waterhollow
На Пикабу
поставил 0 плюсов и 1 минус
проголосовал за 0 редактирований

Сообщества:

2019 рейтинг 40 подписчиков 261 комментарий 40 постов 11 в горячем
134

Еще одно звено

Друзья! Прежде чем вы любезно уделите свое время этому незатейливому рассказу, я хочу извиниться за свое абсолютное незнание, как работают полиция и медики, что точно происходит, если найден труп, и тому подобное. К сожалению, я сел писать этот рассказ прямо на границе дедлайна, фактически импровизировал и у меня просто не было времени хотя бы в общих чертах прояснить для себя алгоритмы действий тех, кто вынужден сталкиваться с крипотой в реальной жизни. Надеюсь, мой совершенный дилетантизм не будет раздражать и отвлекать от сюжета. Также хочу отметить, что это мой первый опыт в таких конкурсах, так что конечно же, судите строго, а как иначе чему-то научиться. Приятного прочтения и надеюсь, хоть в какие-то моменты будет чуточку страшно или хотя бы не смешно.


Еще одно звено


- Паша, телефон!


Шмаков чуть приоткрыл глаза, несколько секунд полежал, собираясь с мыслями, затем глубоко вздохнул и сел на кровати. Ночной звонок ничего хорошего участковому не сулил – наверняка придется одеваться и ехать в ночь, по ухабистым лесным дорогам. Будь неладны эти деревенские алкаши. Едва ли не каждую неделю то поножовщина у клуба, то чья-нибудь избитая подружка, на следующий день требующая отдать ее заявление обратно. Надо было поступать на геолога, как в первом классе мечтал, а не задавать одни и те же вопросы пропойным харям и выслушивать давно набившее оскомину невнятное блеяние. В сорок лет только и остается сожалеть об ошибках молодости.


- Пал Иваныч, - забормотал в трубке взволнованный голос, - у нас тут опять инцидент. У пристани тело плавает, наши пьяные все, доставать не хотят.


- Сам утонул или помогли? Что говорят?


- Говорят, Гришка Махов. Одежда вроде его. Сами-то все целы, сейчас и протрезвеют еще.


Остатки сна испарились в одно мгновение. Гришка пропал месяц назад, аккурат в тот день, когда к берегу прибило изуродованный труп неопознанной старухи. Шмаков еще долго будет помнить тот неприятный вечер, когда еще из машины увидел омерзительный белесый бугор, у которого вяло копошились хмурые медики. И без того уродливое старческое тело, несколько недель пролежавшее в какой-нибудь тихой заводи, без головы смотрелось особенно пугающе. Удивительно, что в казалось бы людных местах на реке его обнаружили так поздно. Обычно всех утопленников довольно скоро выволакивало течением на мелководье.


Гришку тогда тоже не обнаружили, хотя старались и местные, и водолазы. В конце концов, все сошлись на том, что не утонул он, а прикопан где-нибудь в лесу – обычная история для окрестных поселков.


- Поеду, - обронил Шмаков сонной жене, наскоро оделся и вышел на улицу. Августовская ночь уже перевалила за свою вершину, и горизонт начинал едва заметно бледнеть. Шмакова всегда пугало это серое время перед рассветом, когда мир погружался в странное безмолвие. В такое время, чудилось ему, часто умирают старики, просыпаясь от страшного знания, что их время пришло, что всего-то им и осталось, как несколько минут вглядываться в глубину своей убогой комнаты под тиканье старых часов.


Закурив, он отогнал от себя мрачные мысли, протер влажное от ночной росы стекло уазика и, чуть дрожа от прохлады, вырулил на проселочную дорогу. До Ясеневки он добрался чуть больше, чем за полчаса – достаточно, чтобы собраться с мыслями и настроиться на рабочий лад.


На месте происшествия толпился народ – с десяток возбужденных мужиков, напрочь позабывших о своем кострище с остатками ночной попойки. Все они тыкали пальцем на светлое пятно у линии тростника, но разглядывать его пока не было никакого желания.


- Бригаду вызвали? – Шмаков протянул пачку сигарет Гребцову, председателю правления. Тот, несмотря на свой преклонный возраст, обычно выглядел молодцевато, но сейчас производил впечатление человека, испытывающего сильный стресс.


- Спасибо, сам не свой. Едут уже сорок минут, обещали не тянуть. Будешь ждать или сам полезешь?


- Сам, - хмуро ответил участковый. – С них допросишься…


- С пристани не достать, с берега можно, если в болотных сапогах. Могем и лодку пригнать, - засуетился рядом один из выпивох.


- Я разберусь. Иваныч, давай багор или что там у вас есть. Значит так, все сейчас отходим отсюда в сторону, освобождаем пятак и не мешаем.


Шмаков нехотя стащил ботинки и стал закатывать штанину, но потом осознал, что ему очень не хочется заходить голыми ногами в воду рядом с разлагающейся человеческой плотью.


- Эй, команчи, сапоги есть?


- Три минуты, начальник, одна нога здесь, другая там.


- Болотные тащи, - прикрикнул председатель, - у тебя же есть вроде?


- Месяц как купил, - услужливый мужичок торопливо затрусил по тропинке к близлежащим домам, бормоча: «Не сообразили, сразу надо было, сразу надо…»


Вместе со скрипучими, воняющими новой резиной сапогами, Шмакова снабдили непонятного вида багром, на удачу достаточно длинным. Его сильно передернуло, когда из-за небольшой промашки крюк с глухим чвяканьем глубоко вошел в рыхлую слизистую массу, как бы вытекающую из дешевой джинсовки.


- Черт, - выругался Шмаков сквозь зубы и кое-как подтянул тело к самому берегу, после чего торопливо выбрался из воды. Его слегка лихорадило.


- Ёперный, да у него башки нет! – загудели мужики, подтягиваясь к трупу без всякого отвращения на лицах. Многие из них уже не раз видели утопленников, так что зрелище изуродованного водой и рыбами человека было им не внове. Да и основательно пропитанные водкой мозги вряд ли были способны на какие-то сильные чувства кроме желания выпить.


- Отходим, я сказал! Не толпимся!


Из-за поворота, аккуратно объезжая выбоины, показалась машина «Скорой помощи». Первым вылез пожилой водитель, но подходить не стал, деловито закурил, оглядывая все происходящее на берегу. Фельдшер оказался вчерашним студентом, от которого прямо-таки разило неуверенностью.


- Это вот тут пациент? – спросил он, остановившись метрах в десяти от трупа.


- Вот тут, и в реке еще немножко, - заржали мужики.


Студент вдруг покачнулся и согнулся в три погибели, опершись на ящик с инструментами. Шмаков с водителем ринулись поддержать его под всеобщее оханье.


- Сейчас… сейчас… я нормально. Сейчас подышу немного.


Только теперь обоняние стало улавливать характерный запах разложения, и Шмакову самому слегка подурнело.


- Ты сколько работаешь? Как тебя звать вообще?


- Валера. Вторую неделю как вышел. Сейчас, дайте пару минут.


Участковый удрученно покачал головой. С бригадами в области все хуже и хуже. Хочешь не хочешь, придется упаковывать тело вместе с фельдшером. Но это позже, а пока самое время вытащить из машины планшет и заняться писаниной…


Когда все было, наконец, окончено, протокол состряпан, а тело под гиканье и неприятные смешки бухариков кое-как затащено в черный пластиковый мешок, уже рассвело, и Шмаков впервые за последние несколько часов расслабился. Можно было спокойно сесть на доски старого причала, закурить и погреться на солнышке, заодно еще раз проиграв в голове произошедшее.


Труп, скорее всего, был Гришкин. Мужики божились, что одежда точно принадлежала ему, да и председатель узнал ее по каким-то нахлобучкам на плечах. Осмотревший тело студент, которому пришлось еще один раз приходить в себя (уже с помощью нашатыря), предварительно определил, что с внутренностями что-то не так, но наружных повреждений вроде бы не нашел. С отсутствующей головой все было не так просто. Фактически она была, точнее ее остатки, но со слов фельдшера (сам Шмаков не присматривался, боясь рвоты), голову будто взорвали изнутри, оставив отдельные кусочки черепа и кожи на лохмотьях шейных сухожилий. Шмакову сложно было представить, что именно могло произойти. Пусть судмедэксперты разбираются, ему надо бы отдохнуть часок-другой под боком у теплой жены.


У машины его догнал озабоченный Гребцов.


- Тут это… Лебедев, который самогонщик, ну помнишь его, в общем, брат его звонил, говорит, ушел с вечера к реке на донку ловить и пропал. Снасти закинуты, Лебедева нет. Брат сам не пил, Лебедев тоже. Спрашивает заявление написать, пока ты здесь. Говорит, точно знает, убили его.


- Лебедев это который такой жирный, с усами, как у моржа? Нет, сейчас никаких заявлений. Пусть выждет день-другой, нажрался этот Лебедев и валяется где-то. Если послезавтра не объявится, звони, я приеду. Сам знаешь, как оно бывает.


С утопленником все разъяснилось быстро – судмедэксперт попался толковый, и даже поговорил с участковым по телефону. Тело бывшего сидельца Григория Махова опознали по наколкам на пальцах и на груди. Труп провел в воде около четырех недель, однако, с удивлением отметил медик, ни рыбы, ни какие-либо другие водные животные его почти не трогали. Но самым странным было не это, а отсутствие органов брюшной полости и легких. «Звучит как бред, но словно кто-то выжрал его через желудок. Там такая дыра в стенках, я не знаю такой рыбы, чтобы внутрь протиснулась и вот так… Я там, конечно, все оформил, как следует, но вижу такое первый раз. Точно не человек действовал, какое-то животное. Видно, что прям погрызено все. И с головой тоже темный лес. Ну вот если человеку прямо в мозг слабодействующую гранату запихнуть, чтобы башка, как цветок, раскрылась, а потом кинуть вот эти все остатки в затон на месяцок… Ну вот как-то так. В общем, на мой взгляд криминала явно нет. Дикое животное – других вариантов я просто не вижу. Один тут подъел, другой башку разгрыз – короче, сказать, чего там реально было, сложно. Если б в лесу нашли, там конечно посмотрели бы и следы, и прочее. А в воде, сам понимаешь…»


Понемногу впечатления той злосчастной ночи стали рассеиваться, как дым, теснимые другими, более повседневными происшествиями. Брат Лебедева больше не давал о себе знать, и Шмаков уверился, что самогонщик был благополучно найден. Да и председатель не беспокоил.

Так прошел месяц, пока ночной звонок вновь не вырвал Шмакова из безмятежной дремы на родном диване.


- Ой, да кончится это когда-нибудь или нет? – жена Шмакова всегда просыпалась от любого шума гораздо быстрее мужа. – Паша, держи трубку, упадет сейчас.


Участковый успел накрыть телефон рукой, пока тот не ускакал с прикроватной тумбочки на пол.


- Кончится, когда водка в сельмаге кончится, - буркнул он, все еще не открывая глаз. Потом с превеликим усилием притянул к себе все еще вибрирующий аппарат.


- Ясеневка. Опять что ли утонул кто.


- Пусть все там утонут уже, наконец. Оформишь один раз и все. Пусть ее всю смоет к чертям.


- Да тут всю область затопить надо. Слушаю! Кто? Лебедев? Что значит, нашелся? Напал? А пацаненок что? Даже так? Ага, слушай, медики приедут, если там есть возможность, пускай подождут. Да-да, спасибо, лечу.


- Что там опять? – жена перевернулась на другой бок, и ее глаза заблестели в свете торшера.


- Черт знает, Гребцов ахинею какую-то несет. Месяц назад у них якобы самогонщик местный пропал, потом вроде не пропал, я ничего не понял. Сейчас на пацана набросился, говорят, едва не убил. Походу белочку словил.


- Осторожнее там, - жена недовольно заворочалась. – Сам не высовывайся, если он с оружием, вызывай там кого надо. Не лезь, я тебя прошу.


- Все хорошо будет, - сказал Шмаков, - про оружие ничего не говорили.


На этот раз курить времени не было. Нужно было успеть опросить пострадавшего до того, как его увезут в областную больницу. По крайней мере, Шмаков надеялся, что не придется тащиться туда на следующий день. Ему вообще было все тяжелее работать, словно его тело понемногу наливалось свинцом, который мешал быстро двигаться, думать, сосредотачиваться на деталях. Хотелось просто лежать и лежать на диване, смотреть телевизор рядом с теплой сонной женщиной, прерываясь только затем, чтобы выйти во двор, с наслаждением помочиться под куст сирени, глядя в звездное небо, и покурить. И вот так бы день за днем, и чтобы деньги никогда не кончались.


- Бросить что ли все это дело, - задумчиво сказал себе Шмаков, выкручивая руль. Ему вдруг пришло в голову, что он может все изменить в один момент. Уволиться из органов, взять жену в охапку (она только рада будет) и переехать в город. Устроиться каким-нибудь охранником и подрабатывать шарашками по ремонту. Руки-то вот они, отец научил и молотком махать, и с рубанком обращаться.


От таких мыслей настроение участкового внезапно ринулось на такие высоты, где оно уже давно не бывало, и он даже замурлыкал от удовольствия. Катись все на Кудыкину гору. Решено!


Впрочем, по мере приближения к Ясеневке мрачные мысли отвоевали свои позиции обратно, и Шмаков несколько приуныл. Виной тому отчасти была глухая ночь и мгла, которая словно душила, не давала дышать. Участковый даже обрадовался, когда в темноте салона вспыхнул голубой квадратик телефона. Это звонил Гребцов:


- Паша, за мостом направо давай, и до канавы, там встретим. Парня пока не увезли, тебя ждем.


Беспокойный тусклый огонек председательского фонаря был виден издалека.


- Нормального-то света не было? – Шмаков покосился на налобный фонарик Гребцова, - ноги тут переломаешь. А где скорая?


- Да они через ворота во двор заехали. Отсюда быстрее будет, через калитку. Тут только наверх подняться.


Через несколько минут слегка запыхавшиеся мужчины миновали разлапистые кусты смородины и вышли к крыльцу дома. Во дворе, засунув руки глубоко в карманы куртки и нахлобучив на глаза грузинскую кепку, сидел брат Лебедева, толстый усатый мужичок с одышкой. Осознав, что перед ним участковый, он тотчас же оживился, вскочил и пшикнул в рот небулайзером для астматиков, приготовившись много говорить.


- Погоди, с тобой потом, - махнул рукой Гребцов, - сиди пока.


В доме обнаружились два невозмутимых медика, закутанный в одеяло паренек лет десяти, и его заплаканная мамаша, продавщица из местного гастронома. Дожидаться вполне логичного вопроса она не стала и затараторила сама.


- Пошел в туалет, живот у него прихватило от дичка, долго там сидел, потом слышу, будто кричит. Выскочила, глядь, в сортире и нет никого. Ба, да вроде от реки орет, в жизни так не орал, я чуть сама не обделалася. Я скорее туда – смотрю, из камышей ползет на четвереньках. Господи, чуть не померла. Тащу его, а он белый, как смерть, аж в темноте светится. А в воде вроде Яшка, страшно так. Стоит, качается, и туда, в реку полез. С ума сошел, допился. Ловите его, сами или вызывайте кого, вы обязаны, чтоб до утра. Или точно убьет кого.


Собравшись с силами, Шмаков начал опрос. Выяснилось вот что. Около часа ночи мальчик пожаловался на боли в животе и сказал матери, что пойдет в туалет по большой надобности. Однако он только зажег свет в уборной, а сам выбрался через дыру в заборе и спустился вниз, к реке по узкой тридцатиметровой тропинке. Там он присел на край полузатопленной лодки, чтобы быстро выкурить сигарету. Дальше, по бессвязным признаниям ребенка, произошло вот что. Якобы из камышей к нему вышел Яков Лебедев, самогонщик, и напал на него, пытаясь задушить. Подоспевшая на подмогу мать своими криками отогнала сумасшедшего, но сама видела только его удаляющуюся в воду фигуру.


Никаких других подробностей выяснить не удалось. Как только разговор дошел до момента нападения, паренек, и без того шокированный, словил такую паническую атаку, что медики без разговоров вкололи ему еще один укол седативного и уложили спать, строго-настрого запретив тревожить его и вообще находиться с ним в одной комнате. Физически ребенок не пострадал, но был так напуган, что его едва не увезли в стационар под наблюдение.


Сдвинув фуражку на затылок, озадаченный Шмаков вышел на крыльцо покурить и вспомнил про лебедевского брата, который все еще покорно ждал во дворе.


- Рассказывай, что там с твоим братцем-алконавтом. Доигрался до чертиков? Где он? Давай его сюда без спектаклей. Или мне бригаду вызывать?


Усач был напуган и вот что поведал. После внезапного исчезновения самогонщика его несколько раз видели у реки, обычно в сумерках, где он с шумом и плеском прятался от людей в камышах. Перепутать невероятно толстого Якова Лебедева с кем-то другим было невозможно. Мужики время от времени искали его на лодках, плавая туда-обратно по реке, но их поиски не увенчались успехом. Однако время от времени свидетели видели издалека неповоротливую фигуру у воды, но на зов никто не откликался. В конце концов, его брат решил, что Яков задолжал кому-то и скрывается в чаще, по ночам выходя к реке за водой. Его смущало только то, что Якова видели прямо в реке, но это он приписывал любви местного населения к сплетням. То, что произошло с мальчиком, выбило его из колеи настолько, что он совершенно не знал, что говорить и делать.


- Пока иди домой, тебя вызовут когда надо будет. Если брат появится, сразу набираешь отдел. Телефон знаешь? Отлично. Так и скажешь, Яков пришел.


Когда растерянный бедолага скрылся за воротами, Шмаков наконец закурил. Гребцов, только сейчас уложивший спать перепуганную продавщицу, присоединился к участковому.


- Что делать будем? До утра подождем и с мужиками реку прочешем?


- Нет, - сказал Шмаков и выдохнул в свет фонаря облако табачного дыма, - никаких мужиков. Ты давай иди спать, чтоб тут все тихо было, а я разберусь.


- Ну смотри, мне главное, чтобы нашли его побыстрее. Там ведь точно с головой амба уже. С утра народ как узнает, паника поднимется. Глядишь, какие дурные головы и придумают чего. Сам знаешь, тут у каждого второго на чердаке незарегистрированная дедовская берданка валяется. Пойдут по пьяни маньяка ловить, точно сами себя половину перестреляют. Дураков у нас много. В общем, надеюсь на вас. Поду спать, здоровья тебе. Жду хороших вестей.


- Давай, бригадир. – Шмаков выбросил окурок и пошел к машине. Откинувшись на переднем сиденье, он несколько минут просто посидел, наслаждаясь тишиной, затем набрал отдел.


- Шурик, привет. Ну что, собирайтесь, тут у нас Чикатило завелся. Да нет, шучу. Алконавт местный с катушек съехал, надо до утра доставить к вам. На людей кидается. Надо пару человек, оперативно поймаем.


- Там что, рецидив у кого-то? Здоровый? Без оружия? Паша, давай пока сам. Не сможешь скрутить, держи на виду. Мы только если через пару часов подтянемся, тут ЧП у нас. Да потом расскажу. Давай пока сам, если справишься, звонишь-везешь. Если нет, через часок выедем к тебе хоть впятером. Всё, на связи.


Шмаков вздохнул. Его не радовала перспектива ползать в холодных мокрых кустах, высматривая сумасшедшего жиртреста. Здравым решением было бы дождаться ребят, но сидеть одному в машине несколько часов представлялось скучным. Он ненавидел ощущение, когда тебе и зябко, и хочется спать, и начинает мучать легкий голод – совсем как в школе зимой, где ты сидишь на первом уроке, все еще досматривая радужные детские сны, но из окна дует, а строгий учитель бьет по парте указкой, заставляя слушать про скучные уравнения.


Проверив, все ли в порядке с наручниками и достав из бардачка дубинку, участковый выбрался из автомобиля и осмотрелся. Ага, вот и тропинка, ведущая к реке. Предутренний серый час, который так пугал Шмакова, окрасил все вокруг в странные тона, но теперь хотя бы можно было разглядеть что-то на расстоянии в несколько метров. Фонарь был забыт дома, ну и черт с ним, без него только лучше – не спугнешь преступника.


Участковый хорошенько подвязал шнурки, чтобы не болтались, и, стараясь не шуметь, углубился в лес. Вот и река, едва слышно шелестит неторопливым течением. Хорошо, что тропка идет вдоль воды, отметил про себя Шмаков, не надо с шумом продираться через заросли. Все потому что у самого уреза вода, чуть ли не в тростнике, здесь растут отличные подосиновики. Местные собирают их, просто прогуливаясь у реки. Кто раньше встал, тот и самый удачливый грибник.

Дед Шмакова когда-то брал его с собой на прогулки в лес, учил, где находить бруснику, где клюкву, как понять, что перед тобой чага, и стоит ли выбрасывать странные грибы, смахивающие на кораллы. Учил так, будто готовил его к чему-то очень важному, но прошло время, и все изменилось, цифровая жизнь, интернет, мобильная связь… И как-то обидно становится за того, кто доверил тебе накопленный опыт, а ты забросил все его знания на чердак за ненадобностью и поделать с ними ничего не можешь и не хочешь.


От грустных размышлений Шмакова отвлек вид причала, у которого месяц назад нашли тело Гришки. Участковый помнил это место весьма оживленным, теперь здесь все выглядело запустело и неуютно. Пройдя по скрипучим доскам, Шмаков тщательно осмотрел вид на реку. Все было тихо, ни души, ни одного птичьего голоса. Только все тот же шелест воды. Умиротворение и покой овладели его душой. Обернувшись назад, к лесу, человек разглядывал верхушки колышущихся от ветерка деревьев, которые то сливались с серым небом, то отделялись от него, и в этом смутном волнении материи таилось что-то странное, донельзя чужое. Участковому подумалось, может на этой границе и живут мертвые, и когда в течение суток открывается некая узкая, серая щель, они приходят оттуда, чтобы смотреть на нас бесцветными глазами, в тщетной надежде побороть свое забвение, напомнить о себе и напугать нас до одури, до заикания, потому что нет ничего кошмарнее, чем чужое, лежащее по ту сторону всех границ.


- Тррр… - едва слышно произнесла пристань где-то прямо позади Шмакова, но за секунду до этого он почувствовал тот самый тошнотворный запах, что витал здесь еще тогда. Прямо позади оцепеневшего и скованного ужасом мужчины стоял давно мертвый, сгнивший Яков Лебедев и безучастно смотрел в затылок участкового пустыми белками выпученных глаз. Его опухшее брюхатое тело едва покачивалось, словно внутри шевелился кто-то беспокойный, торопливо ища выход наружу. Где-то внизу оледеневшего живота Шмакова вдруг стало тепло – кишечник толчками выбрасывал из себя содержимое, и по форменным штанам расползалось предательского пятно. Он как-то жалобно сказал «Ааа… ааа… мамочка», и выглядело это очень нелепо под равнодушным взглядом утопленника. Один глаз Якова вдруг сильно выпучился, а затем с хлюпаньем выпал из орбит и из пустой слизистой глазницы показался чей-то бледный глазок с четырьмя крошечными зрачками. Лоб покойника вспучился, и безо всякого звука оттуда вылез мерзкий белый отросток. Он довольно быстро обвился вокруг шеи Шмакова и с чудовищной силой притянул его голову в распахнутому, порванному рту Якова. Все это произошло в считанные мгновения. Лысый, обезображенный череп утопленника затрясся и буквально развалился на куски. Что-то молочно-белое, сегментированное, ни дать, ни взять раздутый от отвратительной жижицы кишочков червь, исступленно барахталось, стараясь залезть внутрь участкового, который знал, что умирает прямо сейчас, умирает страшным непонятным образом, и поэтому трясся и сам, все еще зовя самого близкого человека, что когда-либо был в его жизни. Уже окончательно проваливаясь во мглу боли, он вдруг ощутил острейшую, неизбывную тоску, увидел себя маленьким, несмышленым младенцем в деревянной кроватке, и ощутил чьи-то теплые руки на затылке. Потом все кончилось, и то, что еще недавно было Шмаковым, с плеском завалилось в воду вместе с телом Якова.


Спустя полчаса течение отнесло труп полицейского в неприметную заводь, где мужчина вдруг задвигал конечностями и стал закапываться под прибрежные коряги, в самую гущу горького ила. Здесь он пробудет до следующей ночи, пока червь не обоснуется в его мозгу, не присосется нижними сегментами уродливого тела к его печени, постепенно переваривая свежую плоть. Шмакова хватит ему на несколько недель, пока разложение не вынудит существо искать себе нового хозяина. Жаль, что ему нужно много влаги, иначе и охота была бы другой, но с другой стороны, это огромное везение, что на этой планете полно водоемов. Еще немного времени, и внутри созреют личинки – несколько миллионов крошечных волосков. Течение понесет их все дальше и дальше, и одна из тысячи обязательно будет проглочена. Рачком ли, рыбой – это неважно, ведь каждого из них съест кто-то крупнее, пока эта череда не замкнется на том существе, выше которого в пищевой цепочке, как оно думает, никого нет.



Рассказ написан для октябрьского конкурса сообщества Крипи Стори

Показать полностью

К слову об "обществе изобилия"

Я привык постить довольно большие тексты, но площадка, где я это делал, ныне мертва. Пикабу не вызывает у меня восторга, но я привык копаться в чем-то до тех пор, пока отвращение не достигнет своего апогея. В конце концов, мне просто не с кем поговорить именно здесь и сейчас.


Но сегодня речь вот о чем.

Бодрийяр, которого я прежде пренебрежительно избегал, полагая, что не отыщу ничего для себя нового в его «Обществе потребления», тем не менее, приятно удивил, и здесь я привожу его рассуждения с опорой на Салинса:


«Нужно отказаться от сформировавшейся идеи о том, что у нас есть общество изобилия, общество, в котором все материальные (и культурные) потребности достаточно удовлетворены, ибо эта идея абстрагируется от всякой социальной логики. И нужно снова присоединиться к идее, развитой Маршаллом Салинсом в его статье о первом обществе изобилия.

По Салинсу, именно охотники-собиратели (примитивные кочевые племена Австралии, Калахарии и т.п.) знали настоящее изобилие, несмотря на их абсолютную «бедность». Примитивные народы не имеют ничего в собственности, они не одержимы предметами, которые они периодически бросают, чтобы те не мешали их передвижению. Они не имеют никакого производства, никакого труда; они охотятся и собирают, можно бы сказать, на «отдыхе» и делят все между собой. Их изобилие всеобъемлюще: они потребляют все сразу, у них нет экономического подсчета, нет запасов. Охотник-собиратель не имеет ничего от Homo Economicus буржуазного изобретения. Он не знает основ политической экономии. Он даже никогда не использует всей человеческой энергии, природных ресурсов, эффективных экономических возможностей. Он верит – и именно это отличает его экономическую систему – в богатство природных ресурсов, тогда как наша система отмечена (все более и более по мере технического усовершенствования) отчаянием перед лицом недостаточности человеческих средств, глубокой и катастрофической тоской, которая является глубинным результатом рыночной экономики и всеобщей конкуренции.

Коллективные «непредусмотрительность» и «расточительность», характерные для примитивных обществ, являются знаком реального изобилия. У нас есть только знаки изобилия. Мы видим при наличии гигантского производственного аппарата знаки бедности и нищеты. Но бедность, говорит Салинс, не состоит ни в малом количестве благ, ни просто в соотношении между целями и средствами; она является прежде всего отношением между людьми. В конечном счете именно на прозрачности и взаимности социальных отношений основывается «вера» примитивных народов; от этого зависит то, что они живут в изобилии даже в ситуации голода. Факт, что никакая, какой бы она ни была, монополизация природы, земли, инструментов или продуктов «труда» не существует там, чтобы блокировать обмены и основать нехватку. Нет накопления, которое всегда является источником власти. В условиях экономики дара и символического обмена достаточно небольшого и всегда ограниченного количества благ, чтобы создать общее богатство, так как они постоянно переходят от одних к другим. Богатство основано не на вещах, а на конкретном обмене между личностями. Оно поэтому безгранично, так как цикл обменов бесконечен даже между ограниченным числом индивидов; каждый момент цикла обмена добавляет нечто к ценности обмениваемого предмета. Именно эту конкретную и основанную на взаимных отношениях людей диалектику богатства мы находим вновь в перевернутом виде в образе диалектики бедности и безграничной потребности в процессе конкуренции и дифференциации, характерных для наших цивилизованных и индустриальных обществ. Там, в первобытном обмене, каждое отношение добавляет нечто к социальному богатству; в наших «дифференцированных» обществах каждое социальное отношение добавляет некую индивидуальную нехватку, так как всякая вещь находится в чьем-то владении и закрыта для обладания других (в первобытном обмене она приобретает ценность в самом отношении с другими).

Не будет поэтому парадоксом сказать, что в наших «изобильных» обществах изобилие утрачено и что его нельзя восстановить никаким приростом производительности, изобретением новых производительных сил. Так как структурный характер изобилия и богатства коренится в социальной организации, то только полная перемена социальной организации и социальных отношений могла бы положить им начало. Вернемся ли мы когда-нибудь к изобилию за пределами рыночной экономики? Вместо изобилия мы имеем «потребление», форсируемое до бесконечности, родную сестру бедности. Именно социальная логика заставляет признать наличие у примитивных народов «первого» (и единственного) общества изобилия. Именно наша социальная логика обрекает нас на роскошную и зрелищную нищету».


Здесь есть много что добавить из своих личных наблюдений по поводу всеобщего невроза, прочно поразившего нашу постиндустриальную цивилизацию; невроза, корни которого простираются более, чем на пару сотен лет назад. В силу известных причин до нашей страны этот невроз потребительства докатился с запозданием, и если на западе он развивался постепенно, то на головы бывших советских граждан он обрушился настоящей лавиной. В детстве, в самом начале 90-х, когда мне было около 12 лет, я чувствовал необратимые перемены, но никак не мог сформулировать, почему они вызывают у меня опасения и подозрения, что что-то происходит не так. Понимание пришло чуть позже, когда я окончил школу, поступил в университет и волей судьбы получил работу, связанную с доступом в дома новых русских. Характер перемен стал более ясен, но пока еще я не слишком чувствовал на себе его влияния. Хуже стало, когда у меня появилась женщина, с которой я потом расстался, и после этого в течение многих лет знакомился с массой других девушек, пытаясь завязать долговременные отношения. Большинство попыток оканчивались неудачей ввиду явного несовпадения интересов, так как именно молодые женщины первыми пали жертвой пропаганды потребительского образа жизни, и я никак не мог нащупать в них хоть какую-то логику. Вначале меня преследовало ощущение, что большинство девушек просто сошли с ума и потеряли всякую ориентацию в социальном пространстве, однако позже, к своему стыду, я принял их правила игры и сам начал верить, что их желания имеют под собой убедительные основания. Я поддался и понемногу стал переосмысливать те ценности и установки, что получил в детстве вместе с другими советскими школьниками. Можно сказать, загипнотизированные нашептыванием масс-медиа сомнамбулы заразили и меня, водрузив мне на плечи гигантский валун вины и убежденности в своей никчемности. Позже я, конечно, стряхнул с себя этот морок и нашел в себе силы обнаружить правильный путь в ядовитых испарениях, чего нельзя сказать о моей бывшей невесте и прочих девицах, жизнь которых спустя годы потерпела полный крах. Этот факт, кстати, вызвал у меня достаточно положительных эмоций просто потому что вкупе с многим другим предварительно подтверждает правильность той жизненной модели, что выбрал я.

Характер заблуждений того первого потерянного поколения был очень наивен, как была наивна риторика и атмосфера того времени. Сейчас другие времена, но тот невроз, о котором идет речь, никуда не делся, но еще более усилился, и никакие заигрывания с консервативными силами эту ситуацию не исправят, так как они не более, чем химера, ярмарочный балаган для отвлечения почтенной публики, пока ей обчищают карманы.

Об этом можно говорить очень много и очень пространно, так что я напоследок ограничусь вот каким замечанием – вряд ли Салинс и Бодрийяр призывают повернуть колесо истории вспять и вернуться к «золотому веку», как могут заподозрить многие читатели. Скорее, это просто небольшая сноска к больничной карте нашего социума.

Показать полностью

О прозвищах алкоголя

Однажды я ехал к друзьям, на вечер, посвященный настольной игре "Виноделие", и от нечего делать придумывал, какими презрительными прозвищами я буду называть винную продукцию оппонентов. Получился неплохой список, но я подумал, если обратиться к коллективному разуму, его можно пополнить.


Пойло, бурда, кишкодер, кислятина, жижа, болотина, сивуха, бормотуха, вырвиглаз, дихлофос, щелок, отрава, паленка, окисел, квасцы, метилен, самогонка, шаталово, синька, бухло, дристогон, касторка, спотыкач, нашатырь, рвотное, пурген, солярка, отвар, бензин, ацетон, керосин, панкреатит, жабий кисель, моча, клистир, рыбья желчь, дурнота, почкомор, горлокрут, табуретовка, токсик, уреаплазма, гнилота, плесневая дурь, уксус, муть, бояра, стеклотер, карболка, жбо, клейстер, сифилис, фильтрат, купорос, стоматит, неглотайка, бодяга, зелье, морилка, тормозуха, тосол, самопал, доместос, урина, ссанина, липа, фуфло, отстой, изжога, чача, цыганский спирт, беляшка, жжонка, забериха, слезы Мичурина, сусло, чифирь, шмурдяк, брага, опохмелятор, огнетушитель, реактивы, ханка, жизняк, чернила, агдам, суррогат, клопомор, брандахлыст, тинктура, ректификат, менделеевка, ерофеич, льдинка, червивка, говеновка, денатурат, политура, анестезия, война в Ираке, ковид, пиночет, катастрофа, чукотский сидр, фальсификат, циолковский, куриная слепота, апперкот, поцелуй душмана

8

Хлеб выпекал спозаранку Гаврила, и шанежек сонмы...

Было дело, пробовал себя в сложнейшем, дико древнегреческом стихотворном размере, повергающем в ужас. Оказалось крайне сложным соблюсти и размер с ударениями, где надо, и языковую стилистику. Выкладываю на гуманнейший суд экспертов во всем, коими славится пикабу.


Вслед за беспечными днями вином напоенного лета,

Свирепо шагая по гибнущей тотчас траве,

Жестокосердный титан, что зимнею стужей зовется,

Плетью ледовой грозит замершим в страхе лесам.


Я ж не боюсь легиона морозов, ощеренных копьями мрака -

Укроюсь в объятьях жены златокудрой моей;

Вновь захлестнут с головой, опьянят нас июльские ночи,

Хмелем медовым согрев, засветло дремой скуют.

8

Поздний ребенок

Я стоял на остановке и терпеливо ожидал своего маршрутного такси, когда у обочины дороги остановился потрепанный "опель" с треснутым лобовым стеклом. Задняя дверь со скрежетом открылась, и оттуда со всей поспешностью, на которую только была способна, вылезла устрашающих размеров толстая женщина лет около сорока пяти. Сжимая в руках гору набитых до отказа авосек, она обежала вокруг машины и только уже собралась чуть ли не зубами открыть вторую заднюю дверь, как та распахнулась сама, отчего тетка едва не уронила часть поклажи на землю. Крошечная семилетняя девочка, ни дать ни взять дюймовочка с озабоченным острым личиком, легко и непринужденно выпрыгнула на асфальт и решительно зашагала по улице, прижимая к уху мобильный телефон. У девочки, видимо, был очень важный разговор, так как она не обращала никакого внимания на тетку, что едва за ней поспешала, стараясь одной рукой удержать авоськи, а другой подхватить волочившийся за девочкой поясок от пальто и приделать его на место. Наконец, ей удалось это сделать, так как дюймовочка внезапно остановилась, заставив свою спутницу налететь на нее сзади. Пока она стояла, женщина очень торопливо орудовала рукой, запихивая поясок в специальную петлю и все еще не решаясь поставить авоськи на землю. Наконец, девочка двинулась дальше. Не отрываясь от телефона, она достала из кармана маленький пакет сока и приникла к трубочке, а когда выпила все содержимое, бросила пакет на землю. Тетка тут же подбежала, подобрала пакет и стала растерянно вертеть головой, не зная, куда его девать. Девочка, заметив это, деловито махнула рукой - мол, айда за мной, и широкими шагами устремилась к расположенному неподалеку продуктовому магазину, напротив которого стояла урна. Тетка покорно засеменила ей вслед. Однако выкинуть пакет в урну не удалось - сильный порыв ветра выхватил его из рук у женщины и понес вдоль дороги. Та собралась уже было рвануть за ним, но девочка успела ухватить ее за рукав и указать головой в направлении дома. При этом упрямый поясок снова выпал из петельки и затрепетал на ветру. Тетка, как огромная встопорщенная сова, стала подкрадываться к нему, желая поймать, но девочка сорвалась с места, а ее мать так и ковыляла за ней, прихрамывая от тяжелых сумок и протягивая руку к пояску. Случайный трамвай, лязгая и сыпя огненными искрами, на какое-то время закрыл от меня странную парочку, а когда проехал - у дороги никого уж не было. Только катился куда-то вдаль скомканный пакетик от сока, да и тот скоро пропал.


P.S. История не вымышленная

Показать полностью
246

Ефранор

Меня зовут Ефранор, и, задыхаясь во тьме, я повторяю это имя раз за разом. Я цепляюсь за него, как за ненадежную нить, удерживающую над пропастью, но прежде, чем она оборвется, я в последний раз мысленно переживу историю своей долгой жизни и ее последних дней.


Ефранор в той местности, откуда я родом, означало «наслаждающийся». Мой отец был неудачливым эпирским крестьянином, и когда я родился, не желал для меня столь же безрадостной судьбы. Но что он мог дать кроме многообещающего имени? Я не отведал толком даже родительского тепла – отец и мать были убиты солдатами Пирра во время его вторжения в нашу Амбракию, когда мне едва стукнул год. Лучше бы они не пощадили и меня, тогда я не вырос бы рабом и разум мой не помутился от побоев и насилия. К шестнадцати годам меня стали одолевать темные мысли, а к восемнадцати я осознал, что ненавижу всех безмятежных и любимых созданий – маленьких детей. У них было то, чего жизнь лишила меня окончательно и бесповоротно, и размышления над этим разжигали во мне злобу, что не давала спать по ночам.


Я до сих пор помню первого ребенка, которого торопливо и неумело задушил в сумерках на окраине селения. Шестилетняя девочка с ожерельем из вишневых косточек на шее, чье тело было выброшено мной в густой кустарник. Украшение я припрятал отдельно, как символ неожиданно обрушившейся на меня власти и торжества. Я словно утолил терзавший меня голод и долго блуждал вдали от домов, переживая необычайный подъем духа.


Тело, обезображенное шакалами, нашли только спустя несколько дней и в народе решили, что причиной смерти стали хищники, которые тогда в изобилии жили рядом с людьми.


Со временем желание убивать вновь завладело всем моим существом, и я понял, что уже не остановлюсь. Но я был хитер и осторожен, как лиса. Я выбирался из своей лачуги, когда ночь только вступала в свои права, как мог быстро добирался до какой-нибудь соседней деревушки и бродил у жилищ на самой окраине в надежде подкараулить новую жертву. Редко, но мне удавалось это сделать, и тогда я трясся от вожделения и страха быть пойманным на месте страшного преступления. Впрочем, я не обманывался и знал, что однажды буду раскрыт и казнен на месте без всякого суда. К сожалению, я ошибался, и жизнь моя переменилась по-иному.


Как-то раз, возвращаясь домой после очередной неудачной охоты, я шагал по тропе через пустоши, торопясь поскорее преодолеть открытое пространство, где даже ночью можно быть замеченным внимательным наблюдателем. Внезапно впереди показался пугающий темный силуэт, слишком большой для фигуры человека, но и на дерево это было не похоже. Я замедлил шаг, стараясь разглядеть, что это такое, прежде чем подойду слишком близко, но никак не мог сфокусировать взгляд. Казалось, фигура слегка клубится, словно гигантский рой пчел, только происходило это в полной тишине. В тот момент, когда я передумал приближаться и стал пятиться назад, пятно в мгновение ока рассосалось в воздухе, а затем что-то швырнуло меня оземь, словно никчемную собачонку. Над собой я увидел устрашающего человека невероятного роста. Необычайно коренастый, он наступил мне на шею кожаным башмаком грубой выделки, да так, что мне едва удавалось дышать. Лица его во мгле я не различал, только призрачный свет глаз, и взгляд этот был столь страшен, что я забился и истошно захрипел, почти бессознательно взывая о пощаде.


«Теперь ты пойдешь со мной, псина» - эти слова сами собой вспыхивали прямо в голове, а затем мужчина нагнулся, ухватил меня ледяной ручищей за шею и поднял высоко над головой. Я не успел понять, что происходит, когда меня снова ударили о землю, да с такой силой, что на мгновение дух покинул меня. А когда я очнулся, то человеком уже не был и себе не принадлежал.


Теперь я стал шелудивым шакалом, прислужником того, кто сопровождает людей вот уже много сотен лет, бродя по свету у самой границы миров. Он всегда был по ту сторону, а вот я сновал туда-обратно, принося к его ногам один трофей за другим. Его добыча – доверчивые наивные дети, полные надежд и жизненной силы. Поэтому он и выбрал меня, детоубийцу, своим очередным прислужником, а что случилось с предыдущими, я никогда не задумывался. Мне было не до того, ведь раз за разом оказываться за всеми пределами было невероятно тяжело. Вряд ли можно хотя бы приблизительно описать то, что лежит там, куда я теперь был вхож. Представьте себе слоистые, словно застывающая лава, напластования черных времен, удушающих, тягучих, расползающихся в разные стороны. Разум словно попадал под тяжелый пресс тошнотворных галлюцинаций, оставляющих после себя одно лишь внутреннее опустошение.


Хозяин обитал в самом сердце странного взгорья, где в ядовито-желтых испарениях плавали верхушки однообразных валунов. Он всегда сидел на одном из таких камней и слегка покачивался, свирепо вглядываясь, что я приволок на этот раз. Этот демон всегда был голоден и бесконечно силен.


Когда я приносил ему очередного несчастного ребенка, он жадно хватал его и волок к плоской каменной плите, что заменяла ему разделочный стол. Мне хватило одного раза увидеть, что он делает с жертвами, чтобы никогда не оборачиваться. Но от звуков было не спрятаться, и как бы я ни прижимал уши, я всегда слышал утробное урчание и хруст ломаемых костей позади себя.

Место его неистового пиршества всегда было обильно залито пузырящейся черной кровью, а останки он скидывал в глубокую расщелину неподалеку.


Сам я глодал обычную падаль этого мира, все, что находил во время своих блужданий. Я не боялся умереть от голода или чего-то еще, но пустой желудок терзал меня, как всякую другую тварь. Хозяин подарил мне вечную жизнь, но вместе с тем поселил во мне такой страх перед смертью, что я не мог оставить его, и вынужден был повиноваться любым приказам. Впрочем, они всегда звучали одинаково кратко: «Еще. Принеси еще».


Мы были вместе долгие годы – за это время сменилось немало эпох, люди изобрели множество непонятных мне вещей, они добрались даже до неба, но до сих пор так и не обнаружили зло у себя под боком.


Удивительно, но будучи фамилиаром демонического создания, я не получал никакого удовольствия от своей службы. Превращенный в шакала, я перестал жаждать детских страданий, и душа моя стала пуста. К тем, на кого я охотился, я не испытывал ничего, кроме равнодушия, и из чувств мне остался ведом только ужас перед ямой с фрагментами искалеченных тел. Казалось, так будет всегда, но постепенно внутри стало прорастать зерно странной горечи. Едва уловимые, смутные ощущения иногда заставляли прислушаться к себе, но всегда быстро таяли. Однажды я поймал себя на том, что жду того часа, когда ненадолго останусь наедине с собой и буду тщательно вглядываться во тьму внутри в надежде хотя бы краешком глаза узреть слабый огонек.


Бродя по свету в то время, когда небо над головой уже вовсю расчерчивали железные птицы, мы ненадолго обосновались на краю мексиканской пустыни, вблизи от нескольких вымирающих поселений. Мой повелитель не любил пересекать черту между мирами, но всегда обретался так близко к этой тонкой границе, что отлично чувствовал неистовый шум новой человеческой цивилизации. Все механическое раздражало его, как навязчивое зловоние, так что он предпочитал глухие и безлюдные места. В этом я весьма походил на него, находя для себя слишком непривычной теперешнюю реальность.


В тех пустошах хозяин позволил мне обращаться в хромого обессиленного старика. Причина была проста: местные жители держали множество собак, которые в гораздо меньшей степени реагировали на уродливого человека, нежели на облезлую тварь с резким запахом падали. Я поселился в брошенной хижине на отшибе и время от времени совершал вылазки, исследуя, где и чем можно поживиться.


Так прошло несколько недель, в течение которых я так и не смог раздобыть ни одного ребенка. Мой мучитель терзался своим неутолимым голодом и его ярость, подобно пламени, опаляла меня оттуда, из мглы, не давая ни минуты безмятежности. Без сна и отдыха я тщетно бродил по пыльным дорогам, всматриваясь в окна каждого домишки, что попадался на пути. Усталость все тяжелее давила на плечи, так что однажды я вернулся в свое убогое жилище и просто сидел на пороге, глядя на то, как порывистый ветер гонит на север клубки перекати-поля. Возможно, в таком оцепенении я провел бы несколько суток, если бы меня не привел в чувство детский голос за спиной. От неожиданности я едва не бросился на землю, чтобы шакалом умчаться прочь.


Девочка, что меня напугала, выглядела очень смущенной. Она стояла у самых зарослей кустарника, сжимая в руке небольшой сверток.


- Простите меня, пожалуйста, - сказала она на испанском. – Я думала, вас нет дома.


- Подойди ближе, - я был взволнован. - Откуда ты здесь?


- Я живу к северо-западу, у старого русла. Я несколько раз видела вас на дороге. Бабушка говорит, что вы брухо, который пришел сюда с другой стороны пустыни. Она говорит, вы живете уже триста лет, и вас надо обходить стороной. Но я ей не верю. Я знаю, кто вы, и принесла вам кое-что.


После этих слов девочка подошла ближе, и я смог разглядеть ее получше. Будь я снова проклят, у нее на шее висело плохонькое ожерелье из вишневых косточек! В моей памяти события, лица и дни давно уже слились в одну неясную серую массу, но это украшение и все, что с ним было связано, я помнил так же отчетливо, как и в ночь своего первого убийства. Я много раз мысленно возвращался к нему, гадая, ступил бы я снова на тот путь, что превратил меня в ничтожную тварь с подлой и черной душонкой.


Нахлынувшие воспоминания оглушили меня, и я ничего не видел и не слышал, а когда очнулся, девочки рядом уже не было. Только у ног лежал кусок старой овечьей кожи, а в нем сложенное вчетверо письмо.


Несмотря на свой почтенный возраст, читал я плохо – когда ты шакал, странствующий по свету за тварью из другого мира, тебе некогда и незачем учить грамоту каждой страны на своем пути. Но испанский знал сносно, все же большая часть скитаний прошла в Старом Свете.


В записке было вот что:


«Дорогой Санта! Бабушка говорила, что тебя не существует, но я всегда верила, что ты есть. И вот ты переехал жить в наши края. Я сразу узнала тебя, хотя на картинках ты другой. Ты так устало ходишь, потому что разносишь подарки всем детям на свете! Только наверное не успеваешь, ведь я еще ни разу ничего не получила. Но я конечно не обижаюсь.


Мне очень стыдно за это письмо, но я подумала, ты очень добрый, и еще живешь близко-близко. И тебе будет совсем не сложно заглянуть ко мне в сегодняшнюю новогоднюю ночь и положить хоть что-нибудь в носок. Я вывешу его за окно, чтобы не пришлось влезать через трубу, ведь ты уже такой старенький. Обещаю, что больше никогда не буду просить тебя ни о чем.


Мы живем в маленьком доме с черепичной крышей прямо за старыми гончарными мастерскими. Ты несколько раз ходил мимо и знаешь, где они находятся. Я буду очень-очень ждать.


Микаэла»


В отупении я продолжал смотреть на неровные буквы даже после того, как дочитал последнюю строчку. Я и не догадывался, что именно этой зимней ночью один год сменит другой – здешние нищие крестьяне не утруждали себя праздничными украшениями.


Как могло произойти, что меня, пожирателя трупов и охотника за невинными душами, приняли за того, кто призван приносить радость и волшебство? Что такое разглядела во мне эта девочка, так невыносимо похожая на ту маленькую гречанку, с которой началось мое падение в бездну?

Я бы мог еще долго задаваться этими вопросами, если бы не зов хозяина, столь злобный, что я шакалом стремглав бросился к нему, дрожа всем своим тщедушным телом.


«Что случилось, тварь? Почему ты не принес ее мне прямо сейчас?» - ревел в моей голове демон, буравя меня глазами, что почти полностью утонули в грозно насупленных бровях. – «Ступай и приволоки девчонку, или я возьму тебя самого».


- Я дождусь ночи, - набравшись смелости, завизжал я своим шакальим голосом, ползая на брюхе в едкой грязи преисподней, - я принесу ее ночью!


- Будь скор, как никогда, отродье, - зашипел хозяин. – Я голоден.


Все еще продолжая повизгивать, я поскорее протиснулся обратно в привычный мир, и кубарем покатился по дороге в сторону разрушенной гончарни. В голове бешено мелькали обрывки мыслей. Что со мной? Почему я не смогу навредить Микаэле? И что теперь делать?


Над пустыней уже занялись сумерки, и времени у меня оставалось мало. Я не имел никакого представления, как действовать дальше, и просто трусил по дороге, время от времени принюхиваясь, чтобы еще раз ощутить слабый запах девочки, все еще витавший в воздухе.


Когда я добрался до ее домика, растерянность овладела мной до такой степени, что я не сразу понял – меня ждут. Пожилая женщина с глазами чернее сажи сидела в старом кресле у входа в дом, положа руки на колени. Вокруг нее на покосившихся столбах были развешаны десятки странных предметов – коровьи черепа, украшенные желтой и белой глазурью, вытянутые тыквы-горлянки, пучки перьев, сморщенные трупики грызунов и еще какая-то дрянь, неразличимая в темноте.


- Микаэла у себя в постели, и ты не войдешь к ней, - сказала старуха, глядя куда-то поверх моей головы.


Я невольно попятился и настороженно присел на задние лапы. Раньше мне не приходилось иметь дело с ведьмами, и я не знал, на что способна бабушка Микаэлы, которая, верно, сразу углядела во мне не просто чудаковатого отшельника.


- Я не стану разговаривать с шакалом. Я видела тебя другим. Микаэла видела тебя другим. Покажи себя или убирайся туда, откуда приполз. У меня хватит сил переломить твой поганый хребет.


После недолгих колебаний я замотал головой, закрутился, перекувырнулся и поднялся из пыли в более приятном мне обличье.


- Меня зовут Паола. Как звали тебя, когда ты был человеком?


- Ефр… Ефранор, - за сотни лет я отвык от своего имени. Паола источала мощь и уверенность, но не такие, как у хозяина. В ней было что-то другой природы, но мне не удавалось сконцентрироваться на этом.


- Я чувствую, ты много жил и пришел издалека. От тебя так и несет старыми, очень старыми временами. И ты здесь не один. Кто-то прислал тебя. И ждет там, во тьме.


Лгать не было смысла, и я рассказал все, гадая, к чему это приведет. Сразу несколько страхов терзали меня. Перед старухой я был слаб, перед хозяином еще слабее, а сопротивляться желанию спасти девочку был вообще не способен. Во мне что-то окончательно надломилось, я был совершенно раздавлен и сел на корточки, уронив лицо на руки.


- Ты совершил много зла, и прощения тебе нет, - спокойно сказала Паола. – Но напоследок ты можешь  сделать свою жизнь, столь же долгую, сколь и жалкую, менее бессмысленной. А потом ты сгинешь в забвении, но это лучший удел, чем до скончания рода людского прислуживать чудовищу. Ты отдашь себя вместо Микаэлы.


Отчаяние достигло такой степени, что, повалившись на землю, я зарыдал.


- Я не смогу… не смогу вынести этот ужас…


- Встань, и пойдем со мной, Ефранор. Меньше чем через два часа старый год уйдет – отправим вместе с ним и твои страхи.


Усадив меня у одного из столбов, ведьма раздула угли под уличной печью и принесла из дома старый жестяной кофейник, куда насыпала каких-то мелких плодов. Поставив его на огонь, она снова скрылась внутри хижины, и появилась только, когда от нагретого сосуда пошел пар. Аромат вишни… я смутно помнил его еще с тех лет, когда рабом трудился в саду зажиточного римлянина.


- Заползай в круг, - скомандовала старуха, - у нас мало времени.


Я покорно заполз внутрь кольца, выложенного из белых камней, и ждал, что будет дальше.

Паола приблизилась ко мне, в одной руке она держала небольшую плошку с варевом, в другой – будто бы комок серой глины.


- Есть нечто, ни зверь, ни растение, но живое. Оно прячется под землей и выходит только для того, чтобы дать кому-нибудь из нас непростой дар. Демоны боятся и ненавидят его, но и люди прокляли это создание. Ты принесешь его хозяину, но сначала мы кое-что сделаем.


Ведьма заставила меня разжевать и проглотить землистый ком, а затем я выпил вишневого отвара, ощущая, как от него по всему телу разливается благодатное тепло.


- Теперь сиди и слушай.


Паола бросила что-то на угли, и по земле побежали огненные сполохи. В ее руках оказался небольшой плоский барабан и пучок кожаных шнурков. К каждому был привязан коготь какого-то животного, и когда старуха стала размеренно бить шнурками в барабан, я услыхал мелодичный грохот, который можно было разбить на отдельные стуки коготков о туго натянутую кожу. Так продолжалось около получаса, пока я не заметил, что камни вокруг меня стали наливаться белизной. В голове помутилось, и в этот момент Паола запела. Ее нелепый голос рассмешил меня, и я глупо хихикнул, приподнявшись. Все вокруг забавляло и удивляло одновременно, и я ненадолго отвлекся, а потом Паола позвала меня и сказала смотреть на календарь.


- Какой календарь? – я скорчил ей рожицу, но потом обнаружил, что каменное кольцо превратилось в огромный глиняный круг, разбитый на деления. На каждом из них красовалось свирепое лицо спящего божка, и только один не спал и пристально смотрел на меня, раздувая щеки.


- Дай ему свой страх, пока он не уснул. Накорми его. – раздавался откуда-то голос Паолы.


- Страх? У меня есть страх? – я принялся паясничать и ощупывать себя, пока рука моя не наткнулась на холодное жабье тело, прильнувшее к месту, где когда-то билось сердце. Божок нетерпеливо распахнул рот, ни дать, ни взять, горлышко кувшина.


- Поторопись, - прикрикнула Паола, и я засунул мерзкое животное в глиняное жерло. Индейский бог тотчас сжал губы, насупился и спустя несколько мгновений закрыл глаза. Календарь со скрипом повернулся по часовой стрелке, и где-то очень далеко несколько раз грохнуло.

Ведьма тотчас же прекратила петь и вывела меня из кольца. Я был переполнен энергией, смелостью, жаждой действий. Внутри будто полыхал, струился жидкий огонь.


- В тебе бурлит жизнь, неистовая, горячая, точно такая, какой она бывает в любом ребенке. Для демона, Ефранор, ты подобен сочной вишне, что вот-вот лопнет от сока. Но внутри каждой вишни есть смертельный яд. Накорми им хозяина. Ты сам поймешь, как.


Я действительно знал, что делать. Уже через мгновение ока я шакалом выскочил со двора и помчался по дороге, вздымая из-под лап светящуюся пыль. Я и сам источал сияние, которым, казалось, мог бы сжечь весь мир.


На высоком пригорке я обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на старуху. Ее домик был уже далеко, но я мог поклясться, что возле печи стояла Микаэла и пристально глядела мне вслед.


Этой ночью чужой мир поглотил меня с особенно сильным всплеском. Увидев, что я ничего не принес, хозяин пришел в такую ярость, что из его пасти поползли вниз черные полосы слюны. Впервые я увидел его в истинном обличье – десятки безумных выпученных глаз, что вращались над разверзнутым провалом, где за тысячами изогнутых длинных зубов виднелась беспокойно ворочающаяся темно-красная глотка…


- Ты посмел сожрать ее сам, червь! Ты набит ее плотью и ее духом, я чую это!


Он схватил меня своими невероятно длинными, паучьими лапами, притянул к себе и стал вгрызаться в мое брыкающееся тело. Боли я не чувствовал, но все вокруг стало чернеть, и моя душа с нарастающей скоростью ухнула куда-то вниз. Вместе с этим словно миллионы воплей разорвали тишину преисподней – демон зашатался вместе со мной, и уже угасая, я ощутил, что мы с ним валимся в расщелину, чтобы с головой уйти в трясину из человеческих останков. Они давно уже образовали отвратительное болото, которое теперь стало нашей с хозяином могилой.

Медленно скользя вниз, к самому дну этой топи, я распадаюсь, таю, но все еще могу повторять свое имя – Ефранор, Ефранор...



Еще раз отмечу: рассказ написан для ноябрьского конкурса КрипиСтори

Показать полностью
271

Один джентльмен с побережья

Один джентльмен с побережья как-то раз наступил на корабельный гвоздь, а после этого зачем-то отправился в джунгли; там его правая нога загнила, и началась у джентльмена самая страшная гангрена, которую только свет видывал. Пошел бедняга к индейскому шаману, тот посмотрел внимательно на черную ногу, понюхал ее через деревянную трубку, да и говорит – надо, мол, ногу отрезать, но не всю, а только половину, а другую, значится, можно оставить. Джентльмен подумал, да и согласился, делать-то нечего; хоть и неприятно на такую операцию соглашаться, но жить хочется.


Шаман времени терять не стал, пошел в низину и нарвал там каких-то зловонных лиан, изорвал их в клочья и сварил в котле, и тот отвар дал пациенту. Пациент только три глотка сделал, сразу ухнул и сознание потерял. Тут ему индейцы больную ногу и оттяпали, тем самым топором, который они у мистера Койманса украли. Хороший, кстати топор был, его ботаник у одного заезжего голландца на редкие растения обменял, но речь сейчас не о том.

Отрубленную ногу шаман сжег на костре, а пепел высыпал на свою грядку с бататами, чего добру пропадать.


Очнулся наш джентльмен на следующее утро, поохал над горькой своей судьбой, а затем отправился обратно, к океану. Тамошние умельцы выстругали ему деревянный протез, такой же, как у самого Кидда, говорят был, хотя вот один кабатчик заявил, что Кидд не был одноногим, но никто ему не верил, кабатчикам вообще верить нельзя.


В общем, стал джентльмен с протезом ходить, поскрипывать. И все бы хорошо, если бы не древоточцы, которым деревянная нога очень приглянулась; не успел горемыка опомниться, как они в его протезе завелись, и весь его изнутри выели, осталась одна только негодная труха. Так и денег никаких не хватит, протезы-то выстругивать. А металлический никто делать не взялся, очень уж это дело ответственное, тут нужно в большой город ехать, в Лиму.


А тут шаман на побережье объявился, свои гадкие зелья на продажу принес. Прознал про беду своего пациента и говорит – знаю, мол, один вариант, но опасный. Есть, значится, у подножия одной горы пещера, а в пещере той вход в нижний мир, где духи живут. Там, у этих духов, можно новую ногу раздобыть, не хуже прежней, а заодно и ему, шаману, кое-что очень нужное достать.

Одолели джентльмена сомнения, – уж больно рисковое предприятие ему предложил этот старый индейский пройдоха. Но, с другой стороны, ногу-то вернуть ой как хочется. В конце концов, согласился. Бог с тобой, говорит, рассказывай про свою пещеру.


Снова пошел шаман в низину, набрал трав и каких-то лягушек, приготовил из этого жуткое варево и дал джентльмену. Тот даже и пробовать не стал, только пар вдохнул и опять лежит бездыханный. Точнее, тело лежит, а сам джентльмен из него чудесным образом вышел, и пошел, прозрачный, к пещере, про которую шаман рассказывал.


Забрался внутрь, видит, действительно, вход в нижний мир. И никто его не охраняет, кому этот нижний мир нужен-то, ни один дурак из индейцев туда не полезет, а белые и вовсе, потому что там ни золота, ни серебра, ни каменьев каких. Одни только духи, зловредные, гадкие и кровожадные.


Итак, сделал джентльмен лицо пострашнее, чтобы на духа походить, и идет себе по улице. А там жизнь, как у нас, только на деревьях вместо плодов растет всякая жуть, типа дохлых мышей, по дорогам всадники на хромых курах разъезжают, да дома все похожи на груды мусора.

Долго ли, коротко ли, вышел джентльмен к рынку, к мясной лавке. А там чего только нет, и особенно много всякой человечины. Тут тебе и ноги на любой фасон, и руки, и внутренние органы на любой вкус, только голов почему-то не видно.


Подобрал себе джентльмен ногу по размеру, а денег-то и нет у него. Надо сказать, в нижнем мире они особенные, не такие, как у нас, и похожи на какие-то дрянные комки, то ли серой глины, то ли чьего-то липкого гнусного помета.


Делать нечего, пошел джентльмен искать себе работу. Идет, а сам думает – вот так дела, это ж в каком кошмарном сне может привидеться, что достопочтенный корабельщик станет трудиться среди духов.


Работа между тем нашлась очень скоро – взяли нашего бедолагу счетоводом. Духи, они ведь все любят пересчитывать, от личинок до дальних планет, но до космоса из нижнего мира далековато, поэтому стал джентльмен считать личинок, которые в деревьях подземных обитают. Считает, и на бумажку записывает.


Семь дней считал он этих короедов, а на восьмой получил зарплату, целый куль, значится, того самого помета. Пришел снова на рынок, сначала купил кое-что для шамана, чтобы больше об этом не думать, а затем отправился ногу выбирать. А там, о ужас, ног почти и не осталось, одни только левые лежат, две штуки, причем одна, стыдно сказать, негритянская, черная, как уголь. Такую ногу к белому туловищу не приставишь, это будет безобразие какое-то, а не тело.

Не возвращаться же с пустыми руками, приобрел себе джентльмен единственную белую ногу, хоть и левую. Нога эта, кстати, выглядела довольно прилично, видно было, что прежний владелец о ней неплохо заботился. Важный, видать, был господин.


Только этой мыслью джентльмен себя и утешал, пока держал путь обратно.


Вернулся он в свое одноногое тело, и сразу в сознание пришел. А рядом шаман стоит, держит в одной руке добытую ногу, в другой узелок со своими поручениями, и смеется.


Разозлился наш джентльмен. Ты, говорит, дурень старый, не ржи, как лошадь, а делай свое шаманское дело, так как просьбу я твою выполнил и ради нее три лишних дня личинок подсчитывал.


Положил шаман джентльмена на лавку, приставил чужую ногу к его телу, дунул на это место своим смрадным табачищем, и приросла нога, как влитая.


Пришлось, правда, несколько недель к ней привыкать, вы попробуйте с двумя левыми ногами по джунглям полазить, сразу поймете, почему. Но со временем все у джентльмена наладилось. Он даже женился и детишек завел, купил небольшое каботажное судно и разъезжал на нем до Лимы и обратно, возил на продажу смолу и древесину.


Приедет, бывало, в Лиму, зайдет в какой-нибудь кабак, а про него уж все наслышаны и наперебой просят: покажи, мол, ноги свои левые. Наш джентльмен, он не вредный, и покажет, и историю свою расскажет, да в таких красках, что все только ахнут.


Очень часто его через это и вином, и пивом бесплатно угощали. В общем, судьба к нему оказалась благосклонной, а значит, и мы не будем отчаиваться, коли с нами что нехорошее произойдет.

Показать полностью
5

Мистер Картер на своей плантации

Раз многим понравилась сказка про джентльмена с побережья, я, пожалуй, выложу все тексты, которые писал в таком духе (и возможно, напишу что-то новое). Они были придуманы очень давно, сегодня я покажу первый из них, созданный еще в 2008 году. Он довольно короткий и маловразумительный, и наверное требует концовки, но на тот момент я не планировал продолжать этот литературный эксперимент, поэтому одним наброском рассказа и ограничился.


Мистер Картер на своей плантации


Мистер Картер всегда мечтал обменять всю неопределенность и непредсказуемость своей жизни на что-нибудь гораздо более ценное – например шестнадцать фунтов свечного воска или хотя бы один маньчжурский орех, про который он когда-то прочитал в книге воспоминаний сэра Гумбольдта. Особенно сильно терзало его это желание, когда девушка, которой он захотел посвятить всю свою дальнейшую жизнь, оказалась беглым каторжником Сэмюэлем Баркинсоном, тридцати восьми лет от роду, который скрывался от правосудия под личиной торговкой фиалками и исполнял свою роль так талантливо, что вскоре у него даже отпала надобность брить щетину на лице.


Стремясь прочь от бурь, могущих быть в дальнейшем, мистер Картер продал свою холостяцкую квартиру соседскому лавочнику, сел на пароход, следующий до Каракаса и в течение восьми недель избавлялся от прошлого, главным образом с помощью первого помощника капитана, который имел красный нос и огромное сердце (и не менее огромные запасы бальзама для всех душевных ран).


Прибыв в Каракас, наш герой немедленно вложил все свои средства в одну отдаленную плантацию какао, а на оставшиеся деньги приобрел новую шляпу, ботинки и одноглазую лошадь. Казалось бы, жизнь фермера должна быть заунывной рутиной, да вот только мистеру Картеру опять не повезло, так как все шесть индейцев, работающих на его плантации, вытворяли разные странные штуки. То один из них превращался в дирижабль, а остальные удерживали его, опутав веревками, то другой ходил по небу вниз головой и никак не мог спуститься вниз, а бывало и такое, что все шестеро вдруг застывали на одном месте на два-три дня с лицами, исказившимися от дикого хохота. Подозревая их в употреблении всех этих индейских штучек, мистер Картер отправился за советом к одному старому индейцу-информатору, что на протяжении многих лет дурил заезжих антропологов. Индеец был в стельку пьян и валялся в своей покосившейся хибаре, снаружи виднелись только его подергивающиеся во сне ноги. Так мистер Картер и ушел ни с чем. Не помог ему и католический священник, хотя терпеливо выслушал и даже не поленился призвать божье благословение на ферму Картера, которое не снизошло туда и доныне, хотя мистер Картер очень надеялся на это, будучи больше верующим, чем неверующим.


Индейцы продолжали свои выходки, а в сердце нашего героя поселилась странная горькая печаль. «Где те холмы и те долины?..» - мелькала в его голове одна и та же строчка из не очень известного стихотворения. Плантация становилась все больше неухоженной, индейцы все более сонными, а их хозяин все более печальным. Разруха достигла своего апогея, когда индейцы закопали себя под деревьями и питались лишь тем, что могли поймать высунутыми в щель клювами. То, что раньше мистеру Картеру казалось неопределенностью, было на самом деле безобидными и временными неприятностями. Теперь же, когда прошлое покоилось на дне зеленых бутылей, настоящее чирикало из-под земли, а будущее с ожесточением боролось за свое существование, Картеру подумалось, что Сэмюэль Баркинсон был не такой уж плохой невестой.


Пронзительным июньским вечером он вскарабкался на холм и посмотрел в сторону моря, по которому неторопливо бродили огоньки каботажных судов. Ему нестерпимо хотелось подкинуть вверх на ладони медную монету, но в кармане был только гнутый гвоздь. Погода располагала к долгому пути домой.

Показать полностью

Мистер Р

Еще одна короткая история из странного цикла про индейцев (тоже на тот момент неуверенная проба пера)


Мистер Р.


Мистер Р. проживал в небольшой лачуге на окраине сырого тропического леса и очень любил приложиться к бутылке. Однажды он перебрал так сильно, что забыл запереть дверь на ночь, и когда на джунгли опустилась кромешная тьма, к мистеру Р. пришли лесные духи, косматые, вонючие и безобразные. Они сгрудились вокруг его топчана, потом расстегнули его толстый живот, как сумку и вытащили наружу печень и легкие. Однако, нужно было положить туда что-то такое, чтобы хозяин не заметил пропажи. Один дух нашел в своем кармане бразильский орех, а другой сбегал до ближайшего пруда и вернулся с несколькими гроздьями осклизлой лягушачьей икры. Эти предметы духи и вложили в спящего джентльмена вместо украденных органов, а печень и легкие унесли в самую чащу, поджарили на углях и в полной тишине сожрали.

Проснувшись на следующее утро, обобранный джентльмен отметил в своем теле необычайную легкость: дышалось отчего-то свободно, а в том месте, где раньше ощущалась тяжесть, теперь была приятная пустота. Иногда, правда, в груди подозрительно булькало, а на языке возникал странный ореховый привкус. Но главное, мистера Р. больше не прельщал алкоголь ни в каком его виде, зато его потянуло на молоко, которое он поглощал теперь литрами.

К сожалению, радоваться своим необычным ощущениям нашему герою пришлось недолго. Через несколько месяцев он, пытаясь добраться до гнезда диких пчел, упал с высокого дерева, сломал шею и умер. Индейцы взгромоздили его тучное тело на носилки, отнесли в миссию и под руководством священника похоронили на отшибе, как бывшего пьяницу, дебошира и богохульника.

В сырой влажной почве бразильский орех треснул, пророс сквозь плоть мертвеца, и уже через год прямо из могилы мистера Р. торчало толстое ореховое дерево. Однажды один индеец, проходя мимо, услышал, что под серой гладкой корой что-то шуршит и скребется; тогда он принес из дома топор и с размаху ударил по тому месту на стволе. Из образовавшейся огромной щели на индейца хлынули зеленые бугристые жабы, и было их так много, что он даже упал навзничь и думал, что пришел его последний час. Но жабы, не обратив никакого внимания на бедолагу, расползлись по лесу и исчезли бесследно.

Лесных духов тоже никто больше не видел. С тех пор, как собиратели каучука стали забираться все дальше вглубь джунглей, они ушли куда-то далеко в горы, прихватив с собой транзисторный приемник из лагеря лесорубов. Поэтому иногда у подножья гор можно услышать отдаленную музыку; значит, духи не так далеко и стоит покрепче запереть все двери.

Показать полностью
16

Дюймовочка мистера Койманса

Недалеко от уже упомянутой нами миссии обитал другой джентльмен, ботаник, страдающий крайней формой ипохондрии и подверженный всем известным видам депрессии. Отправляясь в джунгли, он брал длинную бечевку, один ее конец привязывал к собственным штанам, а другой – к входной двери, и таким образом всегда находил дорогу обратно, даже если удалялся от дома на целых триста метров, что для сего джентльмена было весьма значительным расстоянием. Бродя по кругу, как козел на веревке, он, тем не менее, умудрился собрать довольно значительную коллекцию растений, поскольку тропики есть тропики.


Индейцы относились к нему не без жалости, и однажды, когда ботаник подарил им целых девять стеклянных бутылок, они решили отблагодарить горемыку, тем более, что возвращаясь в свой стан, самым бессовестным образом украли у него топор.


Через несколько дней мистер Койманс (так звали ботаника), находясь в лесу, почувствовал, как кто-то дергает за веревку, несомненно, подавая сигналы. Закинув за спину корзину с травой, он поспешил назад, и, подойдя к дому, увидел индейского шамана, который сидел на его стуле и внимательно глядел на небо сквозь губную гармошку.


Шаман принес ему огромный желудь и знаками объяснил, что его нужно посадить в землю и поливать один раз в сутки, приблизительно после обеда, но можно и ближе к вечеру, а также ничего страшного не произойдет, если поливать ночью или на рассвете. Мистер Койманс тщательно записал химическим карандашом все эти противоречивые рекомендации и вознаградил индейца отличным шейным платком, который тот величественно накинул на спину и удалился прочь.


Посаженный желудь вместо того, чтобы прорастать, стал увеличиваться в размерах и через несколько недель разбух до размеров апельсина. Ботаник аккуратно обливал его водой из лейки, измеряя каждый день в трех направлениях и занося изменения в толстый ученый блокнот.


Однажды утром он, как всегда, ушел в джунгли, а к полудню вдруг почувствовал, что кто-то опять подает ему веревочные сигналы.


Видимо, опять шаман, подумал Койманс, но ошибся, поскольку около его дома никого не было. Опорожнив корзину с растениями, ботаник собрался было двинуться обратно в лес, но тут его внимание привлек совершенно чудесный детский смех. Заглянув за угол, он обомлел – в желуде зияла внушительная дыра, а рядом сидела маленькая златовласая девочка размером со спичечный коробок и своими небесно-голубыми глазками глядела на ошеломленного джентльмена.


- Провалиться мне прямо в ад, настоящая Дюймовочка! – воскликнул тот и даже перекрестился, хотя верующим никогда не был, - вот так дела!


Так у мистера Койманса появилась настоящая дочка, одним махом избавившая его от угнетающих мыслей и круглосуточно скверного настроения. Теперь он брал ее с собой в джунгли, посадив в корзину, и целыми днями слушал ее заливистый смех.


Однажды она выбралась из корзины, погналась за огромной лиловой бабочкой и, по всей видимости, заблудилась, так как стала жалобно звать отца на помощь. Койманс, отбросив в сторону пинцет и увеличительное стекло, с такой силой рванулся к ней, что натянувшаяся веревка в буквальном смысле слова оставила его без штанов, ибо они лопнули по всем швам, явив взору белоснежное, в красный горошек, исподнее. В таком виде незадачливый папаша, гремя башмаками, выбрался на лужайку, где увидел свою дюймовочку, сидящую на маленьком дубке, вокруг которого, басовито жужжа, наворачивали круги огромные майские жуки.


- Прочь! Прочь, мерзавцы! Это не та сказка! - закричал мистер Койманс, нервно размахивая руками, посадил дочь на плечо и вернулся к штанам, которые не без усилий починил с помощью английской булавки и куска бечевки, дабы вернуть себе благопристойный вид.


С тех пор он перестал бояться больших расстояний и вместе с дочерью уходил все дальше и дальше в лес. Однажды они так и не вернулись к своей хижине, но никто не отправился их разыскивать, ибо ходили слухи, что они добрались до побережья, во всяком случае так утверждал почтальон. Время показало, что он был прав, ибо через полгода в миссию пришло письмо из Италии, в котором мистер Койманс сообщил, что вместе с дочерью осматривает Помпеи, и в Новый Свет возвращаться в ближайшие несколько лет не намерен, посему просит отослать ему все коллекции и дневники, лежащие в заброшенной хижине. К письму прилагалась некоторая сумма денег для индейцев, на которые те купили себе три дорогих костюма-тройки, и по очереди одевали их на себя, подражая пастору, в целом, раздраженному таким оборотом дел.


Спустя много лет в миссии приземлился одномоторный самолет, из которого вылезла очень красивая миниатюрная женщина в куртке пилота. Шаман, совсем уже одряхлевший, несомненно, узнал ее, так как немедленно потребовал еще десять долларов и банку керосина, и, получив желаемое, равнодушно удалился. Женщина же, поднявшись на склон горы, подбросила в воздух горсть чего-то бурого, и налетевший ветер старательно разметал это над всеми окрестностями.


Всего мистер Койманс заплатил за свое родительское счастье сто пятьдесят три доллара и двадцать три цента, девять бутылок, один топор, один шейный платок и одну банку керосина. Да, и конечно же, не стоит забывать про испорченные штаны.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!