waterhollow
На Пикабу
поставил 0 плюсов и 1 минус
проголосовал за 0 редактирований

Сообщества:

2018 рейтинг 40 подписчиков 260 комментариев 40 постов 11 в горячем
271

Один джентльмен с побережья

Один джентльмен с побережья как-то раз наступил на корабельный гвоздь, а после этого зачем-то отправился в джунгли; там его правая нога загнила, и началась у джентльмена самая страшная гангрена, которую только свет видывал. Пошел бедняга к индейскому шаману, тот посмотрел внимательно на черную ногу, понюхал ее через деревянную трубку, да и говорит – надо, мол, ногу отрезать, но не всю, а только половину, а другую, значится, можно оставить. Джентльмен подумал, да и согласился, делать-то нечего; хоть и неприятно на такую операцию соглашаться, но жить хочется.


Шаман времени терять не стал, пошел в низину и нарвал там каких-то зловонных лиан, изорвал их в клочья и сварил в котле, и тот отвар дал пациенту. Пациент только три глотка сделал, сразу ухнул и сознание потерял. Тут ему индейцы больную ногу и оттяпали, тем самым топором, который они у мистера Койманса украли. Хороший, кстати топор был, его ботаник у одного заезжего голландца на редкие растения обменял, но речь сейчас не о том.

Отрубленную ногу шаман сжег на костре, а пепел высыпал на свою грядку с бататами, чего добру пропадать.


Очнулся наш джентльмен на следующее утро, поохал над горькой своей судьбой, а затем отправился обратно, к океану. Тамошние умельцы выстругали ему деревянный протез, такой же, как у самого Кидда, говорят был, хотя вот один кабатчик заявил, что Кидд не был одноногим, но никто ему не верил, кабатчикам вообще верить нельзя.


В общем, стал джентльмен с протезом ходить, поскрипывать. И все бы хорошо, если бы не древоточцы, которым деревянная нога очень приглянулась; не успел горемыка опомниться, как они в его протезе завелись, и весь его изнутри выели, осталась одна только негодная труха. Так и денег никаких не хватит, протезы-то выстругивать. А металлический никто делать не взялся, очень уж это дело ответственное, тут нужно в большой город ехать, в Лиму.


А тут шаман на побережье объявился, свои гадкие зелья на продажу принес. Прознал про беду своего пациента и говорит – знаю, мол, один вариант, но опасный. Есть, значится, у подножия одной горы пещера, а в пещере той вход в нижний мир, где духи живут. Там, у этих духов, можно новую ногу раздобыть, не хуже прежней, а заодно и ему, шаману, кое-что очень нужное достать.

Одолели джентльмена сомнения, – уж больно рисковое предприятие ему предложил этот старый индейский пройдоха. Но, с другой стороны, ногу-то вернуть ой как хочется. В конце концов, согласился. Бог с тобой, говорит, рассказывай про свою пещеру.


Снова пошел шаман в низину, набрал трав и каких-то лягушек, приготовил из этого жуткое варево и дал джентльмену. Тот даже и пробовать не стал, только пар вдохнул и опять лежит бездыханный. Точнее, тело лежит, а сам джентльмен из него чудесным образом вышел, и пошел, прозрачный, к пещере, про которую шаман рассказывал.


Забрался внутрь, видит, действительно, вход в нижний мир. И никто его не охраняет, кому этот нижний мир нужен-то, ни один дурак из индейцев туда не полезет, а белые и вовсе, потому что там ни золота, ни серебра, ни каменьев каких. Одни только духи, зловредные, гадкие и кровожадные.


Итак, сделал джентльмен лицо пострашнее, чтобы на духа походить, и идет себе по улице. А там жизнь, как у нас, только на деревьях вместо плодов растет всякая жуть, типа дохлых мышей, по дорогам всадники на хромых курах разъезжают, да дома все похожи на груды мусора.

Долго ли, коротко ли, вышел джентльмен к рынку, к мясной лавке. А там чего только нет, и особенно много всякой человечины. Тут тебе и ноги на любой фасон, и руки, и внутренние органы на любой вкус, только голов почему-то не видно.


Подобрал себе джентльмен ногу по размеру, а денег-то и нет у него. Надо сказать, в нижнем мире они особенные, не такие, как у нас, и похожи на какие-то дрянные комки, то ли серой глины, то ли чьего-то липкого гнусного помета.


Делать нечего, пошел джентльмен искать себе работу. Идет, а сам думает – вот так дела, это ж в каком кошмарном сне может привидеться, что достопочтенный корабельщик станет трудиться среди духов.


Работа между тем нашлась очень скоро – взяли нашего бедолагу счетоводом. Духи, они ведь все любят пересчитывать, от личинок до дальних планет, но до космоса из нижнего мира далековато, поэтому стал джентльмен считать личинок, которые в деревьях подземных обитают. Считает, и на бумажку записывает.


Семь дней считал он этих короедов, а на восьмой получил зарплату, целый куль, значится, того самого помета. Пришел снова на рынок, сначала купил кое-что для шамана, чтобы больше об этом не думать, а затем отправился ногу выбирать. А там, о ужас, ног почти и не осталось, одни только левые лежат, две штуки, причем одна, стыдно сказать, негритянская, черная, как уголь. Такую ногу к белому туловищу не приставишь, это будет безобразие какое-то, а не тело.

Не возвращаться же с пустыми руками, приобрел себе джентльмен единственную белую ногу, хоть и левую. Нога эта, кстати, выглядела довольно прилично, видно было, что прежний владелец о ней неплохо заботился. Важный, видать, был господин.


Только этой мыслью джентльмен себя и утешал, пока держал путь обратно.


Вернулся он в свое одноногое тело, и сразу в сознание пришел. А рядом шаман стоит, держит в одной руке добытую ногу, в другой узелок со своими поручениями, и смеется.


Разозлился наш джентльмен. Ты, говорит, дурень старый, не ржи, как лошадь, а делай свое шаманское дело, так как просьбу я твою выполнил и ради нее три лишних дня личинок подсчитывал.


Положил шаман джентльмена на лавку, приставил чужую ногу к его телу, дунул на это место своим смрадным табачищем, и приросла нога, как влитая.


Пришлось, правда, несколько недель к ней привыкать, вы попробуйте с двумя левыми ногами по джунглям полазить, сразу поймете, почему. Но со временем все у джентльмена наладилось. Он даже женился и детишек завел, купил небольшое каботажное судно и разъезжал на нем до Лимы и обратно, возил на продажу смолу и древесину.


Приедет, бывало, в Лиму, зайдет в какой-нибудь кабак, а про него уж все наслышаны и наперебой просят: покажи, мол, ноги свои левые. Наш джентльмен, он не вредный, и покажет, и историю свою расскажет, да в таких красках, что все только ахнут.


Очень часто его через это и вином, и пивом бесплатно угощали. В общем, судьба к нему оказалась благосклонной, а значит, и мы не будем отчаиваться, коли с нами что нехорошее произойдет.

Показать полностью
246

Ефранор

Меня зовут Ефранор, и, задыхаясь во тьме, я повторяю это имя раз за разом. Я цепляюсь за него, как за ненадежную нить, удерживающую над пропастью, но прежде, чем она оборвется, я в последний раз мысленно переживу историю своей долгой жизни и ее последних дней.


Ефранор в той местности, откуда я родом, означало «наслаждающийся». Мой отец был неудачливым эпирским крестьянином, и когда я родился, не желал для меня столь же безрадостной судьбы. Но что он мог дать кроме многообещающего имени? Я не отведал толком даже родительского тепла – отец и мать были убиты солдатами Пирра во время его вторжения в нашу Амбракию, когда мне едва стукнул год. Лучше бы они не пощадили и меня, тогда я не вырос бы рабом и разум мой не помутился от побоев и насилия. К шестнадцати годам меня стали одолевать темные мысли, а к восемнадцати я осознал, что ненавижу всех безмятежных и любимых созданий – маленьких детей. У них было то, чего жизнь лишила меня окончательно и бесповоротно, и размышления над этим разжигали во мне злобу, что не давала спать по ночам.


Я до сих пор помню первого ребенка, которого торопливо и неумело задушил в сумерках на окраине селения. Шестилетняя девочка с ожерельем из вишневых косточек на шее, чье тело было выброшено мной в густой кустарник. Украшение я припрятал отдельно, как символ неожиданно обрушившейся на меня власти и торжества. Я словно утолил терзавший меня голод и долго блуждал вдали от домов, переживая необычайный подъем духа.


Тело, обезображенное шакалами, нашли только спустя несколько дней и в народе решили, что причиной смерти стали хищники, которые тогда в изобилии жили рядом с людьми.


Со временем желание убивать вновь завладело всем моим существом, и я понял, что уже не остановлюсь. Но я был хитер и осторожен, как лиса. Я выбирался из своей лачуги, когда ночь только вступала в свои права, как мог быстро добирался до какой-нибудь соседней деревушки и бродил у жилищ на самой окраине в надежде подкараулить новую жертву. Редко, но мне удавалось это сделать, и тогда я трясся от вожделения и страха быть пойманным на месте страшного преступления. Впрочем, я не обманывался и знал, что однажды буду раскрыт и казнен на месте без всякого суда. К сожалению, я ошибался, и жизнь моя переменилась по-иному.


Как-то раз, возвращаясь домой после очередной неудачной охоты, я шагал по тропе через пустоши, торопясь поскорее преодолеть открытое пространство, где даже ночью можно быть замеченным внимательным наблюдателем. Внезапно впереди показался пугающий темный силуэт, слишком большой для фигуры человека, но и на дерево это было не похоже. Я замедлил шаг, стараясь разглядеть, что это такое, прежде чем подойду слишком близко, но никак не мог сфокусировать взгляд. Казалось, фигура слегка клубится, словно гигантский рой пчел, только происходило это в полной тишине. В тот момент, когда я передумал приближаться и стал пятиться назад, пятно в мгновение ока рассосалось в воздухе, а затем что-то швырнуло меня оземь, словно никчемную собачонку. Над собой я увидел устрашающего человека невероятного роста. Необычайно коренастый, он наступил мне на шею кожаным башмаком грубой выделки, да так, что мне едва удавалось дышать. Лица его во мгле я не различал, только призрачный свет глаз, и взгляд этот был столь страшен, что я забился и истошно захрипел, почти бессознательно взывая о пощаде.


«Теперь ты пойдешь со мной, псина» - эти слова сами собой вспыхивали прямо в голове, а затем мужчина нагнулся, ухватил меня ледяной ручищей за шею и поднял высоко над головой. Я не успел понять, что происходит, когда меня снова ударили о землю, да с такой силой, что на мгновение дух покинул меня. А когда я очнулся, то человеком уже не был и себе не принадлежал.


Теперь я стал шелудивым шакалом, прислужником того, кто сопровождает людей вот уже много сотен лет, бродя по свету у самой границы миров. Он всегда был по ту сторону, а вот я сновал туда-обратно, принося к его ногам один трофей за другим. Его добыча – доверчивые наивные дети, полные надежд и жизненной силы. Поэтому он и выбрал меня, детоубийцу, своим очередным прислужником, а что случилось с предыдущими, я никогда не задумывался. Мне было не до того, ведь раз за разом оказываться за всеми пределами было невероятно тяжело. Вряд ли можно хотя бы приблизительно описать то, что лежит там, куда я теперь был вхож. Представьте себе слоистые, словно застывающая лава, напластования черных времен, удушающих, тягучих, расползающихся в разные стороны. Разум словно попадал под тяжелый пресс тошнотворных галлюцинаций, оставляющих после себя одно лишь внутреннее опустошение.


Хозяин обитал в самом сердце странного взгорья, где в ядовито-желтых испарениях плавали верхушки однообразных валунов. Он всегда сидел на одном из таких камней и слегка покачивался, свирепо вглядываясь, что я приволок на этот раз. Этот демон всегда был голоден и бесконечно силен.


Когда я приносил ему очередного несчастного ребенка, он жадно хватал его и волок к плоской каменной плите, что заменяла ему разделочный стол. Мне хватило одного раза увидеть, что он делает с жертвами, чтобы никогда не оборачиваться. Но от звуков было не спрятаться, и как бы я ни прижимал уши, я всегда слышал утробное урчание и хруст ломаемых костей позади себя.

Место его неистового пиршества всегда было обильно залито пузырящейся черной кровью, а останки он скидывал в глубокую расщелину неподалеку.


Сам я глодал обычную падаль этого мира, все, что находил во время своих блужданий. Я не боялся умереть от голода или чего-то еще, но пустой желудок терзал меня, как всякую другую тварь. Хозяин подарил мне вечную жизнь, но вместе с тем поселил во мне такой страх перед смертью, что я не мог оставить его, и вынужден был повиноваться любым приказам. Впрочем, они всегда звучали одинаково кратко: «Еще. Принеси еще».


Мы были вместе долгие годы – за это время сменилось немало эпох, люди изобрели множество непонятных мне вещей, они добрались даже до неба, но до сих пор так и не обнаружили зло у себя под боком.


Удивительно, но будучи фамилиаром демонического создания, я не получал никакого удовольствия от своей службы. Превращенный в шакала, я перестал жаждать детских страданий, и душа моя стала пуста. К тем, на кого я охотился, я не испытывал ничего, кроме равнодушия, и из чувств мне остался ведом только ужас перед ямой с фрагментами искалеченных тел. Казалось, так будет всегда, но постепенно внутри стало прорастать зерно странной горечи. Едва уловимые, смутные ощущения иногда заставляли прислушаться к себе, но всегда быстро таяли. Однажды я поймал себя на том, что жду того часа, когда ненадолго останусь наедине с собой и буду тщательно вглядываться во тьму внутри в надежде хотя бы краешком глаза узреть слабый огонек.


Бродя по свету в то время, когда небо над головой уже вовсю расчерчивали железные птицы, мы ненадолго обосновались на краю мексиканской пустыни, вблизи от нескольких вымирающих поселений. Мой повелитель не любил пересекать черту между мирами, но всегда обретался так близко к этой тонкой границе, что отлично чувствовал неистовый шум новой человеческой цивилизации. Все механическое раздражало его, как навязчивое зловоние, так что он предпочитал глухие и безлюдные места. В этом я весьма походил на него, находя для себя слишком непривычной теперешнюю реальность.


В тех пустошах хозяин позволил мне обращаться в хромого обессиленного старика. Причина была проста: местные жители держали множество собак, которые в гораздо меньшей степени реагировали на уродливого человека, нежели на облезлую тварь с резким запахом падали. Я поселился в брошенной хижине на отшибе и время от времени совершал вылазки, исследуя, где и чем можно поживиться.


Так прошло несколько недель, в течение которых я так и не смог раздобыть ни одного ребенка. Мой мучитель терзался своим неутолимым голодом и его ярость, подобно пламени, опаляла меня оттуда, из мглы, не давая ни минуты безмятежности. Без сна и отдыха я тщетно бродил по пыльным дорогам, всматриваясь в окна каждого домишки, что попадался на пути. Усталость все тяжелее давила на плечи, так что однажды я вернулся в свое убогое жилище и просто сидел на пороге, глядя на то, как порывистый ветер гонит на север клубки перекати-поля. Возможно, в таком оцепенении я провел бы несколько суток, если бы меня не привел в чувство детский голос за спиной. От неожиданности я едва не бросился на землю, чтобы шакалом умчаться прочь.


Девочка, что меня напугала, выглядела очень смущенной. Она стояла у самых зарослей кустарника, сжимая в руке небольшой сверток.


- Простите меня, пожалуйста, - сказала она на испанском. – Я думала, вас нет дома.


- Подойди ближе, - я был взволнован. - Откуда ты здесь?


- Я живу к северо-западу, у старого русла. Я несколько раз видела вас на дороге. Бабушка говорит, что вы брухо, который пришел сюда с другой стороны пустыни. Она говорит, вы живете уже триста лет, и вас надо обходить стороной. Но я ей не верю. Я знаю, кто вы, и принесла вам кое-что.


После этих слов девочка подошла ближе, и я смог разглядеть ее получше. Будь я снова проклят, у нее на шее висело плохонькое ожерелье из вишневых косточек! В моей памяти события, лица и дни давно уже слились в одну неясную серую массу, но это украшение и все, что с ним было связано, я помнил так же отчетливо, как и в ночь своего первого убийства. Я много раз мысленно возвращался к нему, гадая, ступил бы я снова на тот путь, что превратил меня в ничтожную тварь с подлой и черной душонкой.


Нахлынувшие воспоминания оглушили меня, и я ничего не видел и не слышал, а когда очнулся, девочки рядом уже не было. Только у ног лежал кусок старой овечьей кожи, а в нем сложенное вчетверо письмо.


Несмотря на свой почтенный возраст, читал я плохо – когда ты шакал, странствующий по свету за тварью из другого мира, тебе некогда и незачем учить грамоту каждой страны на своем пути. Но испанский знал сносно, все же большая часть скитаний прошла в Старом Свете.


В записке было вот что:


«Дорогой Санта! Бабушка говорила, что тебя не существует, но я всегда верила, что ты есть. И вот ты переехал жить в наши края. Я сразу узнала тебя, хотя на картинках ты другой. Ты так устало ходишь, потому что разносишь подарки всем детям на свете! Только наверное не успеваешь, ведь я еще ни разу ничего не получила. Но я конечно не обижаюсь.


Мне очень стыдно за это письмо, но я подумала, ты очень добрый, и еще живешь близко-близко. И тебе будет совсем не сложно заглянуть ко мне в сегодняшнюю новогоднюю ночь и положить хоть что-нибудь в носок. Я вывешу его за окно, чтобы не пришлось влезать через трубу, ведь ты уже такой старенький. Обещаю, что больше никогда не буду просить тебя ни о чем.


Мы живем в маленьком доме с черепичной крышей прямо за старыми гончарными мастерскими. Ты несколько раз ходил мимо и знаешь, где они находятся. Я буду очень-очень ждать.


Микаэла»


В отупении я продолжал смотреть на неровные буквы даже после того, как дочитал последнюю строчку. Я и не догадывался, что именно этой зимней ночью один год сменит другой – здешние нищие крестьяне не утруждали себя праздничными украшениями.


Как могло произойти, что меня, пожирателя трупов и охотника за невинными душами, приняли за того, кто призван приносить радость и волшебство? Что такое разглядела во мне эта девочка, так невыносимо похожая на ту маленькую гречанку, с которой началось мое падение в бездну?

Я бы мог еще долго задаваться этими вопросами, если бы не зов хозяина, столь злобный, что я шакалом стремглав бросился к нему, дрожа всем своим тщедушным телом.


«Что случилось, тварь? Почему ты не принес ее мне прямо сейчас?» - ревел в моей голове демон, буравя меня глазами, что почти полностью утонули в грозно насупленных бровях. – «Ступай и приволоки девчонку, или я возьму тебя самого».


- Я дождусь ночи, - набравшись смелости, завизжал я своим шакальим голосом, ползая на брюхе в едкой грязи преисподней, - я принесу ее ночью!


- Будь скор, как никогда, отродье, - зашипел хозяин. – Я голоден.


Все еще продолжая повизгивать, я поскорее протиснулся обратно в привычный мир, и кубарем покатился по дороге в сторону разрушенной гончарни. В голове бешено мелькали обрывки мыслей. Что со мной? Почему я не смогу навредить Микаэле? И что теперь делать?


Над пустыней уже занялись сумерки, и времени у меня оставалось мало. Я не имел никакого представления, как действовать дальше, и просто трусил по дороге, время от времени принюхиваясь, чтобы еще раз ощутить слабый запах девочки, все еще витавший в воздухе.


Когда я добрался до ее домика, растерянность овладела мной до такой степени, что я не сразу понял – меня ждут. Пожилая женщина с глазами чернее сажи сидела в старом кресле у входа в дом, положа руки на колени. Вокруг нее на покосившихся столбах были развешаны десятки странных предметов – коровьи черепа, украшенные желтой и белой глазурью, вытянутые тыквы-горлянки, пучки перьев, сморщенные трупики грызунов и еще какая-то дрянь, неразличимая в темноте.


- Микаэла у себя в постели, и ты не войдешь к ней, - сказала старуха, глядя куда-то поверх моей головы.


Я невольно попятился и настороженно присел на задние лапы. Раньше мне не приходилось иметь дело с ведьмами, и я не знал, на что способна бабушка Микаэлы, которая, верно, сразу углядела во мне не просто чудаковатого отшельника.


- Я не стану разговаривать с шакалом. Я видела тебя другим. Микаэла видела тебя другим. Покажи себя или убирайся туда, откуда приполз. У меня хватит сил переломить твой поганый хребет.


После недолгих колебаний я замотал головой, закрутился, перекувырнулся и поднялся из пыли в более приятном мне обличье.


- Меня зовут Паола. Как звали тебя, когда ты был человеком?


- Ефр… Ефранор, - за сотни лет я отвык от своего имени. Паола источала мощь и уверенность, но не такие, как у хозяина. В ней было что-то другой природы, но мне не удавалось сконцентрироваться на этом.


- Я чувствую, ты много жил и пришел издалека. От тебя так и несет старыми, очень старыми временами. И ты здесь не один. Кто-то прислал тебя. И ждет там, во тьме.


Лгать не было смысла, и я рассказал все, гадая, к чему это приведет. Сразу несколько страхов терзали меня. Перед старухой я был слаб, перед хозяином еще слабее, а сопротивляться желанию спасти девочку был вообще не способен. Во мне что-то окончательно надломилось, я был совершенно раздавлен и сел на корточки, уронив лицо на руки.


- Ты совершил много зла, и прощения тебе нет, - спокойно сказала Паола. – Но напоследок ты можешь  сделать свою жизнь, столь же долгую, сколь и жалкую, менее бессмысленной. А потом ты сгинешь в забвении, но это лучший удел, чем до скончания рода людского прислуживать чудовищу. Ты отдашь себя вместо Микаэлы.


Отчаяние достигло такой степени, что, повалившись на землю, я зарыдал.


- Я не смогу… не смогу вынести этот ужас…


- Встань, и пойдем со мной, Ефранор. Меньше чем через два часа старый год уйдет – отправим вместе с ним и твои страхи.


Усадив меня у одного из столбов, ведьма раздула угли под уличной печью и принесла из дома старый жестяной кофейник, куда насыпала каких-то мелких плодов. Поставив его на огонь, она снова скрылась внутри хижины, и появилась только, когда от нагретого сосуда пошел пар. Аромат вишни… я смутно помнил его еще с тех лет, когда рабом трудился в саду зажиточного римлянина.


- Заползай в круг, - скомандовала старуха, - у нас мало времени.


Я покорно заполз внутрь кольца, выложенного из белых камней, и ждал, что будет дальше.

Паола приблизилась ко мне, в одной руке она держала небольшую плошку с варевом, в другой – будто бы комок серой глины.


- Есть нечто, ни зверь, ни растение, но живое. Оно прячется под землей и выходит только для того, чтобы дать кому-нибудь из нас непростой дар. Демоны боятся и ненавидят его, но и люди прокляли это создание. Ты принесешь его хозяину, но сначала мы кое-что сделаем.


Ведьма заставила меня разжевать и проглотить землистый ком, а затем я выпил вишневого отвара, ощущая, как от него по всему телу разливается благодатное тепло.


- Теперь сиди и слушай.


Паола бросила что-то на угли, и по земле побежали огненные сполохи. В ее руках оказался небольшой плоский барабан и пучок кожаных шнурков. К каждому был привязан коготь какого-то животного, и когда старуха стала размеренно бить шнурками в барабан, я услыхал мелодичный грохот, который можно было разбить на отдельные стуки коготков о туго натянутую кожу. Так продолжалось около получаса, пока я не заметил, что камни вокруг меня стали наливаться белизной. В голове помутилось, и в этот момент Паола запела. Ее нелепый голос рассмешил меня, и я глупо хихикнул, приподнявшись. Все вокруг забавляло и удивляло одновременно, и я ненадолго отвлекся, а потом Паола позвала меня и сказала смотреть на календарь.


- Какой календарь? – я скорчил ей рожицу, но потом обнаружил, что каменное кольцо превратилось в огромный глиняный круг, разбитый на деления. На каждом из них красовалось свирепое лицо спящего божка, и только один не спал и пристально смотрел на меня, раздувая щеки.


- Дай ему свой страх, пока он не уснул. Накорми его. – раздавался откуда-то голос Паолы.


- Страх? У меня есть страх? – я принялся паясничать и ощупывать себя, пока рука моя не наткнулась на холодное жабье тело, прильнувшее к месту, где когда-то билось сердце. Божок нетерпеливо распахнул рот, ни дать, ни взять, горлышко кувшина.


- Поторопись, - прикрикнула Паола, и я засунул мерзкое животное в глиняное жерло. Индейский бог тотчас сжал губы, насупился и спустя несколько мгновений закрыл глаза. Календарь со скрипом повернулся по часовой стрелке, и где-то очень далеко несколько раз грохнуло.

Ведьма тотчас же прекратила петь и вывела меня из кольца. Я был переполнен энергией, смелостью, жаждой действий. Внутри будто полыхал, струился жидкий огонь.


- В тебе бурлит жизнь, неистовая, горячая, точно такая, какой она бывает в любом ребенке. Для демона, Ефранор, ты подобен сочной вишне, что вот-вот лопнет от сока. Но внутри каждой вишни есть смертельный яд. Накорми им хозяина. Ты сам поймешь, как.


Я действительно знал, что делать. Уже через мгновение ока я шакалом выскочил со двора и помчался по дороге, вздымая из-под лап светящуюся пыль. Я и сам источал сияние, которым, казалось, мог бы сжечь весь мир.


На высоком пригорке я обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на старуху. Ее домик был уже далеко, но я мог поклясться, что возле печи стояла Микаэла и пристально глядела мне вслед.


Этой ночью чужой мир поглотил меня с особенно сильным всплеском. Увидев, что я ничего не принес, хозяин пришел в такую ярость, что из его пасти поползли вниз черные полосы слюны. Впервые я увидел его в истинном обличье – десятки безумных выпученных глаз, что вращались над разверзнутым провалом, где за тысячами изогнутых длинных зубов виднелась беспокойно ворочающаяся темно-красная глотка…


- Ты посмел сожрать ее сам, червь! Ты набит ее плотью и ее духом, я чую это!


Он схватил меня своими невероятно длинными, паучьими лапами, притянул к себе и стал вгрызаться в мое брыкающееся тело. Боли я не чувствовал, но все вокруг стало чернеть, и моя душа с нарастающей скоростью ухнула куда-то вниз. Вместе с этим словно миллионы воплей разорвали тишину преисподней – демон зашатался вместе со мной, и уже угасая, я ощутил, что мы с ним валимся в расщелину, чтобы с головой уйти в трясину из человеческих останков. Они давно уже образовали отвратительное болото, которое теперь стало нашей с хозяином могилой.

Медленно скользя вниз, к самому дну этой топи, я распадаюсь, таю, но все еще могу повторять свое имя – Ефранор, Ефранор...



Еще раз отмечу: рассказ написан для ноябрьского конкурса КрипиСтори

Показать полностью
231

Просто о собаке

Когда-то у моей тетки проживала удивительная собака, которая, пока дома никого не было, умудрялась открывать холодильник и воровать еду. Очень долго хозяева не могли догадаться, куда таки пища пропадает, пока собака не совершила роковую ошибку - открыв холодильник в очередной раз, она не нашла там колбасы, поэтому вытащила оттуда бутылку кока-колы, проколола ее зубом и выпила через дырку. Эта дырявая бутылка и послужила главной уликой. С тех пор кухню стали закрывать, привязывая дверную ручку веревкой.

Так как собаке все время хотелось бесчинствовать и веселиться, она стала наведываться в комнату моей маленькой сестры, где однажды нашла старый леденец, позабытый в кармане шерстяной кофты. Поскольку вытащить его из кармана не представлялось возможным (он, видимо, основательно прилип) собака высосала его через ткань, причем на это ушло не менее двух-трех часов, так как кофта больше не годилась для носки.

Предупреждая дальнейшие выходки, псину стали запирать в прихожей. там она сгрызла угол двери, а потом и угол бетонной стены, что нанесло непоправимый ущерб внешнему виду помещения. Тетка отнеслась к этому стоически, но потом псина просто-напросто проела дыру в двери и проникла в комнаты.

Тогда на собаку стали одевать намордник. Впрочем, она все равно умудрялась чего-нить натворить. Однажды у нее началась очередная течка, и ей на зад одели огромные дедовские семейники, набитые изнутри ватой. Пока никого не было дома, псина скакала по дивану, потом по столу и сбила трубку с телефонного аппарата. Поскольку моя тетка, уходя, всегда ставила квартиру на сигнализацию, уже через пятнадцать минут входную дверь взламывал наряд милиции. Не обнаружив в квартире никого, кроме собаки в огромных ситцевых трусах, милиция удалилась восвояси, оставив на столе квитанцию (штраф за ложный вызов). Интересно все же, как они отреагировали на ситуацию в целом.

Кроме вышеперечисленных безобразий, собака любила делать следующие вещи:

- кататься по разбросанной тухлой кильке;

- во время прогулки заглядывать в одно и то же низенькое окошко во дворе, доводя до исступления старуху, что там проживала;

- вытирать харю о свежевыглаженные дедовские рубашки;

- звучно пускать газы в идиллической тишине;

- Вытирать зад о пол лифта;

- и много других вещей, мной уже позабытых.

Единственное безобидное занятие этой животины было жамать носом свою резиновую лягушку, хотя при этом раздавались такие отвратительные звуки, что тетка иной раз не выдерживала и зашвыривала игрушку за диван. Тогда собака просовывала голову между диваном и стеной, и звучно вздыхала до тех пор, пока тетка снова не приходила в ярость. Тогда лягушку извлекали из-за дивана и вместе с собакой выдворяли в прихожую.

И все мы любили эту собаку до безумия. Сейчас ее уже нет с нами, но я полагаю, где-нибудь на собачьих небесах она валяется среди зловонной кильки, давит харей свою лягву и отрывается от этого благословенного занятия только затем, чтоб вытерев рыло об чистейшую рубаху, броситься со всех ног к заветному окошку, где колченогая старуха уже грозит свернутой в трубку газетой.

Показать полностью
134

Еще одно звено

Друзья! Прежде чем вы любезно уделите свое время этому незатейливому рассказу, я хочу извиниться за свое абсолютное незнание, как работают полиция и медики, что точно происходит, если найден труп, и тому подобное. К сожалению, я сел писать этот рассказ прямо на границе дедлайна, фактически импровизировал и у меня просто не было времени хотя бы в общих чертах прояснить для себя алгоритмы действий тех, кто вынужден сталкиваться с крипотой в реальной жизни. Надеюсь, мой совершенный дилетантизм не будет раздражать и отвлекать от сюжета. Также хочу отметить, что это мой первый опыт в таких конкурсах, так что конечно же, судите строго, а как иначе чему-то научиться. Приятного прочтения и надеюсь, хоть в какие-то моменты будет чуточку страшно или хотя бы не смешно.


Еще одно звено


- Паша, телефон!


Шмаков чуть приоткрыл глаза, несколько секунд полежал, собираясь с мыслями, затем глубоко вздохнул и сел на кровати. Ночной звонок ничего хорошего участковому не сулил – наверняка придется одеваться и ехать в ночь, по ухабистым лесным дорогам. Будь неладны эти деревенские алкаши. Едва ли не каждую неделю то поножовщина у клуба, то чья-нибудь избитая подружка, на следующий день требующая отдать ее заявление обратно. Надо было поступать на геолога, как в первом классе мечтал, а не задавать одни и те же вопросы пропойным харям и выслушивать давно набившее оскомину невнятное блеяние. В сорок лет только и остается сожалеть об ошибках молодости.


- Пал Иваныч, - забормотал в трубке взволнованный голос, - у нас тут опять инцидент. У пристани тело плавает, наши пьяные все, доставать не хотят.


- Сам утонул или помогли? Что говорят?


- Говорят, Гришка Махов. Одежда вроде его. Сами-то все целы, сейчас и протрезвеют еще.


Остатки сна испарились в одно мгновение. Гришка пропал месяц назад, аккурат в тот день, когда к берегу прибило изуродованный труп неопознанной старухи. Шмаков еще долго будет помнить тот неприятный вечер, когда еще из машины увидел омерзительный белесый бугор, у которого вяло копошились хмурые медики. И без того уродливое старческое тело, несколько недель пролежавшее в какой-нибудь тихой заводи, без головы смотрелось особенно пугающе. Удивительно, что в казалось бы людных местах на реке его обнаружили так поздно. Обычно всех утопленников довольно скоро выволакивало течением на мелководье.


Гришку тогда тоже не обнаружили, хотя старались и местные, и водолазы. В конце концов, все сошлись на том, что не утонул он, а прикопан где-нибудь в лесу – обычная история для окрестных поселков.


- Поеду, - обронил Шмаков сонной жене, наскоро оделся и вышел на улицу. Августовская ночь уже перевалила за свою вершину, и горизонт начинал едва заметно бледнеть. Шмакова всегда пугало это серое время перед рассветом, когда мир погружался в странное безмолвие. В такое время, чудилось ему, часто умирают старики, просыпаясь от страшного знания, что их время пришло, что всего-то им и осталось, как несколько минут вглядываться в глубину своей убогой комнаты под тиканье старых часов.


Закурив, он отогнал от себя мрачные мысли, протер влажное от ночной росы стекло уазика и, чуть дрожа от прохлады, вырулил на проселочную дорогу. До Ясеневки он добрался чуть больше, чем за полчаса – достаточно, чтобы собраться с мыслями и настроиться на рабочий лад.


На месте происшествия толпился народ – с десяток возбужденных мужиков, напрочь позабывших о своем кострище с остатками ночной попойки. Все они тыкали пальцем на светлое пятно у линии тростника, но разглядывать его пока не было никакого желания.


- Бригаду вызвали? – Шмаков протянул пачку сигарет Гребцову, председателю правления. Тот, несмотря на свой преклонный возраст, обычно выглядел молодцевато, но сейчас производил впечатление человека, испытывающего сильный стресс.


- Спасибо, сам не свой. Едут уже сорок минут, обещали не тянуть. Будешь ждать или сам полезешь?


- Сам, - хмуро ответил участковый. – С них допросишься…


- С пристани не достать, с берега можно, если в болотных сапогах. Могем и лодку пригнать, - засуетился рядом один из выпивох.


- Я разберусь. Иваныч, давай багор или что там у вас есть. Значит так, все сейчас отходим отсюда в сторону, освобождаем пятак и не мешаем.


Шмаков нехотя стащил ботинки и стал закатывать штанину, но потом осознал, что ему очень не хочется заходить голыми ногами в воду рядом с разлагающейся человеческой плотью.


- Эй, команчи, сапоги есть?


- Три минуты, начальник, одна нога здесь, другая там.


- Болотные тащи, - прикрикнул председатель, - у тебя же есть вроде?


- Месяц как купил, - услужливый мужичок торопливо затрусил по тропинке к близлежащим домам, бормоча: «Не сообразили, сразу надо было, сразу надо…»


Вместе со скрипучими, воняющими новой резиной сапогами, Шмакова снабдили непонятного вида багром, на удачу достаточно длинным. Его сильно передернуло, когда из-за небольшой промашки крюк с глухим чвяканьем глубоко вошел в рыхлую слизистую массу, как бы вытекающую из дешевой джинсовки.


- Черт, - выругался Шмаков сквозь зубы и кое-как подтянул тело к самому берегу, после чего торопливо выбрался из воды. Его слегка лихорадило.


- Ёперный, да у него башки нет! – загудели мужики, подтягиваясь к трупу без всякого отвращения на лицах. Многие из них уже не раз видели утопленников, так что зрелище изуродованного водой и рыбами человека было им не внове. Да и основательно пропитанные водкой мозги вряд ли были способны на какие-то сильные чувства кроме желания выпить.


- Отходим, я сказал! Не толпимся!


Из-за поворота, аккуратно объезжая выбоины, показалась машина «Скорой помощи». Первым вылез пожилой водитель, но подходить не стал, деловито закурил, оглядывая все происходящее на берегу. Фельдшер оказался вчерашним студентом, от которого прямо-таки разило неуверенностью.


- Это вот тут пациент? – спросил он, остановившись метрах в десяти от трупа.


- Вот тут, и в реке еще немножко, - заржали мужики.


Студент вдруг покачнулся и согнулся в три погибели, опершись на ящик с инструментами. Шмаков с водителем ринулись поддержать его под всеобщее оханье.


- Сейчас… сейчас… я нормально. Сейчас подышу немного.


Только теперь обоняние стало улавливать характерный запах разложения, и Шмакову самому слегка подурнело.


- Ты сколько работаешь? Как тебя звать вообще?


- Валера. Вторую неделю как вышел. Сейчас, дайте пару минут.


Участковый удрученно покачал головой. С бригадами в области все хуже и хуже. Хочешь не хочешь, придется упаковывать тело вместе с фельдшером. Но это позже, а пока самое время вытащить из машины планшет и заняться писаниной…


Когда все было, наконец, окончено, протокол состряпан, а тело под гиканье и неприятные смешки бухариков кое-как затащено в черный пластиковый мешок, уже рассвело, и Шмаков впервые за последние несколько часов расслабился. Можно было спокойно сесть на доски старого причала, закурить и погреться на солнышке, заодно еще раз проиграв в голове произошедшее.


Труп, скорее всего, был Гришкин. Мужики божились, что одежда точно принадлежала ему, да и председатель узнал ее по каким-то нахлобучкам на плечах. Осмотревший тело студент, которому пришлось еще один раз приходить в себя (уже с помощью нашатыря), предварительно определил, что с внутренностями что-то не так, но наружных повреждений вроде бы не нашел. С отсутствующей головой все было не так просто. Фактически она была, точнее ее остатки, но со слов фельдшера (сам Шмаков не присматривался, боясь рвоты), голову будто взорвали изнутри, оставив отдельные кусочки черепа и кожи на лохмотьях шейных сухожилий. Шмакову сложно было представить, что именно могло произойти. Пусть судмедэксперты разбираются, ему надо бы отдохнуть часок-другой под боком у теплой жены.


У машины его догнал озабоченный Гребцов.


- Тут это… Лебедев, который самогонщик, ну помнишь его, в общем, брат его звонил, говорит, ушел с вечера к реке на донку ловить и пропал. Снасти закинуты, Лебедева нет. Брат сам не пил, Лебедев тоже. Спрашивает заявление написать, пока ты здесь. Говорит, точно знает, убили его.


- Лебедев это который такой жирный, с усами, как у моржа? Нет, сейчас никаких заявлений. Пусть выждет день-другой, нажрался этот Лебедев и валяется где-то. Если послезавтра не объявится, звони, я приеду. Сам знаешь, как оно бывает.


С утопленником все разъяснилось быстро – судмедэксперт попался толковый, и даже поговорил с участковым по телефону. Тело бывшего сидельца Григория Махова опознали по наколкам на пальцах и на груди. Труп провел в воде около четырех недель, однако, с удивлением отметил медик, ни рыбы, ни какие-либо другие водные животные его почти не трогали. Но самым странным было не это, а отсутствие органов брюшной полости и легких. «Звучит как бред, но словно кто-то выжрал его через желудок. Там такая дыра в стенках, я не знаю такой рыбы, чтобы внутрь протиснулась и вот так… Я там, конечно, все оформил, как следует, но вижу такое первый раз. Точно не человек действовал, какое-то животное. Видно, что прям погрызено все. И с головой тоже темный лес. Ну вот если человеку прямо в мозг слабодействующую гранату запихнуть, чтобы башка, как цветок, раскрылась, а потом кинуть вот эти все остатки в затон на месяцок… Ну вот как-то так. В общем, на мой взгляд криминала явно нет. Дикое животное – других вариантов я просто не вижу. Один тут подъел, другой башку разгрыз – короче, сказать, чего там реально было, сложно. Если б в лесу нашли, там конечно посмотрели бы и следы, и прочее. А в воде, сам понимаешь…»


Понемногу впечатления той злосчастной ночи стали рассеиваться, как дым, теснимые другими, более повседневными происшествиями. Брат Лебедева больше не давал о себе знать, и Шмаков уверился, что самогонщик был благополучно найден. Да и председатель не беспокоил.

Так прошел месяц, пока ночной звонок вновь не вырвал Шмакова из безмятежной дремы на родном диване.


- Ой, да кончится это когда-нибудь или нет? – жена Шмакова всегда просыпалась от любого шума гораздо быстрее мужа. – Паша, держи трубку, упадет сейчас.


Участковый успел накрыть телефон рукой, пока тот не ускакал с прикроватной тумбочки на пол.


- Кончится, когда водка в сельмаге кончится, - буркнул он, все еще не открывая глаз. Потом с превеликим усилием притянул к себе все еще вибрирующий аппарат.


- Ясеневка. Опять что ли утонул кто.


- Пусть все там утонут уже, наконец. Оформишь один раз и все. Пусть ее всю смоет к чертям.


- Да тут всю область затопить надо. Слушаю! Кто? Лебедев? Что значит, нашелся? Напал? А пацаненок что? Даже так? Ага, слушай, медики приедут, если там есть возможность, пускай подождут. Да-да, спасибо, лечу.


- Что там опять? – жена перевернулась на другой бок, и ее глаза заблестели в свете торшера.


- Черт знает, Гребцов ахинею какую-то несет. Месяц назад у них якобы самогонщик местный пропал, потом вроде не пропал, я ничего не понял. Сейчас на пацана набросился, говорят, едва не убил. Походу белочку словил.


- Осторожнее там, - жена недовольно заворочалась. – Сам не высовывайся, если он с оружием, вызывай там кого надо. Не лезь, я тебя прошу.


- Все хорошо будет, - сказал Шмаков, - про оружие ничего не говорили.


На этот раз курить времени не было. Нужно было успеть опросить пострадавшего до того, как его увезут в областную больницу. По крайней мере, Шмаков надеялся, что не придется тащиться туда на следующий день. Ему вообще было все тяжелее работать, словно его тело понемногу наливалось свинцом, который мешал быстро двигаться, думать, сосредотачиваться на деталях. Хотелось просто лежать и лежать на диване, смотреть телевизор рядом с теплой сонной женщиной, прерываясь только затем, чтобы выйти во двор, с наслаждением помочиться под куст сирени, глядя в звездное небо, и покурить. И вот так бы день за днем, и чтобы деньги никогда не кончались.


- Бросить что ли все это дело, - задумчиво сказал себе Шмаков, выкручивая руль. Ему вдруг пришло в голову, что он может все изменить в один момент. Уволиться из органов, взять жену в охапку (она только рада будет) и переехать в город. Устроиться каким-нибудь охранником и подрабатывать шарашками по ремонту. Руки-то вот они, отец научил и молотком махать, и с рубанком обращаться.


От таких мыслей настроение участкового внезапно ринулось на такие высоты, где оно уже давно не бывало, и он даже замурлыкал от удовольствия. Катись все на Кудыкину гору. Решено!


Впрочем, по мере приближения к Ясеневке мрачные мысли отвоевали свои позиции обратно, и Шмаков несколько приуныл. Виной тому отчасти была глухая ночь и мгла, которая словно душила, не давала дышать. Участковый даже обрадовался, когда в темноте салона вспыхнул голубой квадратик телефона. Это звонил Гребцов:


- Паша, за мостом направо давай, и до канавы, там встретим. Парня пока не увезли, тебя ждем.


Беспокойный тусклый огонек председательского фонаря был виден издалека.


- Нормального-то света не было? – Шмаков покосился на налобный фонарик Гребцова, - ноги тут переломаешь. А где скорая?


- Да они через ворота во двор заехали. Отсюда быстрее будет, через калитку. Тут только наверх подняться.


Через несколько минут слегка запыхавшиеся мужчины миновали разлапистые кусты смородины и вышли к крыльцу дома. Во дворе, засунув руки глубоко в карманы куртки и нахлобучив на глаза грузинскую кепку, сидел брат Лебедева, толстый усатый мужичок с одышкой. Осознав, что перед ним участковый, он тотчас же оживился, вскочил и пшикнул в рот небулайзером для астматиков, приготовившись много говорить.


- Погоди, с тобой потом, - махнул рукой Гребцов, - сиди пока.


В доме обнаружились два невозмутимых медика, закутанный в одеяло паренек лет десяти, и его заплаканная мамаша, продавщица из местного гастронома. Дожидаться вполне логичного вопроса она не стала и затараторила сама.


- Пошел в туалет, живот у него прихватило от дичка, долго там сидел, потом слышу, будто кричит. Выскочила, глядь, в сортире и нет никого. Ба, да вроде от реки орет, в жизни так не орал, я чуть сама не обделалася. Я скорее туда – смотрю, из камышей ползет на четвереньках. Господи, чуть не померла. Тащу его, а он белый, как смерть, аж в темноте светится. А в воде вроде Яшка, страшно так. Стоит, качается, и туда, в реку полез. С ума сошел, допился. Ловите его, сами или вызывайте кого, вы обязаны, чтоб до утра. Или точно убьет кого.


Собравшись с силами, Шмаков начал опрос. Выяснилось вот что. Около часа ночи мальчик пожаловался на боли в животе и сказал матери, что пойдет в туалет по большой надобности. Однако он только зажег свет в уборной, а сам выбрался через дыру в заборе и спустился вниз, к реке по узкой тридцатиметровой тропинке. Там он присел на край полузатопленной лодки, чтобы быстро выкурить сигарету. Дальше, по бессвязным признаниям ребенка, произошло вот что. Якобы из камышей к нему вышел Яков Лебедев, самогонщик, и напал на него, пытаясь задушить. Подоспевшая на подмогу мать своими криками отогнала сумасшедшего, но сама видела только его удаляющуюся в воду фигуру.


Никаких других подробностей выяснить не удалось. Как только разговор дошел до момента нападения, паренек, и без того шокированный, словил такую паническую атаку, что медики без разговоров вкололи ему еще один укол седативного и уложили спать, строго-настрого запретив тревожить его и вообще находиться с ним в одной комнате. Физически ребенок не пострадал, но был так напуган, что его едва не увезли в стационар под наблюдение.


Сдвинув фуражку на затылок, озадаченный Шмаков вышел на крыльцо покурить и вспомнил про лебедевского брата, который все еще покорно ждал во дворе.


- Рассказывай, что там с твоим братцем-алконавтом. Доигрался до чертиков? Где он? Давай его сюда без спектаклей. Или мне бригаду вызывать?


Усач был напуган и вот что поведал. После внезапного исчезновения самогонщика его несколько раз видели у реки, обычно в сумерках, где он с шумом и плеском прятался от людей в камышах. Перепутать невероятно толстого Якова Лебедева с кем-то другим было невозможно. Мужики время от времени искали его на лодках, плавая туда-обратно по реке, но их поиски не увенчались успехом. Однако время от времени свидетели видели издалека неповоротливую фигуру у воды, но на зов никто не откликался. В конце концов, его брат решил, что Яков задолжал кому-то и скрывается в чаще, по ночам выходя к реке за водой. Его смущало только то, что Якова видели прямо в реке, но это он приписывал любви местного населения к сплетням. То, что произошло с мальчиком, выбило его из колеи настолько, что он совершенно не знал, что говорить и делать.


- Пока иди домой, тебя вызовут когда надо будет. Если брат появится, сразу набираешь отдел. Телефон знаешь? Отлично. Так и скажешь, Яков пришел.


Когда растерянный бедолага скрылся за воротами, Шмаков наконец закурил. Гребцов, только сейчас уложивший спать перепуганную продавщицу, присоединился к участковому.


- Что делать будем? До утра подождем и с мужиками реку прочешем?


- Нет, - сказал Шмаков и выдохнул в свет фонаря облако табачного дыма, - никаких мужиков. Ты давай иди спать, чтоб тут все тихо было, а я разберусь.


- Ну смотри, мне главное, чтобы нашли его побыстрее. Там ведь точно с головой амба уже. С утра народ как узнает, паника поднимется. Глядишь, какие дурные головы и придумают чего. Сам знаешь, тут у каждого второго на чердаке незарегистрированная дедовская берданка валяется. Пойдут по пьяни маньяка ловить, точно сами себя половину перестреляют. Дураков у нас много. В общем, надеюсь на вас. Поду спать, здоровья тебе. Жду хороших вестей.


- Давай, бригадир. – Шмаков выбросил окурок и пошел к машине. Откинувшись на переднем сиденье, он несколько минут просто посидел, наслаждаясь тишиной, затем набрал отдел.


- Шурик, привет. Ну что, собирайтесь, тут у нас Чикатило завелся. Да нет, шучу. Алконавт местный с катушек съехал, надо до утра доставить к вам. На людей кидается. Надо пару человек, оперативно поймаем.


- Там что, рецидив у кого-то? Здоровый? Без оружия? Паша, давай пока сам. Не сможешь скрутить, держи на виду. Мы только если через пару часов подтянемся, тут ЧП у нас. Да потом расскажу. Давай пока сам, если справишься, звонишь-везешь. Если нет, через часок выедем к тебе хоть впятером. Всё, на связи.


Шмаков вздохнул. Его не радовала перспектива ползать в холодных мокрых кустах, высматривая сумасшедшего жиртреста. Здравым решением было бы дождаться ребят, но сидеть одному в машине несколько часов представлялось скучным. Он ненавидел ощущение, когда тебе и зябко, и хочется спать, и начинает мучать легкий голод – совсем как в школе зимой, где ты сидишь на первом уроке, все еще досматривая радужные детские сны, но из окна дует, а строгий учитель бьет по парте указкой, заставляя слушать про скучные уравнения.


Проверив, все ли в порядке с наручниками и достав из бардачка дубинку, участковый выбрался из автомобиля и осмотрелся. Ага, вот и тропинка, ведущая к реке. Предутренний серый час, который так пугал Шмакова, окрасил все вокруг в странные тона, но теперь хотя бы можно было разглядеть что-то на расстоянии в несколько метров. Фонарь был забыт дома, ну и черт с ним, без него только лучше – не спугнешь преступника.


Участковый хорошенько подвязал шнурки, чтобы не болтались, и, стараясь не шуметь, углубился в лес. Вот и река, едва слышно шелестит неторопливым течением. Хорошо, что тропка идет вдоль воды, отметил про себя Шмаков, не надо с шумом продираться через заросли. Все потому что у самого уреза вода, чуть ли не в тростнике, здесь растут отличные подосиновики. Местные собирают их, просто прогуливаясь у реки. Кто раньше встал, тот и самый удачливый грибник.

Дед Шмакова когда-то брал его с собой на прогулки в лес, учил, где находить бруснику, где клюкву, как понять, что перед тобой чага, и стоит ли выбрасывать странные грибы, смахивающие на кораллы. Учил так, будто готовил его к чему-то очень важному, но прошло время, и все изменилось, цифровая жизнь, интернет, мобильная связь… И как-то обидно становится за того, кто доверил тебе накопленный опыт, а ты забросил все его знания на чердак за ненадобностью и поделать с ними ничего не можешь и не хочешь.


От грустных размышлений Шмакова отвлек вид причала, у которого месяц назад нашли тело Гришки. Участковый помнил это место весьма оживленным, теперь здесь все выглядело запустело и неуютно. Пройдя по скрипучим доскам, Шмаков тщательно осмотрел вид на реку. Все было тихо, ни души, ни одного птичьего голоса. Только все тот же шелест воды. Умиротворение и покой овладели его душой. Обернувшись назад, к лесу, человек разглядывал верхушки колышущихся от ветерка деревьев, которые то сливались с серым небом, то отделялись от него, и в этом смутном волнении материи таилось что-то странное, донельзя чужое. Участковому подумалось, может на этой границе и живут мертвые, и когда в течение суток открывается некая узкая, серая щель, они приходят оттуда, чтобы смотреть на нас бесцветными глазами, в тщетной надежде побороть свое забвение, напомнить о себе и напугать нас до одури, до заикания, потому что нет ничего кошмарнее, чем чужое, лежащее по ту сторону всех границ.


- Тррр… - едва слышно произнесла пристань где-то прямо позади Шмакова, но за секунду до этого он почувствовал тот самый тошнотворный запах, что витал здесь еще тогда. Прямо позади оцепеневшего и скованного ужасом мужчины стоял давно мертвый, сгнивший Яков Лебедев и безучастно смотрел в затылок участкового пустыми белками выпученных глаз. Его опухшее брюхатое тело едва покачивалось, словно внутри шевелился кто-то беспокойный, торопливо ища выход наружу. Где-то внизу оледеневшего живота Шмакова вдруг стало тепло – кишечник толчками выбрасывал из себя содержимое, и по форменным штанам расползалось предательского пятно. Он как-то жалобно сказал «Ааа… ааа… мамочка», и выглядело это очень нелепо под равнодушным взглядом утопленника. Один глаз Якова вдруг сильно выпучился, а затем с хлюпаньем выпал из орбит и из пустой слизистой глазницы показался чей-то бледный глазок с четырьмя крошечными зрачками. Лоб покойника вспучился, и безо всякого звука оттуда вылез мерзкий белый отросток. Он довольно быстро обвился вокруг шеи Шмакова и с чудовищной силой притянул его голову в распахнутому, порванному рту Якова. Все это произошло в считанные мгновения. Лысый, обезображенный череп утопленника затрясся и буквально развалился на куски. Что-то молочно-белое, сегментированное, ни дать, ни взять раздутый от отвратительной жижицы кишочков червь, исступленно барахталось, стараясь залезть внутрь участкового, который знал, что умирает прямо сейчас, умирает страшным непонятным образом, и поэтому трясся и сам, все еще зовя самого близкого человека, что когда-либо был в его жизни. Уже окончательно проваливаясь во мглу боли, он вдруг ощутил острейшую, неизбывную тоску, увидел себя маленьким, несмышленым младенцем в деревянной кроватке, и ощутил чьи-то теплые руки на затылке. Потом все кончилось, и то, что еще недавно было Шмаковым, с плеском завалилось в воду вместе с телом Якова.


Спустя полчаса течение отнесло труп полицейского в неприметную заводь, где мужчина вдруг задвигал конечностями и стал закапываться под прибрежные коряги, в самую гущу горького ила. Здесь он пробудет до следующей ночи, пока червь не обоснуется в его мозгу, не присосется нижними сегментами уродливого тела к его печени, постепенно переваривая свежую плоть. Шмакова хватит ему на несколько недель, пока разложение не вынудит существо искать себе нового хозяина. Жаль, что ему нужно много влаги, иначе и охота была бы другой, но с другой стороны, это огромное везение, что на этой планете полно водоемов. Еще немного времени, и внутри созреют личинки – несколько миллионов крошечных волосков. Течение понесет их все дальше и дальше, и одна из тысячи обязательно будет проглочена. Рачком ли, рыбой – это неважно, ведь каждого из них съест кто-то крупнее, пока эта череда не замкнется на том существе, выше которого в пищевой цепочке, как оно думает, никого нет.



Рассказ написан для октябрьского конкурса сообщества Крипи Стори

Показать полностью
118

Виски

Когда-то давно я время от времени развлекал себя весьма вольными переводами старинных морских песенок британских матросов. Если публика встретит этот пост благожелательно, я некоторое время буду выкладывать свои переводы с оригиналами. Для начала небольшая песня про виски, на примере которой вы увидите, что я позволял себе несколько отклониться от подстрочника. Оригинальный размер тоже не соблюдал, так как занимался этим исключительно ради забавы.


Oh, whiskey is the life of man

Whiskey, Johnny!

It always was since the world began,

Oh, whiskey for my Johnny!

Oh, whiskey straight and whiskey strong,

If you gi’ me some whiskey I’ll sing you a song.

Oh, whiskey made me wear ol’ clo’es

Oh, whiskey gi’ me a broken nose.

If whiskey comes too near my nose,

I tip her up an’ down she goes.

I think I heard our Old Man say,

“I’ll treat my men in a decent way

I’ll treat my men in a decent way

I’ll grog them all three times a day”.

Here comes the cook with the whiskey can.

A glass of grog for every man,

A glass of grog for every man

And a bottleful for the shantyman.



Виски – это жизнь мужчины

Эй, налей-ка мне стакан!

Виски со времен старинных

Закадычный кореш нам!


Сей напиток прост и крепок;

Если друг кричит: «Налью!»

Я ему без промедленья

Песню громкую спою!


Из-за виски я в лохмотьях,

Нос несчастный мой разбит,

А сейчас, сдается, слышу:

Капитан наш говорит:


«Я велю три раза в сутки

Подносить вам добрый грог!»

И тотчас же к нам с подносом

Ковыляет грузный кок.


Чашу полную любому

Он наполнит до краев,

А двойную дозу грога

Выдаст автору сих строк!

Виски Стихи, Перевод, Шанти, Длиннопост
Показать полностью 1
23

Сон моряка

На дне морском уснул моряк,

Прилег на мягкий склон,

Когда-то бражник и остряк,

Окутан мертвым сном.


Песком присыпан бледный лоб,

Улыбка на устах,

Не страшен узкий тесный гроб

В коралловых кустах.


Над ним мерцающий планктон

Да мягкий лунный свет,

Что шепчет в уши: "Этот сон

Продлится сотни лет".


Прости-прощай, малютка Джейн,

Назад не жди дружка,

Горька, как нищенский портвейн

Судьба у моряка.


Ищи того, кто гладь морей

Презрел за теплый кров,

Ему верней, малютка Джейн,

Отдать свою любовь.

Показать полностью
22

Старик

Зачем, старик, ты в сумерках осенних

Тропой звериной бродишь средь болот?

Не лучше ль слушать треск сухих поленьев,

Да из окна глазеть, как первый лед

На стеклах серебристо-белой сажей

Рисует свои ломкие пейзажи.

К чему тебя так страстно вдаль влечет?


Но хмурый дед, ни говоря ни слова,

Шагнул за дверь и растворился снова

В холодном мраке северных широт.

19

Кто будет виноват в ДТП?

Поскольку на пикабу сидят знатоки всего на свете, то очевидно, что лучше всего именно здесь получить ответ на интересующий меня вопрос. Ситуация такая - больше десяти лет назад я получил права, но с тех пор не садился за руль, так как не было достаточной уверенности, да и особой надобности не возникало. Теперь есть желание сесть за руль, поэтому хочу нанять частного автоинструктора, чтобы натренироваться в езде и не представлять опасность на дороге для других. Вопрос вот какой - кто будет нести ответственность в случае дтп - я или инструктор, учитывая, что я буду ездить, имея собственные права в кармане. И практикуется ли заключение договора с инструктором, где четко прописана ответственность обоих сторон?

18

Слоны Пирра

Это в качестве пространного эпиграфа к стихотворению:


«В битве при Беневенте римлянами было захвачено восемь слонов: четыре умерли из-за полученных ран, четыре оставшихся провели с помпой по всем городам республики, чтобы население увидело этих ужасных четвероногих и рассеялся тот страх, который они внушили при первом своем появлении. Затем они были приведены в Рим, чтобы придать больше пышности триумфу консула. Этот триумф был самым ярким из всех когда-либо праздновавшихся Римом; это была действительно первая процессия, в которой среди побежденных можно было видеть знаменитых македонян, молоссов, эпиротов, чья воинская слава была столь велика со времен Александра. Богатство их одеяний, притягивавшее взоры больше, чем самниты, луканцы и представители других народов Италии, которых уже давно привыкли видеть на Капитолии, вызывало не меньше удивления, чем чувство гордости за одержанную победу. Но что более всего польстило самолюбию римлян, так это возможность видеть слонов, этих страшных четвероногих, внушавших им столько ужаса, - плененные и скованные цепями, они везли колесницу их консула. Они двигались, как будто стыдясь той незавидной роли, которая была им отведена. Поистине странный жребий выпал на долю этих благородных животных, рожденных на самых дальних окраинах Востока, затем переходивших от повелителя к повелителю, из страны в страну, вплоть до неведомой для них земли, где сначала их приняли за быков и были потрясены их видом, внушившим неописуемый страх, а затем превратили в игрушки для невежественной и грубой толпы».


П. Д. Арманди "Военная история слонов"


Слоны Пирра


Идут, качаясь, хмурые гиганты -

То в Рим вошли плененные слоны,

Эпирского владыки элефанты,

Пугающие призраки войны.


Идут, бренча тяжелыми цепями,

За ними вслед с понурой головой

Шагают, не спеша, македоняне,

Их подгоняет копьями конвой.


Еще недавно, в череде сражений

Сминая с грозным ревом вражий строй,

Слоны вселяли страх и уваженье,

Но Пирр разбит. Ликующий герой


Ведет врагов по улицам столицы,

Победой горд, а с ним и весь народ,

От радости перекосились лица,

Поет и пляшет разношерстный сброд.


Уж темной ночью, запертый в сарае,

Вздыхает шумно скованный вожак,

Чрез щель глядит на звезды, вспоминая,

Как вел его на бой лихой корнак.


А что теперь? На грязный пол арены

Падет он завтра под гуденье труб,

И на потеху грубой римской черни

Поволокут его огромный труп.

Слоны Пирра Стихи, Слоны, Длиннопост
Показать полностью 1
16

Команда призраков

Британский рыболовный флот поставлял государству огромное количество рыбы, но в то же время в северной Атлантике гибло немало людей. К примеру, только за период с 1830 по 1881 год в море затонуло 419 рыболовных судов и 2249 моряков. Неудивительно, что столь массовая гибель кораблей породила немало мрачных легенд, и одной из них была легенда о призрачной команде, что выходит из моря безлунными ночами и губит корабли, отвращая их от безопасной глубины и направляя на рифы или опасные мели. Из уст в уста передавались рассказы о призраках, пока не возникла песня, которую я перевел на русский (традиционно в вольном стиле).


THE GHOSTLY CREW


You may smile if you’re mind to, - but perhaps you’ll lend an ear;

Like men and boys together, - well nigh for fifty year,

Who’ave sailed up on the ocean in summer’s pleasant days,

Like wise in stormy winter when the howling wind do rage.

I’ve tossed about on Georges, been fishing in the Bay,

Down south in early summer-most anywhere would pay.

I’ve been in different vessels to the Western Bank and Grand,

Likewise in herring vessels that sail to Newfoundland.

There I saw rough times, I tell you, when things looked rather blue,

Somehow I have been lucky and always have got through.

I ain’t no boast, however – I won’t say much, but then

I wasn’t easily frightened like most of other men.

One night as we were sailing, beware of land a way –

I never shall forget it until my dying day –

It was in our grand dog watches I felt a chilly dread

Come over me as though I heard one calling from the dead.

Right o’er our rail came climbing, all silent, one by one,

A dozen hardy sailors. Just wait till I am done.

Their faces pale and sea-worn, all ghostly through the night,

Each fellow took his station as if he had a right.

They moved about together till land did leave in sight,

Or rather, I should say so, the lighthouse threw its light

And then those ghostly sailors all to the rail as one,

They vanished like the morning dew after the rising sun.

Those were the same poor fellows – I hope God bless their souls –

That our old craft run under that night on Georges Shoals.

Well, now my song is ended; it is just as I have said,

I do believe in spirits, from that I’m to be led.


Команда призраков


Мои слова вас могут позабавить,

Но лучше вам послушать мой рассказ.

Я повидал такое, что представить

Не может в страшном сне любой из вас.


Мне пятьдесят, проплавал я немало,

И в зной и в стужу море бороздил,

Не раз в портовом кабаке, усталый,

Я море клял… и снова уходил.


Я был удачлив, где бы ни работал -

На рыболовных, грузовых судах,

И хоть я часто был совсем измотан,

Но я не ведал, что такое страх.


Но вот одной безлунной темной ночью,

Когда мы шли вдали от берегов

Я, мучаясь на вахте полуночной,

Услышал вдруг какой-то жуткий зов.


И в тот же миг, не издавая звуков

На палубу поднялись не спеша

Двенадцать бледных и бесплотных духов,

А я лежал, как мертвый, не дыша.


Без лишней спешки призраки-матросы

За дело взялись. Не жалея сил

Подняли парус, натянули тросы,

И наш корабль курс свой изменил.


Всю ночь трудились духи. На восходе,

Когда забрезжил первый бледный свет,

Мне будто бы почудилось: «Уходим…»

Я поднял голову – и никого уж нет.


С приходом дня узнали мы, что судно

Держало путь на гребни острых скал.

Погибель нас ждала, однако чудом

Корабль наш крушенья избежал.


Хотите верьте, а хотите смейтесь

Над пьяным сумасшедшим стариком,

Но за рассказ правдивый мне налейте,

Ведь был и я когда-то моряком!

Команда призраков Перевод, Шанти, Призрак, Длиннопост
Показать полностью 1
Отличная работа, все прочитано!