленно спускаемся с холма. Спешим как можем, но земля вся взрыта узловатыми корнями.

А вокруг сплошные зубы.

…она снова толкает дверь всем телом, и та распахивается, выпуская Джейн – девчонку на год или два младше нас. По инерции она все бежит вперед, заваливается вправо, поскальзывается на мокром берегу и падает в реку. Голова цепляется за край лодки. Короткий, резкий хруст…

А потом снова тишина. И лишь вода плещется о борта лодки, о берег…

Мы идем дальше. Блейк храбрится. То и дело начинает говорить, успокаивать себя, успокаивать меня, твердить, что уже недалеко, что мы все ближе, что она надеется, что с Майклом все в порядке… Я слышу, как дрожит ее голос: Блейк напугана не меньше моего.

Иногда я слышу, как позади хрустят ветки, осыпается земля. Что-то, кто-то следует за нами. Идет по пятам. Что бы это ни было, оно держится на расстоянии, наблюдает за нами, тяжело дыша.

…Блейк бежит к ней на помощь первой, чтобы попытаться схватить ее, но оступается, хватается за лодку, и та медленно начинает уплывать прочь. Блейк кричит. Мы с Майклом слишком пьяны, чтобы сразу отреагировать, но через секунду бросаемся к лодке и тащим ее на берег.

Блейк помогает, и на мгновение нам даже кажется, что мы все делаем верно…

Джейн появляется из воды, хватает ртом воздух, повалившись на мокрую гальку кромки берега. На лбу у нее огромная ссадина.

Уже ничего не исправить. Слишком поздно. Время будто замедлилось, столько всего происходит в невыносимо долгие секунды…

Лодка.

Нет никакого трения. Тонны металла и дерева запущены к берегу нашими руками.

Лодка не остановится. Медленно, но верно она приближается к прибрежным камням.

И единственное, что стоит у нее на пути, – голова Джейн…

Сквозь деревья пробивается свет уличных фонарей над дорогой: Бекфорд-роуд.

Блейк не выдерживает. Выкрикивает имя Майкла и несется вниз, спотыкаясь, чудом удерживаясь на ногах, цепляясь за стволы деревьев… Выбегает к дороге, и вот мы уже видим машину, дорогую черную машину Майкла и его самого, сложившегося пополам у капота, будто его тошнит.

…Лодка не остановится.

Тонны дерева и металла скользят по воде.

Голову Джейн накрывает волна. Вот она снова появляется на поверхности, поворачиваясь, прислоняясь затылком к камню…

Влажный хруст. Лодка настигает ее. Зубы, как попкорн, рассыпаются по берегу. Кровь и слизь потоками льются из того, что осталось от носа…

Больше я почти ничего не помню.

Помню, как пришел в себя, сидя на траве, и мерзкий привкус желчи во рту. Помню Блейк, раскачивающуюся с красным мокрым месивом на руках. Помню Майкла, расхаживающего взад-вперед, приговаривающего, как заведенный: “О черт, о черт, о черт, о черт, о черт”. Помню прибрежные камни, вымазанные чем-то темным. И белые зубы, разбросанные повсюду…

Майкла сотрясает рвотный позыв. Что-то вываливается у него изо рта и на мгновение повисает в воздухе. Рука. Ладонь с длинными цепкими пальцами медленно продолжает выбираться наружу. Вот мы уже видим запястье, предплечье… Майкл дрожит, смотрит в лес широко распахнутыми от ужаса глазами, но не видит нас. И не слышит, как бы громко мы ни кричали его имя.

Он пошатывается.

Падает и скрывается за капотом машины.

Мы больше не видим его. Лишь слышим влажный треск, будто гравий стучит по дверце машины. А когда подходим ближе, бледная сгорбленная фигура – сплошь кости и суставы – поднимается с той стороны и убегает в лес.

Майкл остается лежать позади машины. Глаза распахнуты в небо.

Мертвый.

Его горло лопнуло, как переспелый фрукт, нижняя челюсть расколота надвое. Он смотрит на нас остекленевшими глазами, будто хочет сказать: “Слишком поздно”. В этот раз все не так, как когда мы были подростками. Меня не рвет. Блейк не плачет. Мы стоим в тишине, собираясь с духом. Краска на машине местами содрана, четыре длинные царапины тянутся от двери к капоту. Внутри еще играет диск, который он слушал в поездке, тихо, так что мы слышим, лишь подойдя совсем близко. Его заедает и снова на повторе:

ЛИКЕТИСПЛИТ ЛИКЕТИСПЛИТ ЛИКЕТИСПЛИТ ЛИКЕТИСПЛИТ ЛИКЕТИСПЛИТ

Блейк утирает набежавшие слезы рукавами рубашки и сгребает пачку писем и бумаг с переднего сиденья. Затем наклоняется и достает телефон из кармана Майкла. Пароль не нужен. Набирает 9-9-9 и сообщает о несчастном случае, а затем бросает телефон ему на колени, так и не прервав звонок.

– Уходим. Сейчас же.

Я пытаюсь протестовать, но она обрывает меня:

– У нас нет времени объяснять это. – Блейк смотрит на Майкла… на тело. – Что мы можем сказать? Как ты это объяснишь? – Она указывает на его искореженное лицо.

И мы уходим. Обратно в лес, в мрачном решительном молчании. Блейк говорит, что нужно добраться до библиотеки, укрыться там, прочитать заметки Майкла и попробовать понять, что происходит.

– Эта… тварь.

Я не хочу думать об этом, но тревога находит выход. Оно может быть где-то здесь, преследовать нас, идти по пятам…

– Оно убежало в другую сторону, Айзек. По крайней мере, я надеюсь, что это так.

Холодный пот. Я так сильно жую губу, что рот заполняет вкус железа. Сую руки в карманы, но они все еще дрожат. На ум приходит непрошенное сравнение с кроликом, поднятым на руки: испуганным, остолбеневшим, беспомощным. Я и сам как дрожащий кролик под прицелом чего-то огромного и непонятного.

Что бы это ни было, оно не идет за нами через лес.

Мы выходим в город. Бесшумно крадемся по улице. Вот она, библиотека, – старое здание, стопки книг высятся вдоль пыльных стен, облупленная дверь… Блейк дергает головой – следуй за мной. Мы перепрыгиваем через невысокий забор сбоку от здания. Задний двор. Несколько мусорных баков и лестница в подвал.

– Здесь вечно не заперто, – бросает Блейк.

У меня на лице написано смущение, так что она продолжает:

– Слушай, невозможно провести тут всю жизнь и не научиться паре трюков.

Справедливо.

Ловлю себя на мысли, что мы еще не успели осознать смерть Майкла. Тела работают на чистом адреналине.

Спускаемся по лестнице, толкаем дверь… она скрипит – прерывистый одинокий всхлип. В комнате царит запах старых книг, нафталина, сырого дерева. Блейк закрывает дверь, теперь только ее фонарик светит в темноте, разбрасывая длинные тени.

Она идет в угол, к единственному столу. Включает тусклую лампу.

– Садись здесь, начни с заметок Майкла. А я… – Она на секунду замолкает, собираясь с духом. – Я поднимусь наверх. Там есть пара книг, которые могут помочь. Сиди тихо. Не забывай, нас здесь быть не должно.

Блейк уходит. А я остаюсь один. В комнате, о размерах которой не имею ни малейшего представления. В полной темноте, если не считать мигающей лампы.

Начинаю читать. Пробираюсь через пачки научных работ, десятки листов рукописных заметок,оставленных, я думаю, Майклом, фотокопии старых книг, детских стишков, написанных на древнеанглийском, копии древних гравюр на дереве, ведьм и зверей с козлиными головами и мужскими телами вокруг костров, женщин с лошадиными ногами и повешенных мужчины, газетные вырезки…

Не знаю, с чего начать, просто пролистываю все это. Пытаюсь понять логику, уловить то, что очевидно для Блейк и Майкла. Я почти уверен, что они знают, понимают ту тайную ниточку, что связывает все происходящее.

Читаю о языке под названием “гаттер”. Языке воров и бродяг, о том, что слова в нем могут означать две вещи одновременно, что его используют для общения, но не только. На гаттере можно сказать о том, что не способен описать ни один другой язык.

Читаю старую статью какого-то объединения из 1800-х годов, которое называется “БЛИЖАЙШИЕ РОДСТВЕННИКИ”. Точнее, члена этого объединения – М.Т. Миллера, который предполагал, что мертвые говорят на своем языке, что они грезят, видят сны, и если мы могли бы каким-то образом использовать их сны, мы могли бы…

В этом нет никакого смысла. Бред сумасшедших.

Позади раздается слабый шум.

Шорох перелистнутой страницы.

Будто кто-то стоит за моей спиной, среди книжных рядов, наблюдает и небрежно, скучающе листает книгу. Я замираю. Дыхание становится поверхностным и быстрым. Кожей чувствую на себе его взгляд, и комната внезапно кажется такой огромной…

– Блейк?

Голос тихий и хриплый. Я слишком напуган, чтобы говорить нормально, и почти шепчу.

Шаги. Что-то, кто-то позади меня движется.

Резко оборачиваюсь, вглядываюсь в темноту, но лампа светит слишком скупо, и большинство книг окутаны тенью. На короткий миг нечто мелькает на грани зрения… фигура? Бледная. Человекоподобная. На четвереньках…

Пытаюсь взять себя в руки. Твержу, что мне это просто почудилось…

И снова оно.

Сердце заходится, и тут я слышу его. Голос, незнакомый голос, полудетский, странный, будто кто-то произносит слова неподходящим для этого ртом:

Запретный плод и ты вкуси,

Доверься, он освободит.

Останься здесь, не уходи,

Ликетисплит тебя видит.

И, не успев осознать, я бегу, сломя голову несусь туда, где вроде бы должна быть лестница. Просто бегу, не раздумывая, не боясь во что-то врезаться, желая только выбраться из этой тьмы, найти Блейк и больше не оставаться в одиночестве… И нечто бежит за мной, я слышу его неровные шаги и скрежет когтей.

Я все бегу, так быстро, как только могу, а книги не кончаются, комната вдруг выросла, будто в ней появились тысячи стеллажей, тянущихся бесконечно далеко… И я не сбавляю темп, оставляю позади десятки книжных полок, несусь прямо в густеющую темноту, едва могу видеть в просветах между шкафов, и в одном таком промежутке, минуя очередной стеллаж, в этом промежутке, я вижу, как что-то скачет за мной по соседнему ряду, бежит ноздря в ноздрю, насмехаясь…

Комната не может быть настолько большой.

Не может быть настолько длинной.

Хочу обернуться, чтобы посмотреть, где лампа, быть может, все так же тускло мерцает в паре метров от меня, хочу, но не могу. Должен продолжать бежать, бежать, чтобы оно, что бы это ни было, не смогло догнать меня.

Оно играет со мной. Я знаю это.

А потом оно больше не появляется в просветах, и на секунду мне кажется, что я оторвался, но тут же раздаются шаги, и я знаю, что оно теперь прямо позади, наступает мне на пятки…

Я врезаюсь в Блейк. Выбиваю книги у нее из рук, и они разлетаются повсюду. Впечатываю ее спиной в стену, вываливаюсь в дверь, скольжу, обдирая локти о ковер.

И остаюсь лежать.

– Какого хрена?

Она поднимается, светит фонариком на меня, не могу определить, злится она или нет… А потом Блейк видит мое лицо. И ужас, запечатленный на нем. Я сажусь, пытаюсь объясниться обрывками фраз. Никак не могу избавить от ощущения, что эта тварь хотела взять меня одного. А теперь ушла. На какое-то время, по крайней мере. Мы с фонариком осматриваем комнату.

Она крошечная. Не представляю, как я мог бежать так долго.

Проверяем каждый угол: пусто.

Блейк садится за стол и достает ручку.

– Эй, ты лучше вздремни пока. – Она указывает на ковер. Что ж, лучше, чем ничего.

Сон накрывает меня почти мгновенно. Я хочу бодрствовать, хочу наблюдать и следить, но веки такие тяжелые…

Я просыпаюсь от тряски. Блейк.

Наши глаза встречаются.

– Я знаю, что это, – выпаливает она. Откидывается назад, трясет головой, будто не может поверить. – Айзек, я знаю. что такое Ликетисплит.

Быстро она перебирает книги на столе, достает несколько листов и убирает в карман.

– И я знаю, как его остановить.

***

Им не сбежать, хоть тресни,

Истина ближе прочих.

Кровь, огонь, вина и песни,

Ликетисплит не закончил.

~

Оригинал (с)Max-Voynich


Если вам нравятся наши переводы, то вы можете поддержать проект по кнопке под постом =)

Огромное спасибо всем, кто помогает проекту, вы делаете жизнь нескольких людей чуть лучше!


Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК


Перевели Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Показать полностью
133

В моем городе есть старая детская песенка «Ликетисплит». Оно наблюдает (часть 2 из 4)

Главы: 1

~

Город построен на крови и лжи,

Ожидания не принимает.

Ты не болтай и язык прикуси,

Ликитисплит ускользает.

***

Сон избегает меня. Никак не могу перестать думать о том несчастном случае, о том, как он изменил нас, что сделал со всеми нами. Я думаю о Блейк и ее матери, об этом огромном пустом доме. Думаю о Джейн, превратившей когда-то нашу троицу в четверку, о том, как сильно я хочу извиниться перед ней, как сильно хочу вернуть все назад. Думаю о почерневшей воде, о пятне крови на старых досках. О том, как ее зубы блестели под изогнутым бортом, словно рыболовные блесны…

Беспокойные мысли ворочаются внутри меня, старые тревоги, тяжелые воспоминания… и я делаю единственное что могу, чтобы хоть как-то взять голову под контроль: задерживаю дыхание. Задерживаю дыхание, пока легкие не начинает распирать, будто они вот-вот лопнут, пока давление внутри моего тела не сравняется с тяжестью груза бытия… И погибая в борьбе с режущей болью в груди, клянусь богом, я чувствую, как нечто снаружи тоже задерживает дыхание.

Как будто по ту сторону тонкой металлической стены что-то подражает мне, дышит в том же темпе, что и я. Иногда мне кажется, что я даже слышу его дыхание, чуть отстающее от моего собственного…

Я так и не позволяю себе вдохнуть, пока не засыпаю. Легкие горят и мне снится всякая грязь: разбитые бутылки, отрывки полузабытых песен…

Я рано просыпаюсь: в дешевом фургоне нет даже намека на звукоизоляцию, и звуки жизни трейлерного парка оглушают. Шипение генераторов, разговоры, шум воды в душе.

Смотрюсь в зеркало и понимаю, что это снова началось. Кровь. Во сне я невольно прикусил губу и теперь подбородок и подушка покрыты ржавой коркой. Пытаюсь сосредоточиться. Пытаюсь подумать о чем-нибудь успокаивающем. Подобного давно не происходило, но я твержу себе, что это не рецедив, что я не становлюсь тем, кем был раньше. Кровь сползает с лица под струями душа, превращаясь в красную лужицу у моих ног.

Решаю отправиться к Блейк как можно раньше – беспокойство от ее вчерашнего сообщения все еще не дает мне покоя. Иду, погруженный в свои мысли, пока чей-то голос не возвращает меня к реальности. Старик. Сидит на скамейке, сжимая трость двумя руками. Широко улыбается, демонстрируя сморщенные десны и недостающие зубы.

– Неплохой денек!

Я киваю и продолжаю идти, надеясь, что это сойдет за приветствие.

Он повторяет:

– Неплохой денек, учитывая все обстоятельства.

Я останавливаюсь на полпути. Вспоминаю пьяницу с прошлой ночи, утонувшего с разбитым бутылкой лицом. Думаю о темных полосах на земле, отметинах ногтей, говорящих, как отчаянно он пытался подняться, утопая в грязи. Старик вдруг кажется менее обаятельным, менее дружелюбным, будто…

Будто он знает.

И тогда я понимаю, что хотя на лице его и застыла улыбка, в глазах нет ни тени радости. Лишь спокойный, испытующий взгляд.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Я не знаю, стоит ли что-либо говорить, а он молчит и не отрывает от меня глаз. Руки, сжимающие трость слегка дрожат. А потом он встает, приподнимает кепку в прощальном жесте и уходит, напевая под нос, но достаточно громко, чтобы я слышал:

Осторожно, малыши,

Утро убывает.

Пока поем для вас стишки,

Ликетисплит ожидает.

Меня вдруг поражает мысль, что с Блейк что-то произошло, что она может быть в опасности. Пульс ускоряется. Я слышу как колотится мое сердце, так быстро… И снова задерживаю дыхание, прямо на ходу, пока легкие не начинает жечь, а перед глазами не расцветают пятна.

Возле ее дома я останавливаюсь. Воздуха!

Коротко жму на звонок и сразу отступаю. Это наверное нездоровое любопытство, но я снова смотрю на окна комнаты матери Блейк. С этого ракурса видно меньше, и на секунду кажется, что там никого, но пока я рассматриваю оконный проем, нервно постукивая ногой, она выплывает из темноты, смотрит на меня сверху вниз и все так же шепчет какие-то слова. Сегодня она выглядит еще более странно: сгорбленная, с озлобленным лицом и быстро двигающимися губами.

Я снова жму звонок. Пишу Блейк.

Ее мать впивается в меня глазами, и я срываюсь. Колочу в дверь, как безумный, тревожные образы заполняют мой мозг: Блейк мертвая лежащая на кухонном полу, свисающая со стропил, наполовину ушедшая под воду…

Я не могу оторвать глаз от ее матери. Губы старухи шевелятся как агонизирующие черви, и мне кажется, что-то выползает у нее изо рта… длинные бледные паучьи лапы…

Не паучьи лапы. Пальцы. Рука медленно появляется у нее изо рта, пальцы ложатся на впалые щеки и сжимаются, выволакивая паразита из глубины горла старухи.

Я отчаянно жму на звонок, колочу в дверь…

Дверь открывается.

На пороге Блейк в старой футболке и с чашкой чая в руках.

– Айзек? Я просто была наверху, слушала…

В панике я протискиваюсь мимо нее.

– Твоя мать, Блейк. Она стояла у окна, что-то бормотала, прямо как в прошлый раз, а теперь у нее еще какая-то хрень ползла изо рта, я уверен…

– Эй, эй, притормози.

Я помню этот тон. Она всегда так говорила, когда кто-то был расстроен или обижен.

– Успокойся. – Блейк кладет мне руку на плечо.

– Мы должны подняться наверх. Блейк. Твоя мать. Она наблюдала за мной из окна.

Ничего не слушая, я иду наверх. Блейк следует за мной, пытаясь успокоить, объясняет, что ее мать не встает с постели, что уже много лет она самостоятельно не ходит…

Перед самой дверью я останавливаюсь как вкопанный. Там в щели у пола четко видна чья-то тень. Будто некто стоит с той стороны. Черт. Подкатывает тошнота. Нос заполняет запах гнили и старого дерева… Блейк толкает дверь.

Ее мать совершенно неподвижно лежит в постели. Одеяла подоткнуты ровно так, как их застелили этим утром. Широко распахнутые глаза старухи смотрят в потолок.

– Счастлив?

Тут же я чувствую укол вины. Пытаюсь напомнить себе, что и правда видел ее шепчущей у окна. Это точно было, я уверен.

Теперь Блейк смотрит на меня не как на друга, а кк на незваного гостя, решившего посмеяться над ней. В ее хриплом, напряженном голосе пробивается боль.

– Айзек, мама не могла стоять у окна, она уже много лет прикована к постели. И за все эти годы она не произнесла ни единого гребаного слова, не говоря уже о целом предложении.

Я пытаюсь прервать ее, чтобы извиниться, но плотину прорвало, и она не может остановиться.

– Поэтому не смей врываться в мой дом в ебаную рань и рассказывать, что моя мама встала и разговаривает с тобой, с тобой, единственным из всех людей, хотя я здесь, рядом каждый божий день, в этом сраном городишке, и каждый божий день молюсь о том, чтобы ей стало лучше. А она даже не смотрит на меня!

Эти слова лишают ее последних крох самообладания. Блейк горбится, растеряв пыл, и не поднимает глаз.

– Эй… Прости, я не выспался и…

Она лишь качает головой: не парься. Напряженная тишина повисает в воздухе, и тут я замечаю что-то на подоконнике. Глубокие царапины на белой краске, обнажающие дерево полосы… И вдруг мы слышим…

Снизу.

Кое что, повторяющееся снова, снова и снова.

Голос, несколько голосов, сплетающихся в странном хоре, меняющихся:

ЛИКЕТИСПЛИТ ЛИКЕТИСПЛИТ ЛИКЕТИСПЛИТ ЛИКЕТИСПЛИТ ЛИКЕТИСПЛИТ

Звук разносится по всему дому, поднимается по лестнице и обволакивает нас. Одно и то же слово, снова и снова. Я не хочу опять начинать разговор о матери Блейк, но клянусь, выражении ее лица меняется, в пустых коматозных глазах вдруг просыпается намерение, жизнь.

Блейк меняется в лице, сбегает вниз. Я бегу за ней по пятам в комнату, заваленную бумагами, в ее кабинет. На проигрывателе иглу заело на старой пластинке Ликетисплит. Было в этом что-то странное, каждый раз, когда игла снова и снова возвращалась на одно и то же место, голоса менялись, не повышались или растягивались, но менялись акценты, тембры, будто каждый новый возглас исходил от кого-то нового.

Она поднимает иглу.

Успокоившись, мы некоторое время беседуем. Я стараюсь проявить как можно больше понимания. Даю ей время изложить свои теории, рассказать об исследованиях, чтобы загладить вину за то, что так расстроил ее. А после и сам рассказываю о пьянице в трейлер-парке. О том, как он утонул в грязи, о песенках, которые преследовали меня весь день.

– Айзек, надеюсь это не покажется странным, но… В общем, Майкл звонил на днях. Я должна была сразу сказать, что он едет сюда, чтобы повидаться со мной. Помочь. Думаю… я имею в виду, что он наверное уже недалеко.

Ревность гнездится у меня между ребер, горчит под языком. Она показывает мне видео с ним. Майкл выглядит старше, но все еще красив в своих очках в прозрачной оправе. Он говорит, что рад ее видеть, и от его тона у меня желудок переворачивается. Упоминает и меня, говорит что будет здорово повидаться, учитывая все обстоятельства, и на мгновение я забываю о ревности. Вот он снова передо мной – мальчишка, смеющийся, запрокидывающий голову… Этот его громкий смех, такой заразительный, что невозможно удержаться, даже если пытаешься дуться…

Блейк предлагает нам вместе прогуляться по лесу, прочистить мозги. А еще она более ли менее точно определила места нескольких смертей и исчезновений.

– Имеет смысл их проверить.

Идея провести с ней весь день покоряет меня. И я так хочу загладить вину за то, что ворвался к ее матери утром. Я почти забываю о Ликетисплит, забываю о песне. И мимоходом упоминаю о странном старике.

Блейк замирает.

– Не хватает зубов? С маленькой шляпкой, и он ее носит примерно вот так, – взмахивает рукой, – примерно так высоко?

Киваю, да это он.

Она бледнеет. На мгновение замолкает и съеживается. Проводит рукой по спутанным волосам, ища успокоения.

– Это отец Джейн.

Он выглядит совсем не так, как в ту ночь. Образы наполняют мою голову: обрушение, попытка вытащить ее, хруст кости об металл, скрючившееся тело на траве, тяжелое дыхание. Помню, как Блейк держала ее, пока не приехала скорая, помню, как я ничего не мог сделать, только судорожно вдыхать, проваливаясь в панику, умирая от мысли, что не смогу дышать…

Мы собираем немного еды и воды в дорогу. Выходим из дома.

Это странно, но весь город как будто выходит посмотреть на нас, бредущих к лесу. Пожилые женщины и мужчины стоят у окон своих спален, провожая нас взглядами, дети выходят на дорогу, люди неподвижно смотрят на нас из своих машин.

Стайка детей гоняет потрепанный мяч по дороге впереди, взметая вихри сухих листьев и напевая:

Веди ты себя хорошо или, что ж,

Им до бешенства будет обидно.

Ему интересно, куда ты идешь,

Ликетисплит любопытно.

Телефон Блейк жужжит. Это Майкл. Звонит по видеосвязи.

Она берет трубку и включает громкую связь. С его стороны просто черный экран. Мы ждем некоторое время, может быть он поймет и все поправит, он безрезультатно. Она хочет прервать звонок…

– Подожди. Послушай.

И мы слушаем. Прижимаем динамик к ушам, и наконец слышим, как он говорит сам с собой. Слышим бешеный монолог. Слова льются из него, будто сами собой, но мы улавливаем только обрывки фраз.

…они ошибаются, они ошибаются, они ошибаются, они думают, что язык и жизнь, реальность различны, но это не так, это не так, не так, они всегда были одинаковы, мы не можем понять всего без языка, ты должен понять, язык текуч, он меняется, мертвые видят сны, а воры общаются на гаттере, и этот город, этот город, он поет, поет, поет…

Мы кричим в телефон, надеясь, что громкий звук из кармана привлечет его внимание, вырвет из морока. Что-то в том, как слова просто сыпятся из него безумным потоком сознания, выводит меня из себя. В этом просто нет смысла!

…город поет, он всегда пел, город, построенный кровавыми руками, построенный кровавыми руками…

Мы кричим еще громче, через бормотание прорывается шорох и возня. Майкл. Теперь мы видим его лицо. Черт, он вообще не похож на человека, которым был пару дней назад, человека с видео, которое показывала Блейк. Выглядит дерьмово. Фиолетовые синяки под глазами, сальные волосы, лицо блестит от пота. Он видит нас. Его глаза расширяются и тут же мечутся куда-то в сторону, – он что, за рулем? – и снова возвращаются.

– Вы звонили?

– Майкл, это ты нам позвонил. Карман набрал.

– Как давно?

– Не знаю, мы слушали твое бормотание, сколько? Пару минут.

Его лицо становится еще бледнее, если такое вообще возможно. Майкл прикусывает нижнюю губу.

– Я бормотал? Бессвязно? – Он съезжает на обочину. – О чем я говорил, Блейк? О чем?

– Я не знаю, о языке? О пении? Это был просто поток сознания.

Я наблюдаю, как паника расползается по его лицу, как погружаются в нее глаза, уголки рта…

– Господи. Блядь.

Раздаются звуки возни, как будто что-то рвут и режут, Майкл скрывается из кадра. Блейк смотрит на меня сморщившись.

А потом он снова садится. Нижнюю часть его лица пересекают две толстые полосы черной изоленты. Рот Майкла, который он полон решимости держать на замке, теперь намертво заклеен. Мы не можем найти слов, остается только смотреть, как он кивает нам. Лицо, исполненное паник белеет с экрана телефона. А потом он вешает трубку.

И пишет секундой позже:

11:23: объясню позже, привез книги.

А затем:

11:23: берегите себя.

***

Затянутое тучами небо тускло сияет над деревьями. Корни сливаются с землей, будто лес- один огромный организм. Мы бредем сквозь него по знакомой тропинке через Бекфордову падь, пока не доходим до места первой смерти. Ханна Блоттон. Теперь оно покрыто полевыми цветами, сиреневыми и бледно-голубыми каплями цвета на фоне серых камней.

Некоторое время мы просто стоим в тишине, не зная, с чего начать, что искать.

– Эй, – Блейк зовет меня.

Мне нравится как она сейчас говорит: приглушает голос, будто пытается отдать дань уважения лесу вокруг нас.

Блейк присаживается на корточки и показывает на что-то пальцем.

Там, посаженный как семечко, из лесной подстилке торчит зуб.

Молочно-белый.

Блейк поднимает его и опускает в карман, и в это момент мы замечаем пожилую пару, идущую по тропинке к городу. Они синхронно кивают.

А потом я слышу песню, которую они тихо напевают:

Новый год, новое семя,

Дерзкая белая косточка.

Не сходи с тропы все время,

Ликетисплит одиночка.

Внезапно отчаянное желание выбраться из леса захлестывает меня. Эта песня… она будто преследует меня, она будто описывает окружающий мир. И когда пение затихает, я кожей чувствую, как лес поворачивается ко мне спиной, как надвигаются деревья и углубляются тени.

– Надо уходить.

Блейк кивает.

И чем дальше мы идем, тем больше замечаем зубов, белеющих среди палой листвы, просвечивающих сквозь грязь. И мы понимаем, что вся земля усыпана ими, этими новыми семенами.

Ускоряемся. Звуки, несуразно преувеличенные, эхом бродят среди ветвей. Шелест, жужжание… Страх прокладывает путь вверх по позвоночнику, прямо к затылку.

Когда мы успели зайти так далеко?

Здесь есть что-то, кто-то. Оно наблюдает за нами, выглядывает из-под корней, из-за камней, прячется в прелой листве. Мы идем. Клянусь, я то и дело слышу шаги: треск мелких веток или сухой скрежет коры, по которой прошлась чья-то нога. Что-то идет позади нас.

Но, в конце концов, лес редеет. Мы выходим в город. И оба, я думаю, втайне выдыхаем с облегчением.Втайне потому, что не хотим признавать, насколько нам было страшно.

Вскоре мы уже снова дома у Блейк. Обедаем, обсуждаем ее записи и найденные зубы. Приходим к выводу, что нужно будет глубже изучить историю города. И говорим о том, что нужно порыться в местной библиотеке или в интернете, когда Блейк вдруг получает сообщение:

19:25: На Бекфорд-роуд.

Это должно быть Майкл.

А затем:

19:26: помогите

И теперь ее телефон жужжит не смолкая, принимая сообщение за сообщением – всего одно слово, повторяющееся снова и снова…

19:26: помогите

19:26: помогите

19:26: помогите

19:26: помогите

19:27: помогите

19:27: помогите

Бросив все, мы выбегаем из дома.

– Какой самый короткий путь?

Блейк морщится и нехотя отвечает, глядя мне прямо в глаза:

– Через лес.

Блядь.

И мы идем. И возвращаясь в лес снова видим их. Фигуры подходят к окнам, выглядывают из-за углов, бесконечная череда бледных лиц…

Они идут к нам и поют в унисон:

Слова ты слышал, знаешь правду,

Теперь все проясняется.

Он ждал терпеливо, теперь идет,

Ликетисплит сейчас явится.

~

Оригинал (с)Max-Voynich


Если вам нравятся наши переводы, то вы можете поддержать проект по кнопке под постом =)

Огромное спасибо всем, кто помогает проекту, вы делаете жизнь нескольких людей чуть лучше!


Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК


Перевели Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Показать полностью
175

В моем городе есть старая детская песенка «Ликетисплит». Текст песни что-то скрывает (часть 1 из 4)

Через мост и за ручьем,

Вниз по Бекфорда пади.

Не смотри через плечо,

Ликетисплит пойдет сзади.

Звонок раздается около часа ночи.

– Я не знала, что ты вернулся в город.

Пауза. Ее номера нет в моем списке контактов, но голос узнается безошибочно: легкое заикание, протяжные гласные.

– Типа того. Пришлось перекантоваться у дяди некоторое время, ну, пока не встану на ноги, понимаешь. Как ты узнала, что я здесь, что я вернулся?

Капли дождя бьют по тонкому металлу трейлера.

– Новости быстро расползаются по Итч. – Она отвлекается на секунду от разговора, как будто что-то увидела – Ты разве не помнишь?

Я помню. Может, не все, но помню.. Пытаюсь собраться с мыслями, найти в этом какой-то смысл, как вдруг ее голос меняется – становится тише, озабоченней.

– Но ты в порядке, да?

Я не знаю, о чем она спрашивает. То ли просто интересуется моим самочувствием, то ли каким-то образом узнала о срыве... О том, как я лежал, кусая губы до крови, не прекращая, пока подушки не покрывались кровавой коркой. Как пялился в потолок, пока меня не забрали, выбив наконец дверь...

А может, это просто проявление вежливости.

– Все в порядке, Блэйк, у меня все хорошо.

– Отлично. Заскочишь ко мне завтра? По крайней мере, мне будет чем заняться.

Она кладет трубку прежде, чем я успеваю что-либо ответить. Приятно знать, что она не изменилась – все так же находит способы заставить тебя сделать то, что она хочет – эти оттенки интонации и словечки, из-за которых ей так трудно отказать.

Интересно, изменилась ли она так же сильно, как я? Повлияло ли это на нее так же сильно, как на меня, есть ли у нее все еще проблемы со сном?

Я слышу ее, в темноте. Кто-то вдалеке поет ее. Возможно, какой-то пьяница по пути в биотуалет или возвращающийся из паба. Ту же песню, которая пелась в этом городке с тех пор, как я себя помню. Слова меняются со временем, но мелодия всегда неизменна.

На экране телефона всплывает сообщение.

01:28: хочу удостовериться, что ты придешь завтра. Мне необходимо кое-что рассказать тебе. Это важно.

Пьяница приближается все ближе к трейлеру и напевает все громче. Мне кажется, он будит половину стоянки к тому времени, как, шатаясь и цепляясь за жестяные стенки, добирается до моего трейлера. Из-за шума я подскакиваю, сердце бешено колотится. Хоть мелодия и сбивается, а слова невнятны, он продолжает петь песенку несмотря ни на что:

В чаще леса под ветвями

Цветок нежно тает.

Ты следи за языком,

Ликетисплит наблюдает.

Она напоминает мне о том, как мы детьми пели ту же песню на детской площадке, в лесу, у ручья.

***

Я просыпаюсь ранним утром. Запиваю лекарства холодным кофе, оставшимся после прошлой ночи, потягиваюсь. По пути в душ вижу, что вчерашнего пьяницу стошнило прямо позади моего трейлера. Черт, очень мило. На земле красуется черная лужа рвоты, почти чернильная. Среди этого темного месива я смутно различаю очертания маленькой темной ягоды, которая растет в лесу, окружающем Итч.

Ловлю себя на мысли, что нужно было позвонить дяде и сообщить ему, что иду к Блэйк.

Прогулка до ее дома не занимает много времени, максимум полчаса. Приятно оказаться на улице в часы утренней свежести, несмотря на то, что уже стоит прохладная погода и мороз щиплет подбородок и руки. Чем ближе я подхожу, тем сильнее накатывают воспоминания, полуосязаемые моменты: наши прогулки после школы, наши первые сигареты…

Позвонив в дверь, я отступаю на шаг. Ее дом нависает надо мной: пустой, огромный и внушительный. Я рассматриваю плющ, ползущий по стене, огромные окна на первом этаже, маленькие окна ее комнаты, которые мы открывали, чтобы тайком покурить. На верхнем этаже располагалась комната родителей Блейк, хотя сейчас, полагаю, там живет только ее мать. Трудно разглядеть, но на мгновение кажется, что за окном на верхнем этаже есть кто-то или что-то...

Кто-то.

Я встречаюсь взглядом с матерью Блейк, которая теперь выглядит намного старше, чем когда я видел ее в последний раз. Неубранные седые волосы, впалые щеки, глаза прикованы ко мне. Я хочу отвести взгляд и сосредоточиться на приближающихся к входной двери шагах Блэйк, но не могу. Клянусь, старуха что-то шепчет. Мне или себе. Я пытаюсь понять, что... Блейк открывает дверь.

– Черт, Айзек!

Я теряю дар речи.

Прошло так много времени с нашей последней встречи. Но рыжие волосы все так же беспорядочно топорщатся, а очки чудом цепляются за кончик носа, так что я даже не знаю, как она хоть что-то через них умудряется видеть. Она улыбается во весь рот. Повзрослевшая. На мгновение я вижу в ее глазах короткую грусть, которую невозможно скрыть за улыбкой. Блейк порывисто обнимает меня.

– Так давно не виделись!

Я тоже обнимаю ее… Так много времени утекло.

– Знаю, знаю! Я давно должна была съехать. Но с тех пор, как мама заболела, она прикована к постели. Она не может даже встать, чтобы одеться или сходить в туалет. Но я же дешевле медсестры, верно? И аренда мизерная.

Она широко улыбается, но за этой улыбкой сквозит желание избавиться от ноши, что на нее навалилась. Возможно, она даже репетировала эту речь, но я все же вижу, как больно ей об этом говорить. Я подумываю упомянуть о том, что видел ее мать шепчущей напротив окна, но потом отказываюсь от этой затеи.

Должно быть, ей и так достаточно тяжело.

Так же, как мое тело все еще помнит холмы и изгибы улочек города, я все еще помню Блейк. Мы достаточно хорошо знаем друг друга – ритм наших разговоров, наши шутки и наше молчание. И через пять минут уже общаемся как старые приятели. Она провожает меня на кухню, делает чашку чая и предлагает перекусить.

Мы мило беседуем, пока она вдруг не замолкает. Замирает, покусывая губы, сконцентрировавшись на чем-то своем. А затем смотрит на меня:

– Пойдем наверх. Я хочу кое-что показать тебе.

Я просто киваю.

– Сюда.

Оставляю свой недопитый чай на столе и следую за ней. Понятия не имею, что она хочет мне показать, но что-то определенно важное. Ее поведение изменилось – больше никаких шуток и улыбок.

Мы поднимаемся по скрипящим ступеням. Блейк указывает на ближайшую дверь:

– После тебя.

Тихонько я приоткрываю ее. Но не сразу осознаю, что вижу внутри.

Стопки бумаги, разбросанные повсюду. На полу грязные тарелки и чайные кружки. Исписанные черным маркером белые доски, пробковые доски на стенах, огромное количество старинных книг, наваленных под столом.

Она перемещается в этом беспорядке с отработанной легкостью, поднимая ноги до того, как успеет что-то опрокинуть. Наклоняясь в нужный момент, чтобы избежать столкновения.

Оборачивается ко мне и говорит:

– Слушай, э-э, понимаю, что нужно время, чтобы понять. Но я подумала… черт, я не знаю, как лучше это сказать. Я подумала, что только ты можешь помочь с этим.

Я не могу понять – что все это значит? С чем помочь? Как бы отвечая на мой незаданный вопрос, она продолжает.

– Ликетисплит. Детская песенка.

Я вспоминаю вчерашнюю песенку. Бесконечно меняющуюся песенку моего детства.

– Как ты думаешь, кто написал ее?

Она ожидает ответа.

– Слушай, Блэйк, я не знаю. Я не знаю, вдруг это …

Она перебивает меня:

– Слова песни меняются. Из года в год, они меняются и меняются, и никто этого не замечает. Это просто происходит.

Я думаю о разговоре, который был у нас внизу, – она казалась немного озабоченной и уставшей. Очевидно, что это не дает ей спать по ночам, и я не уверен, насколько это хорошо на нее влияет...

– Я разговаривала с Майклом. Я не знаю, общались ли вы, но он сейчас преподаватель в Манчестерском университете, на лингвистическом факультете.

Это имя сразу же вызвает в памяти его лицо, воспоминания, ревность, трое нас, пьющих в поле, наш форт, построенный из хлама своими руками...

– Он специализируется на местных диалектах и песнях – он очень помог.

Она разгребает бумажные завалы, то и дело выуживая листы и зажимая их в зубах.

– Мы как могли изучали происхождения слов этой песни. Они постоянно всплывают в домашних видео, в ежегодной школьной корометражке – поверь мне, все это достать было нелегко.

Ерзает, сравнивая отложенные листы бумаги. Поправляет очки, чтобы было удобнее читать.

– Куплеты все время меняются. Дети поют то одно, то другое. Никто не знает, почему текст песенки меняется, не помнит, кто и как его изменяет. Как будто слова исходят из своего рода коллективного бессознательного.

Она морщит нос и опять кусает губы.

– Вот в чем мы с Майклом не сошлись. Он думает, что слова песни меняются в зависимости от событий, что сведения, которыми мы располагаем, недостаточно точны, что это бессознательная реакция на травму или смерть в городе. Это, это…

Блейк начинает немного заикаться. Очевидно, думает она гораздо быстрее, чем формулирует предложения.

– Ты должен поверить мне, хорошо? Я понимаю, это выглядит странно. И сейчас прозвучит еще кое-что странное, но поверь мне – я не выдумываю. Все смерти, которые были в этом городе и лесу: Ханна Блотон в 2003, Тим Джонс в 2007 и все остальные – слова песни предсказывают их.

Она смотрит на меня широко открытыми глазами, как будто только что поделилась чем-то сокровенным, бросает тот самый взгляд, которым одаривают друга, разделившего с вами нечто очень личное – чувства или признание…

– Слова песни предсказывают смерти, Айзек, и я не знаю, почему, не знаю, является ли это коллективным предчувствием или это что-то либо кто-то там, кто использует нас…

Мне приходится прервать ее.

– Блэйк! Это не честно! Я не могу этого сделать, ты знаешь, не могу! Я все еще не оклемался – мне не хорошо. – Я стучу себя по виску, намекая на свое расстройство. – Я только что выздоровел, мне нужно успокоиться. То, что происходило, когда мы были подростками… Я не мог с этим справиться… Я не знаю, смогла ли ты, но…Я не могу ввязываться в это с тобой!

Я не даю ей шанса меня переубедить. Отказываюсь ждать попытки заманить меня. Просто благодарю ее за оказанное гостеприимство, спускаюсь по ступенькам и выхожу за дверь.

Открывая калитку ее дома, я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не наблюдает ли она из своего окна.

Нет.

Только ее мать все так же стоит у окна на верхнем этаже, но сейчас она подошла ближе, как будто хочет лучше меня рассмотреть. Она все так же шепчет какие-то слова, слегка подрагивая. Неотрывно смотрит на меня, сквозь меня...

Дорога домой была длинной.

Я хочу помочь Блэйк. Действительно хочу. И я так сильно хочу снова обрести друга… Но я знаю, что могу и не могу сделать. Я осознаю, как это все может повлиять на мое психическое здоровье. Но в моей голове прочно засело то, как она пыталась меня убедить. Не просто неистово, а почти умоляюще, как будто каждое ее наблюдение должно было стать для меня поводом остаться. Не оставлять ее одну в этом огромном пустом доме с больной матерью.

Проходя детскую площадку на обратном пути, я на мгновение останавливаюсь. Те же качели, те же городки и песочницы, только свежеокрашенные. Но я все еще будто вижу: там мы лазали, а вот там потягивали краденый алкоголь.

И я прислушиваюсь.

Несколько детей играют на площадке. Карабкаются по паутинке, пока их родители сидят по бокам и наблюдают. И под их взглядами дети начинают петь:

Сквозь калитку, через порог,

Держи друзей ближе.

Говори, будто знаешь толк,

Ликетисплит слышит.

От последней строчки мне становится не по себе, грудь болезненно сдавливает. В голове всплывает образ мамы Блэйк – ее широко раскрытые глаза, ее губы, шевелящиеся будто сами по себе. Я помню, что Блэйк рассказывала о том, как сильно она болеет. Но это какая-то ерунда. Комната, в которой мы сидели, находилась прямо под комнатой ее матери. Я это прекрасно знаю, но…

Дети на площадке продолжают:

Новый день и старый день,

Мысль не схоронит.

Дождем залитый в грязи стен

Ликетисплит тонет.

И тут, словно по сигналу, снова начинает моросить мелкий дождь.

Дождь только усиливается. Вот уже идет стеной. Гремит гром. Дорожка из серого камня превращается в черную.

Я спешу домой, стараясь как можно меньше промокнуть. Приходится аккуратно перейти на бег. Еще чуть-чуть, и на мне сухого места не останется. От непривычной нагрузки легкие горят, я запыхался.

Я останавливаюсь и откидываюсь назад, жадно глотая воздух. Я не бегал годами, и тело оказалось намного менее готовым к таким нагрузкам, чем ожидалось.

Оставшуюся часть пути я то иду, то бегу. А когда наконец добираюсь до трейлерного парка, обнаруживаю столпотворение. Куча народу торчит вокруг трейлера по соседству с моим. Я уверен, что он принадлежит вчерашнему голосящему пьянице. Не обращая внимания на взгляды собравшейся толпы, я проталкиваюсь к дому.

Проталкиваюсь, пока вдруг не вижу его.

По официальной версии, он был ужасно пьян и поскользнулся на влажных металлических ступеньках, держа при этом бутылку в руках. Ударился лицом о бутылку, которая вывихнула ему челюсть, разорвала губы в клочья. Упал лицом в свежую грязь и был слишком пьян, чтобы хотя бы повернуть голову. Выглядело так, как будто кровавая грязь засосала его. Только по обе стороны от тела темнели борозды от метавшихся рук, показывающие, как он отчаянно пытался вырваться.

Потом скажут, что он утонул в грязи на расстоянии менее фута от собственного дома. Но на самом деле он утонул в бутылке двадцать лет назад. Смерть застала бы его все равно. У него не было детей, его жена умерла.

Я вижу тело, когда его уже несут на носилках. Застывший ужас в его глазах, отвисшая окровавленная челюсть.

Не похоже, что он утонул в грязи.

Я уже видел такие лица. Блэйк и Майкл тоже.

Я потратил столько времени на терапию, убеждая себя, что всего этого не было, что этого просто не могло быть, а теперь это происходит вновь прямо перед моим домом.

И это нельзя отрицать.

Я думаю об этом остаток дня, пока не наступает ночь. И звоню Блэйк. Она тут же отвечает:

– Что-то случилось? Ты в порядке?

– Что-то вроде того, Блэйк. Это сложно. Давай поговорим завтра. Думаю, я..

Она перебивает меня.

– Тебе нужно переварить это, поговорим утром. Стой, наверху какие-то звуки. Мама, это ты? Она давно не ходит. Иногда она падает с кровати, и мне приходится ей помогать вернуться обратно. Мне нужно идти.

Она кладет трубку до того, как я успеваю рассказать о ее матери, объяснить, что я видел днем.

Впрочем, наверное, ничего страшного. Я пытаюсь дозвониться до нее несколько раз позже, но безуспешно.

Включаю новости на максимальной громкости, чтобы хоть как-то заглушить шум снаружи. Кто-то на экране сообщает, что в результате шторма в местной школе обрушилась крыша. На заднем виде виднеется парочка суетящихся детей, которые ожидают, когда их заберут родители.

Репортер в новостях подходит к ним, чтобы о чем-то спросить, но они всецело поглощены игрой. И вдруг одновременно, тихими голосами, чуть фальшиво, они начинают петь:

Теперь ты здесь, опять в глуши,

Сил попроси ты свыше,

Запор на дверь и не дыши,

Ликетисплит все ближе.

~

Оригинал (с)Max-Voynich


Если вам нравятся наши переводы, то вы можете поддержать проект по кнопке под постом =)

Огромное спасибо всем, кто помогает проекту, вы делаете жизнь нескольких людей чуть лучше!


Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК


Перевели Skalty и Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Показать полностью
182

ТикТок моей дочери опасен

Около недели назад мне начали писать родители, обеспокоенные роликами моей дочери Эвелин в TikTok. Они кипели от ярости, рассказывая мне, как их дети получили серьезные травмы и даже чуть не погибли, копируя ее поведение. Замешательство и ужас заставили меня кликнуть по ссылке на ее аккаунт, хотя больше всего на свете я не хотел этого делать.

Я в ужасе ахнул, наблюдая, как Эвелин, покрытая тонной косметики и одетая слишком вызывающе, выполняет “челленджи”, которые повторяют другие девочки ее возраста (и, очевидно, младше). Она улыбалась своими идеальными зубами сквозь вишнево-красную помаду и подпевала какой-то популярной песне, следуя трендам, которые, видимо, заложила сама.

От первого ролика кровь стыла в жилах. Эвелин качала головой взад-вперед, чересчур драматично включая в розетку зарядку от телефона. Мое сердце учащенно забилось, когда я наблюдал, как она продолжает снимать себя в помещении, похожем на ванную. Изображение ее лица внезапно исказилось и сместилось, и я понял, что камера находится под водой в ванне. Внизу был хештег #liquidselfie.

Я не мог унять сердцебиения, переходя по другим ссылкам, отправленным мне, будто я был в чем-то виноват. Следующее видео было еще более тревожащим. Поставив телефон на поверхность, Эвелин в коротком топике исполняла что-то вроде страстного танца. Она танцевала перед камерой, демонстрируя короткую юбку и чулки в сетку. В ужасе я наблюдал, как она втащила в кадр деревянный стул, с примотанным к переднему краю скотчем, большим кухонным ножом, направленным лезвием вверх.

Я сглотнул комок в горле, наблюдая, как Эвелин подняла руки над головой, а затем выгнулась назад прямо над ножом. Кончик лезвия был всего в сантиметре от ее спины, она чуть не поскользнулась и тут же рассмеялась в камеру, встав наконец в стойку на руках. 1,2m было написано под иконкой сердца внизу экрана, и я почувствовал, как на лбу выступают капли пота, когда понял, что это значит. 1,2 миллиона лайков. 59,5 тысяч поделились. Под роликом был хештег #bladedbackbend.

Я нажал на аватар профиля с моей нарядной улыбающейся дочерью, и у меня отвисла челюсть. Там была почти дюжина различных “трендов”, которые она распространяла по Интернету последние полторы недели. В каждом она была полураздета и улыбалась, выполняя ужасно опасные трюки. Я совершил ошибку, открыв комментарии под одним из роликов.

Там были сотни сообщений от людей, которые были впечатлены и вдохновлены, они обожали Эвелин и опасные безумства, которые она снимала. Было много откликов от людей, которые повторяли “челленджи” и подражали ее поведению. У меня не хватило духу открыть их. Девочки, которые были вдохновлены ею и копировали ее действия, выглядели молодыми и наивными. Это разбило мне сердце.

Я глянул еще несколько роликов, сжимая челюсти от вида каждого шокирующего и чрезвычайно опасного “челленджа”, которые Эвелин транслировала на весь мир. В одном коротком видео она поставила телефон к краю крыши и танцевала, двигаясь назад, пока все ее тело, одетое в комбинезон с глубоким вырезом, не попало в поле зрения. Я мог бы сказать, что она находилась на большой высоте – на заднем плане виднелись городские небоскребы. Меня затошнило, когда дочь отошла на пять шагов, а затем сделала несколько кувырков к камере, менее чем в дюйме от края крыши.

510k лайков, 21,8k поделились. Мои мысли переключились на молодых влиятельных девушек, для которых Эвелин была неким образцом для подражания. Она наряжалась, улыбалась и танцевала, заигрывая с опасностью в смертельных шоу, которые, казалось, распространялись по Интернету, как лесной пожар. В конце концов, я закрыл и удалил приложение. Я увидел достаточно.

Я не буду делиться ее ником, чтобы другие люди не нашли этот аккаунт. Я хочу, чтобы эти посты распространились как можно меньше, хотя, кажется, уже поздно, у нее сотни тысяч подписчиков. В TikTok распространяются чрезвычайно опасные тренды, и я настоятельно советую следить за соцсетями своих детей. Я пытался связаться со службой поддержки, чтобы удалить ее аккаунт, но пока безуспешно. Кроме этого мы ничего не можем сделать.

Мне сложно выразить всю глубину печали и боли, охватившей меня, когда я узнал об этих опасных и невозможных постах. Угроза безопасности других людей, мягко говоря, ужасна, но не так ужасна, как ситуация, в которой я нахожусь. Мы с женой уже так убиты горем, что это слишком невыносимо. Дело в том, что Эвелин погибла в автомобильной катастрофе еще в апреле. Тревожные посты в ее аккаунте начали выкладывать полторы недели назад.

Спустя два месяца после ее смерти.

~

Оригинал (с) Mr. Michael Squid


Если вам нравятся наши переводы, то вы можете поддержать проект по кнопке под постом =)


Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК


Перевела Регина Доильницына специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Показать полностью
297

В Атлантике есть маяк, который топит больше кораблей, чем спасает. Я узнал, почему

Остров был ничем без маяка.

Все строилось вокруг него. Каменного монолита, возвышающегося над землей, как призрачный шпиль, устремившего свой сияющий взор на бушующий Атлантический океан. Однако Хранитель Колд-Рок отличался от других маяков. У его подножия встретил смерть не один человек.

С незапамятных времен остров считался населенным призраками. Проклятое место, которое вело корабли на смерть. Легенда гласила, что при возведении города – Бог знает, когда, – на Холодной скале жила община ведьм. Там они практиковали свое ремесло, потому что думали, что океан их защитит.

И он защищал. Некоторое время.

Но, как и в любой старой истории, герои в конце концов исчезают, так и случилось с ведьмами. Они или умерли, или были убиты. Кто знает? История имеет забавное свойство забываться. В любом случае, кораблекрушения не прекращались, и на острове построили маяк – как предупреждение о скалистых берегах.

Однако он ничуть не помог. После строительства маяка количество смертей росло и росло, и вскоре весь каменистый берег Колд-Рока был усеян трупами моряков. Вскоре горожане убедились, что остров проклят и что маяк каким-то образом стал проводником зла.

После этого люди начали избегать Колд-Рок. По крайней мере, местные жители. С этим местом было что-то не так. Наши матери и отцы слышали об этом от своих родителей и передали это знание нам. Предостережения переходили из поколения в поколение в сказках на ночь и предупреждениях перед выходом в море.

– Не подплывай слишком близко к маяку, – говорили они, — если не хочешь, чтобы океан поглотил тебя.

Мой брат часто говорил то же самое.

Джордж был рыбаком и капитаном небольшого судна под названием «Поцелуй форели». Оно принадлежало не ему, а компании, на которую он работал, хотя должно было – он мог нырнуть на своем кораблике в пасть урагана и выйти невредимым. Все это знали. Джордж ничего не боялся во всем океане, кроме этого проклятого маяка, и он сказал бы вам то же самое.

– Я скорее поплыву на лодке в шторм, – говорил он с пинтой пива в руке, – чем поведу “Поцелуй форели” мимо Колд-Рока.

Впрочем, это было давно. Он умер через три дня после моего девятого дня рождения.

Разбился.

Лодка накренилась и выбросила его и старшего помощника за борт, а потом разбилась на тысячу осколков о берег Колд-Рока.

Когда я ложился спать, мой брат был жив. А когда проснулся, он был уже мертв. Просто ушел без прощания и последних слов. Тогда я осознал, что легенда о Колд-Роке – не просто миф, а самая правдивая история из когда-либо рассказанных.

Видите ли, как любой хороший моряк, мой брат был суеверным человеком. Он никак не мог оказаться возле тех скал, если бы его не привела туда какая-то тьма, и, наверное, эта же самая тьма начала манить и меня, а может, просто сказалось детское горе, но не прошло и недели после похорон, как я спустился к докам, отвязал его ялик и вывел его в гавань.

И повел к Хранителю Колд-Рок.

Слишком долго, решил я, этот вздымающийся мавзолей господствовал над нашим кротким городом. Слишком долго он забирал наших родных и оставлял вместо них море. Кто-то должен положить этому конец, и в ту свежую летнюю ночь я решил, что этим кем-то буду я.

Так что я поплыл на призрачный свет маяка, хищно ощупывающий океанские волны. Я греб и греб, пока не приблизился настолько, что грести было уже бессмысленно, потому что вокруг поднялись крутые волны и бурные потоки закружили лодку. Помню, как запаниковал. Как будто совершил смертельную ошибку, о которой осталось лишь горько жалеть, пока взбесившееся море бросало и болтало меня. Сначала я потерял одно весло, затем и другое.

Потом лодка накренилась как резиновая уточка в ванне, а неясный силуэт маяка исчез. Меня поглотила тьма. Холодная, влажная тьма.

Я выплюнул целую реку морской воды, когда я пришел в себя. Дрожащий и дезориентированный, я собирал мысли в кучу. Вокруг меня валялись щепки – все, что осталось от моей маленькой лодки или какого-то другого несчастного судна. Не далее чем в десяти футах огромные волны грохотали, разбиваясь об острые скалы, выступающие над берегом, как акульи плавники, а брызги от них поливали меня, напоминая, где я нахожусь и зачем пришел.

Я перекатился на спину. Вдалеке проступали очертания Хранителя Колд-Рок, возвышающегося надо мной, как титан из мифов. Взбираясь по спирали, он достигал залитых лунным светом облаков, а желтый свет описывал гипнотизирующий круг под неровное пение электричества. Мне казалось, что он зовет меня. Манит к своим тяжелым дверям.

Я поднялся на ноги и понял, что проделал весь этот путь, не придумав четкого плана. Сейчас я задаюсь вопросом, на самом ли деле я собирался зайти так далеко. Быть может, я просто был так убит горем, что надеялся, что океан просто поглотит меня, как поглотил Джорджа, и мы снова будем вместе. Может, я просто хотел положить конец своим страданиям.

Так или иначе, у меня был только один путь – вперед. Я шел мимо каменных столбов. Надгробий, на которых оказались вырезаны портреты мужчин, чьи истории я знал наизусть.

Руперт Дуги, 1892.

Упал с маяка, ремонтируя крышу.

Необъяснимым образом оказался в тридцати футах от здания, его тело разорвало пополам о скалы. Чайки свили гнездо в его груди.

Говард Ньютон, 1903.

Спокойно умер во сне.

Его преследовали голоса. Каждую ночь он выпивал литр виски, просто чтобы заснуть. Найден в своей постели частично разложившимся, с дневником в руках. Последняя запись гласила: “Океана я боюсь не в пример меньше, чем зла в этих стенах”.

Бесспорно, маяк всегда был чудовищным. Выбрасывая моряков на скалы или сведя с ума, выбросив на берег, Хранитель Колд-Рок брал то, что хотел, и делал мир все несчастнее.

И вот я пришел, чтобы изменить это. Маленький девятилетний я, которому нечем было даже защищаться, кроме камня и перочинного ножа брата. Какой у меня был выбор? В тот момент никакого. Я оказался там, и пути назад не было. Только вперед.

Так что, я поднялся по ступенькам в Хранителя Колд-Рок.

За массивными дверями меня встретили старые пивные банки и журналы с обнаженкой. Стены внутри были расписаны граффити, на сломанных столах и стульях вырезаны имена. Стальная винтовая лестница бежала вверх, прижимаясь к сужающимся стенам маяка. К самому верху, к люку, ведущему в главную комнату.

Тогда меня что-то потянуло к себе. Что-то влекло меня вперед, и я понял, что именно комната с лениво вращающейся лампой маяка толкает души на смерть. Она источник всех страданий.

Сердце колотилось, я бежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Люк оказался заперт. Надпись на старом навесном замке гласила “КЛЮЧ ОБСЛУЖИВАНИЯ №1”. Ключа у меня не было, зато был камень. Разбив замок, я распахнул люк.

Свет ослепил меня. Ужасный дрожащий свет, яркий, как вспышка сверхновой. Уши заложило жужжащим гулом какого-то механизма, приводящего в действие искусственное солнце. Прикрывая глаза, я карабкался по лестнице, ведущей в люк, шаг за шагом, пока не оказался в самой комнате.

И тогда случилось что-то странное.

Мир потускнел. Я открыл глаза и обнаружил, что ослепляющий свет исчез. Осталось только слабое свечение, но и оно быстро затухало, уходя в пустоту, пока не остался лишь маленький проблеск.

Затем исчез и он.

Меня окружила тьма. Не та темнота, что наступает, когда выключаешь свет перед сном, а настоящая тьма. Такая тьма, в которой оказываешься на глубине шести футов, похороненный под червями и грязью. Тьма такая густая, что практически удушает.

Я шарил руками по поверхности в поисках люка, из которого вылез, но его нигде не было. Исчез. Капут. Я кричал и вопил, проклиная маяк и самого себя за глупую идею явиться прямо в лапы Сатаны с пустыми руками, не считая камня и старого перочинного ножика, но, естественно, проблем это не решило.

В конце концов, я просто сел и заплакал.

Я плакал о маме, представляя, как она проснется утром, обнаружит, что меня нет, вызовет шерифа и объявит меня пропавшим. Они будут искать и искать – и никогда не найдут, а мама будет просить искать дальше, потому что она просто не сможет жить дальше, зная, что оба ее ребенка пропали.

Я плакал о папе, который уехал из города по делам и, несомненно, будет винить себя за постоянные отъезды. А потом, возможно, он так от этого устанет, что обвинит мою мать в том, что она недостаточно следила за мной.

Но больше всего я оплакивал брата. Потому что Джордж всегда говорил мне держаться подальше от Хранителя Колд-Рок, а потом даже умер, чтобы преподать мне урок, но я все равно сунул сюда нос. Я решил, что лучше знаю, несмотря на то, что он рыбак, а я всего лишь глупый младший брат, который пришел сюда мстить, но сделал только хуже.

– Посмотри на него, – сказал гнусавый голос, – в нем нет света.

Я обернулся в ужасе.

– Кто здесь?

– Он присоединится к остальным.

– К остальным? – закричал я, – Вы имеете в виду моего брата?

– Дай ему время, Агата, – сказал другой голос, более пронзительный.

– Время? – рявкнул первый голос. – Он здесь, чтобы творить насилие! Он злой, отчаянный и кровожадный, он хочет убить нас и обратить наш дом в пепел. Ты не видишь? В нем нет света, Беатриса, значит, у кретина нет никакого “времени”.

Я инстинктивно отпрянул назад. Трудно было определить, откуда доносились голоса, но говорящих точно было двое.

– Не драматизируй, Агги, – сказал второй голос. – Разве ты не видишь источник его злости? Это его брат. Он опустошен горем и наполнен болью, бедняжка.

– Вы – они… – Я запнулся, во рту слишком пересохло, чтобы нормально говорить. – Вы – ведьмы, да?

Гнусавый голос Агаты хихикнул.

– О, посмотри, какой проницательный ребенок, сестра. Я думаю, вряд ли мир будет скучать по такому бестолковому болвану, как он. Позволь мне сделать это сейчас. Я быстро управлюсь.

– Тише, Агата. Дитя, я чувствую, что тебя преследует тоска по брату. Ты скучаешь по нему?

Вопрос привел меня в ярость. Я понял, что это было доказательством того, что ведьмы знали об убийствах, они их совершали, знали о боли, которую причиняли, и все равно снова и снова продолжали губить наш народ. Из глаз хлынули слезы.

– Да, – сказал я дрожащими губами, – конечно, я скучаю по нему! Вы представляете, сколько убили невинных людей?

– А ты представляешь, сколько людей мы спасли?

Слова Агаты привели меня в замешательство. Я попытался высказать ей в ответ что-то продуманное и уместно обвинительное, но все, что мне удалось сделать, это стоять с отвисшей челюстью.

– Видишь, Агата? Посмотри сюда, около его груди.

– Да ладно, там почти и нет ничего. Все равно его стоит очистить.

– Это значит, что в нем есть свет, вот что это.

– Немного света есть в каждом, добрая ты душа.

Это была самая странная и тревожная ситуация, в которую я когда-либо попадал.

– Что вы имеете в виду под спасенными людьми?

– Мы имеем в виду, – нетерпеливо начала Агата, – что мы с Беатрисой мирно жили на острове Колд-Рок много-много лет. Практиковали магию земли, выращивали свой урожай, ловили рыбу. Мы никому не причиняли зла, но однажды ночью к нашему берегу причалило судно. Они связали нас и сожгли наши тела в яме. В яме! Они пили много часов после этого, устроили буйное веселье, обмениваясь приветствиями и объятиями…

Беатриса вздохнула:

– Они спали в нашем прахе.

– Ужасно негигиенично, правда? – сказала Агата, – Конечно, мы видели их корабль на горизонте. Видели, как его грузят в доках, и знали, что нас ждет. Мы подготовились.

– Я подготовилась, – сказала Беатриса, – ты пыталась побить их дубиной.

– Почему ты постоянно перебиваешь? Я достаточно любезна, чтобы объяснить маленькому кретину, как было на самом деле, прежде чем мы зарежем его. Меньшее, что ты можешь сделать, – это позволить мне рассказать ему сказку на ночь.

Агата замолчала, и я почувствовал, как взгляды ведьм скрестились в темноте.

– Итак, болван, о чем я? Ах да, мы позаботились, чтобы наши убийцы встретили подобающий конец. Привели их всех в ярость. Заставили их порубить друг друга. Ха! Можно сказать, поэзия правосудия. Мы с Бетти решили, что избавимся от этих мерзавцев, пока они не заразили этой ненавистью кого-нибудь еще. И знаешь, что? Мы обнаружили, что мертвыми мы куда лучше сонастроены с духом людей! Выяснили, что можем оценить человека за тысячу ярдов по яркости его свечения. И мы часто так делали. Мертвым особо нечем заняться, а мы с сестрой не любим сидеть без дела, так что мы принялись за работу, сделав одолжение городу. Магией заманивали худшие души к скалам. Кромсали их и избавляли народ от необходимости иметь с ними дело.

Я ошеломленно потряс головой.

– Так много кораблей разбилось об эти скалы. Так много. Вы хотите сказать, что все эти моряки были злыми?

– Ни в коем случае, маленький тупица, – сказала Агата, – Мы убивали только худших. Остальных выносило на берег, и кто-то приходил за ними… в конце концов. То же касается и смотрителей маяка, по крайней мере, большинства из них. Один полез работать на крышу в шторм. Бедного парня ветер пронес пол острова, прежде чем бросить на камни.

– О, еще был Гови, – добавила Беатриса, – милый мужчина, он вел дневник и так мне нравился. Ужасно красивый.

– Гови… Ты говоришь о Говарде? – фыркнула Агата, – Бедный парень был немного ясновидящим и никогда не догадывался об этом. Говорил, что слышал голоса, и я подозреваю, что слышал! Подслушал, как мы с Эгги спорили до рассвета, как пара ослов. Неудивительно, что он спился до смерти.

– Стыдно.

– Да, стыдно. У него был отличный вкус на виски.

Черная, как смоль, пустота чуть просветлела. Достаточно, чтобы я смог различить бесформенные, как белье, развевающееся на ветру, фигуры, порхающие вокруг меня.

– Ох, – сказала Агата, немного шокированная, – он теперь нас видит, не так ли?

– Конечно, видит, посмотри на него, он светится.

В моей голове вертелся вопрос.

– Почему ваша магия стала сильнее после того, как построили маяк?

– Сильнее? – в замешательстве спросила Беатриса, – Что ты имеешь в виду?

– Горожане всегда говорили, что после постройки маяка смертей стало больше. Он… Он помогал вам убивать людей?

– Ха! – рассмеялась Агата, – Эта детская глупость начинает мне нравиться, Бетти. Вот что я скажу. Нет, жабьи мозги, маяк не сделал нас ни сильнее, ни умнее, ни чертовски красивее, чем мы были. Все, что он делал, это приводил народ в гавань, они ведь думали, что плохого может случиться, если маяк уведет их подальше от тревог? Больше грешников, больше кораблекрушений. Вот так просто.

– О, – ответил я, и мне в голову пришла еще одна мысль. Фигуры медленно растворились во мраке снова. Я понял, что мое сияние тускнеет, и пустота снова начинает душить. – А мой брат? Почему вы убили его?

– Мы не убивали твоего брата, – после небольшой паузы ответила Беатриса.

– Как неловко.

– Тише, Агата, прояви милосердие.

На глаза навернулись слезы, и я быстро вытер их рукавом.

– Что значит, вы не убивали его? Он погиб здесь, на этих скалах! Лодка перевернулась меньше, чем в сотне ярдов отсюда!

– Что ж, – медленно сказала Беатриса, – мы затеяли это ради другого… О, Господи, как его звали?

– Рид Валлас, – ответила Агата.

– Точно, Рид Валлас. Да. Нам нужен был он, старший помощник на корабле, которым управлял твой брат. Отребье. Насильник. Убийца. Пятно на лице города, и, честно говоря, миру без него намного лучше.

Я глубоко вздохнул. Знаете, таким плаксивым вздохом, как когда начинаешь успокаиваться, но еще не до конца пришел в себя.

– Тогда почему вы убили Джорджа?

– Тупой ребенок! – воскликнула Агата, – Ты что, не слушал? Мы только что сказали тебе…

– Агги! – перебила Беатриса. – Посмотри на него. Он снова светится! Каким бы слабым он ни был, мы должны беречь этот свет.

Агата что-то пробормотала, нетерпеливо и разочарованно.

– Твоего брата должно было аккуратно смыть на берег. К сожалению, когда “Поцелуй форели” перевернулся, Рид запаниковал, спасательного жилета на нем не было, он схватил твоего брата, чтобы спасти свою жизнь, и в итоге утонули оба.

Новые факты свалились на меня как снег на голову. Холодно и больно.

– И вы позволили Риду погубить его? Даже не попытались помочь?

– Как бы объяснить, – вздохнула Агата, – наша магия скорее не скальпель, а кувалда. Маленькие поправки в судьбе, вроде спасения твоего брата от Рида, для нас невозможны. Это было непредвиденное обстоятельство.

– Тогда, может, в ваших силах вернуть его? – безнадежно спросил я в отчаянии, – Он ведь не должен был умереть? У меня даже не было возможности попрощаться с ним, и…

– Нет, – сказала Агата, – мы не можем.

Хоть я и ожидал это услышать, но было так же больно, как и от известия о его смерти.

– И часто такое случалось? – тихо пробормотал я. Свет, исходящий от меня, мерцал в темноте. Светит – не светит. Светит – не светит. Как будто он не мог решить, остаться или нет. – Сколько невинных людей умерло из-за вас?

Пустоту заполнила тишина. Если пустота была густая и душная, то тишина ощущалась как на дне океана – тяжелая и давящая.

– Иногда, – сказал Беатриса, – думаю, иногда смывает и невиновных людей.

– И вас это устраивает? – Мой голос треснул под тяжестью вопроса. Меня это не устраивало. Почему невинные люди должны умирать ради наказания плохих? – Вы действительно должны это делать?

– Я… – Беатриса запнулась. – Я не уверена.

– Бэтти, – глухим голосом сказала Агата, – ты светишься.

– О, – сказала Беатрис, и бесформенная фигура сродни развевающейся на ветру простыне сложилась, словно исследуя себя, – кажется, да. Я почти забыла, каково это... Почему?! Посмотри и на себя, Агги! Я почти вижу твое ледяное сердце.

Обе фигуры и правда начали излучать слабое сияние. Они поднимались вверх, танцуя и споря на незнакомом языке. Они кружились, огрызались и сплетались над моей головой, пока наконец не остановились и не поплыли вниз уже яркими.

– Мы с Агги решили, что ты прав, и мы должны это прекратить.

– Я?

– Конечно, ты, тупица, – сказала Агата, – мы так увлеклись попытками творить добро, что забыли про самый важный свет – свой собственный.

Беатриса хихикнула:

– Посмотри на себя, Агги. Сначала ты хотела зарезать бедного ребенка, а теперь его обожаешь.

– Это было до того, как он начал светиться, как канделябр.

– Она права, дитя. Как и ты. Мы поняли, что не можем правильно помогать другим людям, если сами не в порядке. Так что теперь мы будем заниматься собой. Вернем наш свет. Весь наш свет.

– Правда? В смысле, это здорово! – сказал я, в первый раз после смерти Джорджа почувствовав радость. Свет вспыхнул внутри меня. – Значит, вы больше никому не причините вреда?

– Угу, – подтвердила Беатриса.

– Не будем вредить тем, кто еще жив и дышит, – добавила Агата, – тем, что напомнили мне, что мы сами вредим себе.

– Боюсь, что так, – согласилась Беатриса.

Затем фигуры начали материализоваться во что-то осязаемое. В людей. Передо мной появилась пара сияющих трупов с остатками плоти на скелетах и с обгоревшими лицами.

Одна улыбалась, вторая хмурилась.

– Мы знаем, что вы не успели попрощаться. Частично это наша вина.

– Это полностью наша вина, Агата. И это правда, что мы не можем вернуть Джорджа.

– Итак, – сказала Агата, со вздохом потирая изувеченные руки, – знаешь, мы решили сотворить последнюю магию перед тем, как уйти навсегда. Считай это прощальным подарком.

Беатрис сжала меня в крепких объятиях.

– Это немного, дитя, но это лучшее, что мы можем сделать.

***

Это последнее, что я помню о ведьмах из Хранителя Колд-Рок.

Я проснулся в своей кровати с солью в волосах и водорослями на рубашке. Мама завизжала от радости, а другой человек, которого я не узнал, но который, как мне сказали позже, был доктором, сказал, что я проспал не меньше четырнадцати часов. Полиция, объяснил он, нашла меня на берегу. Они думали, я получил серьезное сотрясение мозга, возможно, впал в кому.

– Ты спал как убитый, – сказал он мне.

Я сказал, что чувствую себя хорошо и что мне жаль, что заставил всех поволноваться, но сейчас больше всего на свете мне нужно немного побыть одному, чтобы привести голову в порядок. Всего пять минут, сказал я. Мама и врач сомневались, но все-таки пошли мне навстречу и вышли из комнаты.

Оставшись один, я подошел к окну. Мой дом стоял на холме, откуда открывался прекрасный вид на город. Сверху я осмотрел около сотни спящих домов, тихий школьный двор, захудалый кинотеатр и около двадцати лодок, покачивающихся у причала.

Потом посмотрел еще дальше.

Я смотрел на море, на маленький остров с каменным шпилем, посмотрел на Хранителя Колд-Рок, и тихо выдохнул: “Спасибо. Спасибо вам за все”.

Видите ли, сны – странная вещь. Иногда сны – это просто виньетка, настолько маленький кусочек времени, что вы задаетесь вопросом, был ли он вообще. В других случаях они бывают настолько долгими и обширными, что вы словно проживаете в них вторую жизнь.

В ту ночь я видел самый длинный и реальный сон в жизни. Он будто длился годами. Десятилетиями. В том сне я играл в мяч, путешествовал по миру, делил кружку пива и много-много рыбачил.

В том сне я попрощался со своим братом.

~

Оригинал (с) Born-Beach


Если вам нравятся наши переводы, то вы можете поддержать проект по кнопке под постом =)


Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК


Перевела Регина Доильницына специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!