user5854231

Когда она случайно поймала своё отражение в зеркале, её напугали красные, воспалённые глаза и тёмные круги под ними. Суточное дежурство шло уже восемнадцатый час, и варианта просто прилечь на минуту не существовало. Даже сходить в туалет было проблемой — сложная распаковка противочумного костюма отнимала слишком много времени.
Но всё это было ничто по сравнению с духотой и постоянным давлением респиратора. Зуд под ним становился почти невыносимым уже через несколько часов.
Она прислушалась к горлу: болит или не болит? Ничего не разобрала — всё тело ныло одинаково.
Между дежурствами формально полагалось трое суток отдыха, но на деле она отдыхала последний раз полтора дня назад. Многие коллеги уже слегли. Некоторые, возможно, не выходили из страха заболеть. Пенсионеры почти все по закону отказались работать в красной зоне.

Эпидемия началась с небольшой вспышки ангины и менингита в интернате. Теперь в городе было уже около тридцати тысяч случаев тяжёлого менингоэнцефалита.

Сегодня в приёмнике не было ни минуты покоя. В кабинках ожидания стояло по две койки, в коридорах — кушетки. На них лежали те, кто смог прийти сам, и те, кого привезла скорая. Пациенты из отделений тоже постоянно требовали новых осмотров: подъёмы лихорадки, декомпенсация сердца, судороги.
Утренний обход в остром отделении она закончила недавно: внесла назначения в программу — расчёты жидкостей, коррекция терапии, контроль анализов на сегодня и завтра. Ещё троих ухудшающихся перевела в ОРИТ. У кого-то начались судороги, у кого-то сознание упало до сопора или комы, появились галлюцинации, делирий.
Прислонившись к стене и поочерёдно поднимая то одну ногу, то другую, чтобы хоть на миг облегчить ноющую боль в отёкших стопах, она подумала:
«Это последние сутки. Я больше не могу».
Её ждали ещё несколько пациентов — дезориентация, падение уровня сознания.

А Мотя дома один. С ним ночевала соседка — она, наверное, уже ушла на работу. Школа на карантине вторую неделю.
Тревога больно кольнула сердце.
«Мне нельзя заболеть. У нас больше никого нет».
Она снова попыталась прислушаться к себе — есть ли боль в горле, слабость, озноб? Но измученное тело ничего не подсказывало.

Мотя был колючим подростком — временами злым, вредным. Иногда в нём вдруг проступала неожиданная твёрдость, почти взрослая самоуверенность. Но всё равно он оставался таким… слабым, наивным, бесконечно беззащитным.
Материнское сердце захлестнула нежность, смешанная с мучительной тревогой.

«Всё. Это последнее дежурство. Хватит. Нам надо быть вместе. Заботиться друг о друге. Надо пережить это».
В этот момент рация на плече запищала.
— Кира Александровна, в приёмник. К ребёнку пять лет. Эпиприступы серией, трижды за полчаса.
Она открыла файл с детскими дозировками противосудорожных, быстро пробежала глазами и двинулась этажом ниже.

Палата была отгорожена лишь занавеской. Кира поздоровалась с сестрой, державшей согнутые ножки девочки. Ординатор — совсем молодой, первый год ординатуры, Станислав Павлович — как раз заканчивал спинномозговую пункцию. Он всегда старался держаться серьёзно, но сейчас очки запотели, а руки чуть дрожали.
— Здравствуйте, Станислав Павлович. Ну как дела?
Он поднял глаза. Лицо красное.
— Была спутанная. Судорожит серией. Ликвор гнойный, с путевой кровью — идёт почти струёй. Давление очень высокое.
Кира посмотрела на девочку. Та лежала с закрытыми глазами, дышала ровно — постприступный сон. Зрачки широкие, но реагируют на свет.
Взгляд скользнул по соседней еще пустой койке. Белая подушка манила почти физически — тело молило об отдыхе.
Минуту было тихо. Сестра убрала пробирки на столик. Ординатор вынул иглу из худенькой спинки. Они повернули девочку, уложили на спину.
И вдруг — высокий, пронзительный крик.
Худенькое тельце выгнулось дугой и застыло. Губы, а затем всё лицо начали синеть. Крик перешёл в хрип с булькающими звуками. На мгновение девочка обмякла — и тут же, каким-то неестественным рывком, села и вцепилась зубами в руку ординатора.
Парень дёрнул руку, стряхивая её. Девочка упала на кровать, но тут же, как бешеный гимнаст, подпрыгнула и снова рванулась — теперь к открытому участку шеи под костюмом.
Всё произошло за секунды.
От шока врач и сестра на мгновение замерли.
— Господи… твою же мать…
Они бросились удерживать.Ординатор побелел, ругаясь сквозь зубы, прижал девочку к кровати за плечи. Она извивалась, как уж.
— Лоразепам! Два кубика!
Кира схватила голову, пыталась посмотреть зрачки, но ребёнок бешено мотал ею, оскаливал зубы, пытался укусить и её.
Сестра — та самая опытная, чьё имя Кира в этот момент не могла вспомнить от усталости, но всегда доверяла ей в любой аврал — сорвала упаковку со шприца, попыталась попасть в канюлю. Девочка с неожиданной силой вырвала руку вместе с катетером. Кровь хлынула из вены.
Ребёнок бился, выкручивался, шея изгибалась под невозможным углом, зубы клацали в сантиметрах от лиц.
— В мышцу коли! И надо фиксировать!
Но фиксаторов в приёмнике не было.

Кира нажала тревожную кнопку, продолжая удерживать хрипящего, разбрызгивающего слюну ребёнка.
В какой-то момент девочка вцепилась в запястье той же сестры. Та вскрикнула и выругалась, но не отпустила.
Ординатор вдруг пошатнулся и рухнул назад, ударившись о процедурный столик. Сел на пол, сорвал маску и экран — его вырвало прямо на пол.
— Мне… плохо…
Конечно, плохо.

Никто не шёл на помощь.

За шторкой в соседней кабинке занавеска задёргалась от чьей-то бьющейся ноги. Загремело что-то упавшее, наверное стакан, какие-то хрипы. Тоже припадок.

Кира нажала кнопку рации, не отпуская голову девочки.
— Приёмник, Кира! Нужна помощь! Пациентка пять лет, не купируется психомоторное возбуждение, агрессия!
— Кира… — ответили наконец. — У нас дурдом. Никак. В остром и в ОРИТе у троих агрессия. Один покусал Светова, напал на Ирину Борисовну — похоже, вывих плеча.

В этот момент в соседней кабинке рухнуло чтото большое , может быть тумба или стул.
С другой стороны приёмного раздался женский крик:
— Ты что делаешь?! Ааа! Помогите! Мама! Он меня убьёт!
Шум падающей мебели. Разбитое стекло.
Кира смотрела на девочку — та всё билась и хрипела, синяя, с серыми пятнами. Глаза пустые. Страшные. Кровь из вырванной канюли была уже повсюду.
Сестра изловчилась, стянула с тумбы сложенное бельё, одеяло — они кое-как замотали ребёнка в плотный кокон, зафиксировали простынёй. Даже так она не уставала биться.
Это было неправильно. И страшно.

Пеленая её, Кира вдруг ясно представила, что было бы, если бы на месте девочки оказался крупный мужчина. Её передёрнуло. Ведь этажом выше уже начиналось что-то подобное. А вокруг них были
крики. Топот по коридору. Сигналы тревоги.
Они помогли ординатору лечь на койку и вышли из кабинки.

К ним подбежала Джамиля — красивая с чёрными глазами, вытаращеными сейчас от ужаса — без маски, в крови, с наполовину разорванном костюме.

— Он мне руку прокусил, хотел, метил прямо в лицо!
— Давай, в процедурку, обработаем сейчас.
- А пациент?

- Он на вязках, бился но ...я убежала. Капельницу ставила ему.

Они ринулись в процедурный. Обработали, наложили повязку. Джамиля плакала тихо, почти беззвучно. Ее трясло.

Что вообще за хрень тут творится.

Кира с сестрами открыли стеклянную дверь и тут из кабинки им под ноги буквально вывалились визжащая пожилая женщина в халате и впившаяся в её плечо другая пациентка. Обе в крови.

Кира побежала в палату проверить Стаса. Быстро откинула занавеску. Он лежал койке, его била дрожь руки скученные, изо рта текла слюна с кровью.

Цепная реакция.

По лестнице топали охранники. Крики доносились отовсюду.

— Что за херня тут творится?! — крикнула сестра еще раз.
— Не стойте! Бегите хоть в прачечную!

Прачечная была маленькой, но с нормальной дверью и стенами в самом конце корридора. Они влетели внутрь и защёлкнули замок.
— Муж у меня сегодня в ОРИТе… — сказала сестра дрожащими руками, набирая номер. Кира вдруг вспомнила: у неё муж-анестезиолог, умный мужик.
Кира глянула на Джамилю.
--Ты как?
-- Н-не наю. Не очень.
Вторая медсестра безуспешно дозванивалась мужу.

Тут Джамиля осела и глаза ее закатились, из горла вырварля нечленораздельный стон, и она вдруг выгнулась дугой в тонической судороге.

Кира знала протокол: изолировать, фиксировать, вводить противосудорожные и миорелаксанты.

Знала — и ненавидела себя за то, что всё равно шагнула к двери.

В голове неоновым плакатом зажглась и горела только одна мысль:
Мой Мотя. Мотя один. Пять километров от меня.

«Мне надо к нему. Во что бы то ни стало. Мотя. Мой маленький глупый и беззащитный сын».

Она взяла полоненце с тележки с бельем обмотала руку полотенцем — зачем-то, наверное, чтобы не прокусили.
Схватив за руку медсестру, имени она ее по прежнему не помнила, Кира пробормотала короткую сумбурную молитву и толкнула дверь.

-Мне надо домой к сыну!
Сестра отозвалась
- Мне надо мужа найти!

Кира бежала почти не глядя. На лестнице люди и в униформе и в пижамах держали стеклянную дверь на второй этаж. За ней рычало и билось нечто, ещё недавно бывшее пациентами.

На первом этаже метались люди. Кто-то уже лежал на полу.

Она рванула к выходу. В холле на неё прыгнул маленький старичок в уличной одежде. Кира увернулась — он был неповоротлив и даже комичен, — но это было совсем не смешно. И побежала дальше.

В всех отделениях было не менее четырехсот пациентов. Плюс персонал. Плюс распределитель, где еще ждали осмотр. И вот дверь не выдержала и толпа вырвалась и покатилась вниз по лестнице — в панике, вперемешку: пациенты, персонал, крики, кровь.

Кира увидела это краем глаза.
И поняла: никто больше ничего не контролирует.

Мотя. Я иду к тебе.
Я бегу.

Она распахнула двери и нырнула в холодную, серую осень.

На руке что-то жгло.
Она отчаянно боялась посмотреть.