sergei.metik

sergei.metik

Пикабушник
поставил 3 плюса и 1 минус
проголосовал за 0 редактирований

Сообщества:

1410 рейтинг 35 подписчиков 84 комментария 42 поста 5 в горячем
9

Общество равных

Общество равных Марксизм, Коммунизм, Социализм, Этика, Свобода, Неравенство, Сальма Хайек, Длиннопост

Искушенный читатель, возможно, догадался, что тема статьи неким образом связана с книгой известного экономиста-«рыночника» Ф. А. Хайека  «The Political Order of a Free People». Хотя, будучи в  дословном переводе именованной как «Политический строй свободного народа», она более знакома русскоязычной публике под претенциозным названием «Общество свободных». В книге, ставшей библией либерального фундаментализма формулируются принципы построения государственной власти как «порядка без приказов», в противовес, набиравшему силу в двадцатом веке «Миражу социальной справедливости», еще одной работе того же автора. Исчерпывающую оценку «творчества» подобных певцов-идеалистов «рыночного» благолепия дал В. И. Ленин в своей статье «Как организовать соревнование?»:

«Буржуазные писатели исписали и исписывают горы бумаги, воспевая конкуренцию, частную предприимчивость и прочие великолепные доблести и прелести капиталистов и капиталистического порядка. Социалистам ставили в вину нежелание понять значение этих доблестей и считаться с «натурой человека». А на самом деле капитализм давно заменил мелкое товарное самостоятельное производство, при котором конкуренция могла в сколько-нибудь широких размерах воспитывать предприимчивость, энергию, смелость почина, крупным и крупнейшим фабричным производством, акционерными предприятиями, синдикатами и другими монополиями. Конкуренция при таком капитализме означает неслыханно зверское подавление предприимчивости, энергии, смелого почина массы населения, гигантского большинства его, девяносто девяти сотых трудящихся, означает также замену соревнования финансовым мошенничеством, непотизмом, прислужничеством на верху социальной лестницы».

И я бы не стал тратить время на сей плод рыночной фантазии, если бы не вызывающе-кощунственное использование слова «свобода» применительно к капиталистическому общественно-политическому строю или, как именуют избегающие называть вещи своими именами либералы, к западной цивилизационной модели общества, да если бы не катастрофические результаты посева либеральных семян на почве нашего многострадального отечества.  Полный анализ содержания в мои планы не входит. Книга всего лишь повод поразмышлять о свободе, социальном равенстве, справедливости, этих важнейших факторах, обеспечивающих эффективное развитие и устойчивость общества как сложной системы. И первое же, что озадачило меня после прочтения сего многостраничного изложения концепции «политического строя свободного народа», это отсутствие внятного авторского определения, а что же такое есть свобода?

Для Хайека представляется очевидным, что категория свободы имеет отношение лишь к возможностям и ограничениям индивидуума преследовать свой частный интерес, используя общество в качестве среды для достижения своих целей. Попытки более глубокого исследования темы в главке эпилога «Дисциплина свободы», после констатации того, что «человек развился не в условиях свободы» и расплывчатого определения свободы как «артефакта цивилизации», закончились цитированием неплохой мысли Джона Локка -  нашей свободой мы обязаны ограничениям свободы, «ибо кто может быть свободен, когда всякий волен помыкать им по своей прихоти?»

Далее тему автор развивать не стал, по-видимому, резонно заподозрив, что чрезмерное углубление в суть её может привести к тому самому «миражу справедливости», которого он старательно избегал на протяжении всех предшествующих страниц своей книги. Но, не определившись терминологически, трудно вести содержательный разговор по любому предмету, не говоря уж о сколь-нибудь значимых социальных концепциях. Как можно говорить о свободе вне этических координат, вне нравственных ориентиров, не углубляясь в анализ мотивов человеческих поступков, духовных ценностей, целей, средств их достижения?

О смысловом наполнении слова «свобода» споры ведутся давно. Можно ли назвать высоким словом «свобода» возможность обладающих безграничной властью тиранов глумиться над своими народами? А «свободен» ли собственник фабрики выгнать на улицу работницу с ребёнком? Если мы под свободой будем понимать возможность суверенной воли добиваться всякой произвольной цели, тогда нам следует признать не только то, что киллер имеет «свободу» убивать, грабитель – грабить, политик – размахивать ядерной бомбой, а безработный – голодать под забором, но и то, что подобная свобода одних входит в вопиющее противоречие со свободой других и, поэтому, нужны соответствующие критерии, по которым подобная «свобода» должна распределяется в обществе.

Если человек испытывает жажду, он не попросит принести ему «жидкости», поскольку вряд ли будет удовлетворен, получив стакан с серной кислотой. Он предпочтет более точное определение, практически сужающее понятийный интервал, уточнив, что ему нужен именно стакан с водой, а не с молоком или пивом. В природе не существует абстрактной «жидкости». Жидкость всегда имеет конкретное физическое воплощение. Свобода, равенство, справедливость, собственность – также абстрактные понятия, не более пригодные для практического применения, чем упомянутая «жидкость». Говорить о «свободном» обществе, не утруждая себя терминологическими тонкостями, то же самое, что проектировать завод, производящий «изделия», или фабрику, выпускающую «продукцию», никак не определившись с профилем производства.

Полярные, противоположные проявления свободы воли создают терминологическое неудобство, вызываемое высоким уровнем обобщения понятия «свобода», которое не компенсировано в должной мере определениями подмножеств, разграниченных по признакам направленности этой самой «свободной воли». Свобода разумна, в отличие от ложной свободы личности действовать неразумно, препятствуя выражению свободы других членов общества. Можно сказать иначе, –  воля свободна, только когда разумна. Как категория жидкости может быть конкретизирована по признакам, например, – питьевые (напитки) и технические жидкости, так и свободу следует различать по отношению к разумности или неразумности, или, что одно и то же, по степени её соответствия этике. Истинная свобода не противоречит интересам общества, вектор её приложения коллинеарен вектору общественного развития, следовательно, никак не препятствует свободе выражения разумной воли других членов общества.

Признав свободной лишь разумную волю, «осознанную необходимость», по Спинозе, следует ответить на вопрос, а как определить волю неразумную, попирающую этические принципы, противодействующую общественному интересу? Каким подходящим словом следует выразить возможность наркомана добыть дурманящую отраву, пресыщенного бездельника – бессмысленно сорить деньгами в казино и ночных клубах, коррупционера – обогащаться за счет общества? Думаю, следовало бы назвать подобные «свободы» каким-нибудь другим, либо специально введенным термином, вроде волюнтарии (от лат. voluntas - воля), либо подобрать подходящий из уже существующих в богатом русском языке экспрессивных эпитетов – своеволие, своенравие, блажь, дурь. Потому как, лишь устранив неоднозначность в исходном определении, можно рассуждать об обществе, претендующем на прилагательное «свободное».

Истинная свобода не противоречит другой важнейшей этической категории – равенству людей. У разумного человека нет потребности возвыситься над другими людьми, нет стремления подчинить себе чужую волю, ему претит использование лжи, обмана в корыстных целях, хотя и униженного, подчиненного положения он не потерпит. Единственное непротиворечивое состояние общества разумных людей – всеобщее равенство. Безо всяких исключений и оговорок, без каст «более достойных», «избранных», без престижных особняков, без сановного чванства и спеси вельможных самодуров. При этом равенство не подразумевает отсутствия разделения труда, в том числе в и сфере управления. Но складывающиеся при этом отношения не являются противоестественными, не требуют насилия или понуждения, определяясь всецело общественной целесообразностью. В обществе равных, руководитель и подчиненный обладают одинаковыми уровнями свободы, действуя в пределах своей компетенции в интересах общего дела.

Справедливости ради, следует понятие равенства тоже определить более предметно, как этическую категорию применимую лишь в отношении разумных людей, осознающих общественные интересы и не противодействующие им. Не следует представлять равенство как одинаковость. Люди все разные, каждый человек – неповторимая личность, со своими вкусами, способностями, желаниями, стремлениями. Равенство следует понимать как равную степень удовлетворенности рациональных, разумных человеческих потребностей, но никак не примитивное уравнительное распределение. Распространенная ошибка -  «примерять» равенство на современное общество, в котором общественное сознание серьезно деформировано ложными ценностями и заблуждениями. Механистическое выравнивание в этих условиях приведет к элементарному иждивенчеству и социальному паразитированию. Равенство, как и свобода, – привилегия разумных людей!

Существуют ли разумные, этически обоснованные резоны для оправдания вопиющего материального и социального неравенства людей? Легитимны ли с точки зрения этики законы, стоящие на страже неравенства, государство, средствами физического и информационного террора гарантирующие узкой группе лиц «свободу» паразитировать на обществе? Ведь воровство, кража, насилие над личностью в любом обществе и осуждаемы, и уголовно преследуемы. Странное дело, если человек вытащил у ближнего своего кошелёк из кармана, ему грозит тюремное заключение. Когда же пронырливым меньшинством все общество системно грабится в масштабах несоразмерных карманной краже, то тут же стройный хор либералов-«рыночников» заводит песнь о «свободе», которая превыше всего, о демократии, с пафосным надрывом  декларирует  пустейшие фразы о «правах человека», о незыблемости частной собственности, о верховенстве закона и прочие заезженные до шипения банальности.

Эта публика не вступает в полемику. Ей платят за песню, но не за логику, не за поиск истины. Строго говоря, и у меня нет ни малейшего желания доказывать очевидное, тем более, нежелающим слушать. А очевидность заключается в том, что в основе всей либеральной химеры лежит ложное утверждение о «естественном» неравенстве людей, обусловленном биологией человека, даже природой самой жизни, как самоорганизующегося начала. Теория же, будучи ложной в своей основе, не заслуживает серьёзного разбора. Люди, действительно, все разные, неповторимые, каждый человек являет собой венец творения природы и из этого факта логически следует именно всеобщее равенство, но никак не наоборот. Если же догма исходит из неравенства людей, то на каком же тогда фундаменте зиждется концепция равноправия, формально провозглашаемого в буржуазном обществе? Почему бы апологетам свободного общества и правового государства тогда не определить законодательно критерии неравенства людей, его признаки, приемлемый диапазон, сословные отношения, национальные, расовые различия? Что, это уже все было в истории? Плохо кончилось? А почему социальное неравенство должно кончиться лучше?

Хайек, практически один к одному, переносит принцип эволюционирования живой материи путём естественного отбора на общество. Вот что он пишет:
«Процессы социальной эволюции – вопреки утопическим теоретизированиям теоретиков-социалистов – совершаются без участия чьей-либо воли или предвидения. Управлять ими человечество не в состоянии. Более того, именно потому и возможна культурная эволюция, что её никто не направляет и не предвидит. Из направляемого процесса может получиться только то, что направляющее сознание может предусмотреть. Оно и окажется в выигрыше от эксперимента. Развивающееся общество движется вперед не идеями правительства, но открытием новых путей и методов в процессе проб и ошибок, иногда весьма болезненных». Хотя далее себя же полностью опровергает: «Любая система правления – продукт интеллектуального проекта. Если мы сумеем изобрести некую форму для свободного роста общества, не давая никому власти единолично контролировать этот рост, мы можем надеяться, что развитие цивилизации будет продолжаться».

Никто не ожидает, что что-либо само собой достигнет совершенства. Никакие стихийные процессы не смогли бы привести к появлению хотя бы простейшего электродвигателя, не говоря уж о его завершенности. Здесь нужен Разум, пытливая человеческая мысль, способная познавать закономерности движения материи, прогнозировать будущее. В основе решения любой задачи лежат тривиальные условия – что дано, что требуется получить. В случае с электродвигателем, даны физические законы электричества, магнетизма, механики, заданы технологические ограничения. Требуется получить вращающий момент, т. е. преобразовать электрическую энергию в механическую с наибольшим коэффициентом полезного действия, при наименьших затратах. В разработке схем общественного обустройства также следует исходить из целей и средств решения поставленной задачи. И любая «стихийность» есть не что иное, как порождение чьей-то мысли, воплощение чьей-то разумной воли направленной на модификацию общественных отношений к всеобщей пользе.

И хотя Хайек приписывает стихийности общественной самоорганизации, конкуренции некий сакральный смысл, самоценность, отказывая тем самым человеку в праве на разумность,  именно «направляющее сознание» и подарило человечеству все блага цивилизации, открыло фундаментальные законы движения материи, создало на их основе совершенные материалы и технологии. Конструируя умозрительные схемы демократического правления вне этических координат, избегая оперировать категориями справедливости, добра, зла, Хайек, тем не менее, интуитивно понимает, что есть нечто выше власти и законодательных деклараций:

«Порождает власть взаимная лояльность людей, их готовность жить вместе, поэтому и власть, возникшая на такой основе, имеет пределы, положенные ей предварительным всенародным соглашением. Этот принцип был забыт – и суверенитет закона превратился в суверенитет парламента. Концепция же власти (суверенитета) закона предполагает закон, установленный в соответствии с духом всеобщих правил, а не по воле его сегодняшнего источника; законодательного органа, который в наши дни называется так не потому, что он издает законы; как раз наоборот: законы именуются таковыми потому, что они издаются законодательным органом (каковы бы ни были форма и содержание его решения)».

Не без оснований сокрушается мэтр либерализма. По сути дела он признает, что «дух всеобщих правил», т. е. этические ценности должны определять содержание законов, а не наоборот, что есть вещи более важные, нежели слепленное в интересах влиятельных групп «право», что интересы целого, т. е. всего народа, выше интересов частных. Почему же этот принцип оказался «забыт»? Причем, «забыт» не только в странах с развитой «демократией», но, как оказалось, и в первом в мире государстве рабочих и крестьян? Ведь если следовать логике Хайека, то обессмысливается сама концепция «правового государства», где законопослушание вырождается в примитивный конформизм, где следование букве закона вызывает в человеке нравственную коллизию, а в обществе - социальную напряженность. Чем был обусловлен дрейф от «всенародного соглашения» в виде социалистической революции до невежественной номенклатурщины, воспарившей над людьми и законами? Почему стало возможным принятие «законов», основанных на «процедуре», а не на этике? Какова легитимность таких «законов», принятых некой «думой» в интересах консолидированного в класс ворья, касающихся восстановления института «частной собственности», продажи земли и прочих?

«Забывчивость» объясняется просто. В обществе материально и социально неравных людей всегда найдутся могущественные силы кровно заинтересованные в сохранении неравенства и своего господствующего положения. Будь это феодальная аристократия, крупная буржуазия или выродившаяся до комичности советская партийная «элита». Упования на «демократические» процедуры при принятии законов всего лишь элемент сокрытия истинных интересов привилегированных социальных групп и служащей им государственной власти. Никакой «процедурой» нельзя прикрыть попрание фундаментальных этических принципов, оправдать неравенство людей, ограничить их разумную свободу.

Как либерал, Хайек не подвергает сомнению «естественность» неравенства людей, усматривая в соперничестве, в конкуренции главную движущую силу общественного развития. Как я уже подчеркивал, это принципиально неверное суждение, которое, будучи положенным в основу, обессмысливает все дальнейшие рассуждения автора. Отвлекаясь пока от этического, нравственного аспекта неравенства, посмотрим, насколько «чудодейственны» и экономически эффективны механизмы конкуренции. Как известно, в результате конкурентной борьбы происходит разорение мелких, неэффективных производств и концентрация капитала в наиболее эффективных, прибыльных предприятиях. Однако парадокс заключается в том, что всякая конкуренция, в конечном счете, ведет к монополии и, следовательно, к ликвидации самой конкуренции. Попав в логический тупик, автор пытается делить монополии на «плохие» и «хорошие», т. е. те которые злоупотребляют своим монопольным положением, «мешая другим совершенствоваться», и те которые ограничивают свои аппетиты –

«Пока производитель удерживает монополию благодаря тому, что производит с меньшими издержками или продаёт по меньшим ценам, всё в порядке: этого мы и хотим добиться. И неважно, что он при этом использует ресурсы хуже, чем считает возможным теория – не знающая, между прочим, как воплотить свой теоретический вариант в действительность».

Надо полагать, автор-то уж знает надежные способы деления монополий на «плохие» и «хорошие» в этом мире эгоистических страстей.

Любая монополия плоха, если ориентирована на использование своего положения в частных интересах группы лиц, паразитирующих на общественной надобности. Целью такой монополии является не удовлетворения потребности общества в товарах и услугах, а максимизация прибыли. Фармацевтическая корпорация, производящая лекарственные средства, не стремиться к обеспечению всех нуждающихся медикаментами: ее задача обобрать больных, обеспечив своим пресыщенным праздностью и сверхпотреблением владельцам комфортное существование на верхних социальных этажах «общества свободных». Единственная форма собственности не противоречащая общественному интересу – общенародная, а споры об «эффективном» собственнике давно следует закончить очевидной констатацией того, что самым эффективным собственником является сам народ.

Наличие свободы есть необходимое условие развития. Именно свободы, но не волюнтарии, не дури. Никак не способствует развитию «свобода» направлять финансовые средства, природные и людские ресурсы на бессмысленную роскошь, на экзотичные развлечения для избранных, на огромный репрессивный аппарат, стоящий на страже классовых интересов собственников. Там, где появляется эгоистичный, частный интерес, разумной свободе начинает противодействовать волюнтария. Как выражаются марксисты, проявляется противоречие между общественным характером производства и частнособственническим характером присвоения, тормозящее развитие общества.

Грань между свободой и волюнтарией нечеткая, подвижная, как и между рациональным, разумным и иррациональным, нецелесообразным. Неверно было бы ограничить понятие свободы исключительно соображениями утилитарности. Человек явление чувственное. Вся ценность бытия, всё волнующее многоцветье мира доступны нам благодаря эмоционально окрашенному восприятию окружающей действительности. Разум всего лишь инструмент, служащий удовлетворению чувственной стороны человеческой личности, составляющей сущность его бытия. Поэтому, следует с большой осторожностью ограничивать проявления волюнтарии, трактуя пограничные, неочевидные случаи в пользу личной свободы.

По настоящему свободным может быть только общество равных, общество, основанное на абсолютных этических ценностях. В таком обществе теряют смысл сами понятия «наемный труд», «зарплата», «материальный интерес», «собственность», «деньги» как и производные от них. Вместе с классами исчезает необходимость во лжи, в манипулировании общественным сознанием в корыстных, частных интересах. Такое общество уже никак принципиально не может быть улучшено, поскольку является теоретическим пределом совершенствования человеческих отношений. Но, разрешив все общественные противоречия, цивилизация не остановится в своем развитии. Перед объединенным человечеством откроются новые горизонты познания тайн материи, встанет грандиозная задача экспансии жизни во внешние миры. Единственное же, чего не следует ожидать от общества равных, так это гарантий безоблачного, райского бытия для всех. Общество равных, или коммунизм всего лишь социальная среда, вроде операционной системы в компьютере, освобождающая человека от нецелесообразного. Коммунистическое общество не есть рецепт всеобщего благоденствия и выделения каждому квоты на счастье, это всего лишь научно-обоснованный способ минимизации человеческого несчастья. О своем же счастье в обозримом будущем, каждый всё равно должен будет заботиться сам…

Показать полностью 1
17

Клевета на человека

Клевета на человека Социализм, Человек, Либерализм, Равенство, Свобода, Длиннопост

Когда человек человеку не волк
То это и есть человеческий долг,
И если он этого сам не усвоит,
По волчьи, когда-нибудь взвоет!
Е. Евтушенко


Недавнее возвращение в УК РФ статьи о клевете, как «распространении заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию», дало повод задуматься если не о правовой, то хотя бы о моральной ответственности за злонамеренное возведение напраслины по отношению к группе лиц, народу или, наконец, ко всему человечеству. Отнесемся снисходительно к нарушению не слишком грамотным законодателем лексической сочетаемости слов «опорочить» и «честь» (опорочить можно человека, но не честь, в отношении которой уместен глагол задеть); рассмотрим факт  клеветнических измышлений в отношении человека, как биологического вида Homo Sapiens, учиненных в форме социального биологизаторства и интеллектуальной зоофилии сторонниками концепции «естественного» неравенства людей, якобы, диктуемой его животной сущностью, стремлением взять у общества больше, чем дать ему.

В стародавние времена незыблемое право доминирования одних человеческих особей над другими не подвергалось сомнению и опиралось на грубый деспотизм, на прямое насилие, без апеллирования к высоким наукам и изысканным теориям, вполне успешно заменяемым изречениями шаманов и ясновидцев, ссылками на «заветы предков», пением религиозных мантр и битьём в бубен вокруг костра. Всё не так сейчас. Признаком хорошего тона становится блуждание в терминологических дебрях теоретических пустошей, подкрепление социальных химер глубокомысленными аналогиями с природными процессами. Удобство такого подхода заключается в том, что ссылками на якобы «естественный и незыблемый порядок вещей» можно оправдать любые общественные аномалии, закамуфлировать корыстный интерес господствующих классов яркими картинками из мира борющихся за выживание биологических видов.

Действительно, весьма хлопотно доказывать справедливость такого положения дел, когда честно работающий учитель, инженер, врач получают от общества благ в тысячи раз меньше чем «успешная особь» из номенклатурного ворья, сытно устроившаяся на доходном месте в условиях «суверенной демократии» и «рыночного» благолепия. То ли дело, свалив всё на безответную природу, удрученно развести руками – ничего, мол, не поделаешь, Природа-мать такова! Борьба за выживание, естественный отбор! Дарвин!

Что предлагали «ученые» прохиндеи из телевизора советским людям во времена «новомышленческого» бесстыдства и перестроечного позора? Не ручаюсь за дословность, но смысл их «академических» камланий сводился к простейшим идеям. Указуя на рычащих дворовых собак, рвущих друг у друга кость возле помойки, «профессора»-рыночники, поднимая важно палец вверх, делали вывод – жизнь есть борьба! Побеждает сильнейший! Научный факт! Распространяя своё открытие на общество, сетовали, - советские трудящиеся отвыкли от борьбы. Рабочие при социализме слишком хорошо живут. Зарплаты им хватает не только на выживание, но и на накопление, что лишает их стимула к производительному труду. Нужна безработица, нужен свободный рынок рабочей силы, на котором цена каждому будет определяться действием объективных экономических законов, а не волей чиновников-«партократов». В результате конкурентной борьбы за рабочие места цена трудящегося должна снижаться до уровня простого воспроизводства его рабочей силы. Главный стимул для эффективного труда – страх голодной смерти, страх за семью, за детей, но вовсе не лишний чайный сервиз на полку, не партвзыскание, и не почетная грамота от месткома.

Важные господа из телевизора продолжали вразумлять оторопевших от такой беспросветной жизненной правды советских трудящихся. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке! За всё надо платить! Собственность не должна быть бесхозной! Нужен хозяин, эффективный собственник, который, не стесненный соображениями морального кодекса строителя коммунизма будет выжимать из работника семь потов во имя светлого капиталистического будущего! Человек человеку – волк!

Этика живодерни вскоре нашла свое отражение и в геральдике новоявленных геополитических недоразумений. Эстетствующая обывательщина, которой партия дала-таки «порулить», провалившись экономически, весьма преуспела в насаждении живности на новосочиненных гербах и знаменах. Хищно оскалились львы,  волки, тигры, медведи, расправили крылья орлы, несколько скромнее выглядели олени, куницы, не востребованными оказались петухи, ослы, бараны и козы. Что и понятно, в мире скотов все хотят пожирать, но становиться чьим-то деликатесом желающих много меньше.

Почему люди порой столь самоубийственно доверчивы? Почему не рассматривают каждое утверждение пристрастно, с «презумпцией» его лживости, враждебности, безнравственности? Почему слепо доверяются авторитету, званию, общественному положению велеречивого краснобая? Дело, похоже, в самой генетической природе человека, обусловленной родоплеменной организацией протосоциума. Способность к получению, сохранению, обмену информацией – важнейшее конкурентное преимущество, позволившее человеческому племени совершить качественный скачок из мира инстинктов в царствие «осознанной необходимости». Обмен информацией позволял координировать, планировать действия всех членов племени к всеобщей пользе. В племени не было частной собственности, не было частного движущего интереса, следовательно, ни у кого не было и мотива лгать своим соплеменникам. Достоверность информации была вопросом выживания, в котором племя лжецов утрачивало свое главное преимущество и уступало в борьбе за место под солнцем другому племени, в котором отношение к лжецам и эгоистам было не столь толерантным. Отсюда и берет истоки кажущаяся порой непростительной доверчивость людей к слову. Ведь всего лишь несколько последних тысячелетий «частный интерес», «собственность», корыстный расчет стали деформировать человеческое естество в соответствие с действием неумолимого закона бытия, которое только и определяет сознание. Но что это в сравнении с миллионами лет, прожитых нашими предками в единстве, сплоченности и солидарности?

Этот «атавизм» проявляется в поведении детей, не понимающих еще смысла «собственности» и рассматривающих наличие игрушки у другого ребенка как вызов своему праву на такую же игрушку. Если бы в детском саду нашелся изверг от «педагогики», решившийся на эксперимент и выделивший нескольких детей, поставивший перед ними в обед разнообразные фрукты, аппетитные блюда, а перед остальной группой - порции с перловой кашей, то реакция возмущения была бы вполне предсказуемой. Как вполне предсказуемым стал бы и конец карьеры подобного «педагога». Равенство – самая естественная среда для человека разумного, снимающая социальное напряжение, взаимную враждебность, обеспечивающая возможность каждому сосредоточиться на общественно-полезной деятельности, наиболее полно раскрыть все свои способности, все свои таланты в труде и творчестве. Недавнее предложение о введение единой школьной формы и есть попытка создания более благоприятного психологического климата в коллективе учащихся.

Приписывать человеку качества, являющиеся следствиями уродливых общественных отношений, значит не только нагло клеветать на человека, не только брать на себя ответственность за надругательство над истиной, но и громогласно заявить – да, я скот, я животное, но такова «природа» не исключительно моя, «несовершенен» сам вид Homo Sapiens. Это то же самое, что, заперев людей в клетке, созерцая вырывание ими друг у друга кусков пищи, оживляя зрелище уколами озверевших особей копьем сквозь решетку, глумливо умствовать – вот он, человек без прикрас! Вот она его истинная сущность! Посмотрите, как он рычит, как скалит зубы! Как яростно рвется из клетки! Разве можно такому даровать свободу? Нет, надо усилить прутья, поставить надежней охрану, а главное, забить информационным, культурным, религиозным шумом всякие проблески сознания, могущего породить крамольные мысли о ненормальности и постыдности подобного положения вещей.

Воспевателей скотства и до перестроечных брехунов хватало. Каноническим образчиком социального зоофильства может служить писанина некогда модного, культового «философа» Фридриха Ницше. Вот как в его представлении выглядит «забота» о благе людей, служащих «удобрением» для взращивания «сверхчеловека», «белокурой бестии», который, расцветая на щедро унавоженной почве, должен был бы превзойти человека обычного, в той же мере, как тот превосходит обезьяну. Заратустра обращается к людям на базарной площади с проповедью о сверхчеловеке, для которого обычный человек лишь нечто, что «должно превзойти». Дескать, в природе «все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя». И недостойно человека уклоняться от столь великой миссии.

Однако, с грустью осознав, что неблагодарный народ вяло вдохновлялся перспективой выращивания себе на шею белокурого господина и сверхчеловека, Заратустра вознамерился припугнуть людей, нарисовав им картину будущего без господ, без частной собственности, без рабского труда, без голода, без насилия и страха: 

«Не будет более ни бедных, ни богатых: то и другое слишком хлопотно. И кто захотел бы еще управлять? И кто повиноваться? То и другое слишком хлопотно.
Нет пастуха, одно лишь стадо! Каждый желает равенства, все равны: кто чувствует иначе, тот добровольно идет в сумасшедший дом.
"Прежде весь мир был сумасшедший", - говорят самые умные из них, и моргают.
Все умны и знают все, что было; так что можно смеяться без конца.  Они  еще  ссорятся, но скоро мирятся - иначе это расстраивало бы желудок.
У них есть свое удовольствьице для дня и свое удовольствьице для ночи; но здоровье - выше всего.
"Счастье найдено нами", - говорят последние люди, и моргают.
Здесь окончилась первая речь Заратустры, называемая  также "Предисловием",  ибо  на этом месте его прервали крик и радость толпы. "Дай нам этого последнего человека, о Заратустра, - так восклицали они, - сделай нас похожими на этих последних людей!
И мы подарим тебе сверхчеловека!" И все  радовались  и  щелкали языком. Но Заратустра стал печален и сказал в сердце своем:
"Они не понимают меня: мои речи не для этих ушей».

Нетрудно догадаться, что острие ницшеанского сарказма было направлено против обретающей популярность в конце XIX века идеи коммунизма, как общества, в котором отсутствие взаимной борьбы за существование, полная гармония с окружающим миром, якобы ведет к пресности, однообразию, апатии и угасанию интереса к жизни. Подобно тому, как в воде с определенной температурой человеческое тело перестает ощущать её бодрящую холодность или горячность. Конечное термодинамическое равновесие, «тепловая смерть» социума «последних людей».

Ничего не напоминает? Не такие ли речи вели «ученые» шарлатаны, «объясняя» «отсутствие заинтересованности» в результатах труда «уравниловкой», якобы присущей социалистическим отношением? И разве не диаметрально противоположного, не равенства требовали миллионы советских людей, выходивших на «базарные площади» в конце 1980-х – начале 1990-х годов?
Перед бандами интеллектуалов на службе у входившего во вкус безраздельной власти номенклатурного ворья стояла нелегкая задача – выдать черное за белое, назвать «правое» «левым», «зло» - «добром», стихию – порядком, планирование – хаосом. Требовалось обмануть людей трескучей фразой, соблазнить картинками потребительского «рая» того мира, где кража давно являлась основой общественных отношений. Выстроить незамысловатые «логические» цепочки – «там у них» есть рынок, частная собственность, многопартийность, парламентаризм, значит и нам следует поделить народную собственность, ликвидировать планирование и предоставить рынку полную свободу саморегулирования, заключив зверинец страстей людских в прочную клетку представительной демократии.

Либерал, взывающий к темным инстинктам борющейся за существование живой плоти, «обосновывающий» благотворность конкуренции между людьми, исходящий из «естественности» неравенства, не примеряет, разумеется, издержки этой борьбы к себе. Дорвавшийся до власти либерал первым делом ликвидирует всякое разномыслие и политическую конкуренцию. Дорвавшийся до собственности либерал ищет пути устранения экономической конкуренции. Правильная в либеральном понимании система та, где действует «справедливое» распределение, по типу: «это – мне, это опять мне, это снова мне».

Излишне было бы ждать от либерального дарвиниста какой-либо внятной конкретики по критериям селекции людей, механизму фиксации благоприобретенных качеств и методам «утилизации» «неуспешных» особей. Либерал не снисходит до презренных деталей реализации дарвинистских принципов «естественного отбора» в человеческом обществе, предоставляя господствующему классу определять способы истребления неугодных идей, лиц и целых народов. И можно быть уверенным, что соображения «улучшения» человеческого вида в этой борьбе находятся далеко не на первом месте. Навязывать свои человеконенавистнические социальные доктрины либерал может лишь прибегая к изощренной софистике, выдавая рабство за свободу, ущерб за благо, человечность за скотство, а скотство за идеал гуманизма.

Так какова же истинная природа человека, что есть его подлинная сущность? Человек – существо социальное, остро воспринимающее несправедливость, материализуемую в неравенстве. Человек добр, доверчив, любознателен, мечтателен, неравнодушен, чувственен; он видит в другом человеке равную себе личность, такую же неповторимую, бесценную, как и он сам. Он почти рефлекторно спешит на помощь к упавшему человеку, зачастую рискуя собственной жизнью, бросается в воду, чтобы спасти чужого ребенка, соединяется в могучую, непобедимую силу перед лицом внешних угроз и испытаний.

Противоестественное деление общества по классовому «интересу» является мощным деструктивным фактором, не только тормозящим развитие производительных сил, но и извращающим нормальные человеческие отношения, толкающим целые народы к губительному противостоянию, ведущим к невосполнимому истощению планетарных ресурсов в бессмысленном социальном соперничестве. Общественный характер современного производства требует не конкуренции, не взаимной борьбы, не дробления производительных сил, а их интегрирования в единый плановый нетоварный народнохозяйственный комплекс в интересах всех членов общества в равной степени. Тем самым будет не только обеспечена наивысшая производительность труда, но и созданы условия, наиболее полно отвечающие настоящей природе человека, его естества творца, мыслителя, труженика, видящего в ближнем своем не соперника, не врага, не конкурента, а товарища, друга и брата.

Показать полностью 1
16

В поисках надклассовых ценностей

В поисках надклассовых ценностей Социализм, Коммунизм, Капитализм, Равенство, Справедливость, Длиннопост, Картинка с текстом

Бесперспективность навязанного советскому народу политбюровскими дегенератами пути «экономических реформ» лучше всего демонстрируют регулярные попытки знати придумать некие консолидирующие общество «ценности». Эти «ценности» находятся не в результате самоотверженного научного поиска, не открываются великими мыслителями, философами, учеными. Они просто выковыриваются из чиновничьих голов сообразно требованиям текущего момента, никого ни к чему не обязывают и никаких судьбоносных последствий обычно не имеют. Чаще всего, это набор неких духоподъемных слов, типа, "семья", "вера", "патриотизм", "родина". Иногда, впрочем, в этот ряд добавляется еще и "справедливость". Проговорено и на следующий день кануло в Лету.

Призывы к справедливости, звучали во все времена, возможно даже тогда, когда не было письменности, а под справедливостью понималось равенство в дележе лакомых кусочков свежедобытого мамонта. Кто же мешает её раз и навсегда установить?

Приведу скупые строки из Википедии.  «[Справедливость] …В экономической науке — требование равенства граждан в распределении ограниченного ресурса. Отсутствие должного соответствия между этими сущностями оценивается как несправедливость».

Вот так. Справедливость требует равенства. Можно сказать и так – равенство есть мера справедливости. Постойте, кто-то воскликнет, а как же распределение по труду? А как же общество будет выделять наиболее достойных, добродетельных, порядочных граждан, если не воздавая им по их заслугам? Не предоставляя им привилегий, льгот, кортежей, элитного жилья, охотничьих угодий, жалованья в размере бюджета небольшого поселка? Как люди будут отличать важных господ от второстепенных, если всем поровну? Это же получится уравниловка, которая, как нам убедительно разъясняли наши мудрые партийные руководители, есть вселенское зло, ведущее прямиком к застою, очередям и дефицитам!

Напрашивается неутешительный вывод. Понятие справедливости в речах номенклатурных авторитетов есть не более чем средство создания идейного благовония, не несущее никакой конкретики, вроде ритуальных пламенных обещаний светлого будущего в нашем недавнем прошлом. Если бы это было не так, то решить вопрос справедливости можно было бы за считанные годы. Никаких капиталовложений, никакой «материальной базы» справедливости не требуется. Равенство в труде, равенство в плате, равенство жилищных условий, отсутствие привилегий, льгот, социального деления – много ли для этого нужно?

Источник всех сегодняшних проблем заключается в извлеченной из исторического хлама институте «священной и неприкосновенной частной собственности». Частная собственность – лучшее средство разделения людей, оскотинивания общественных отношений, разрушения высокотехнологичного производства, утраты всяких этических ориентиров. Если каждому дозволительно преследовать свой частный, шкурнический интерес, используя других людей как средство достижения эгоистичных целей, то никакими благонравными проповедями делу уже не поможешь.

Если можно паразитировать на труде человека, покупать его руки, голову как живой товар, то о каких «ценностях» можно вести речь? Можно ли принимать всерьез слова о семейных ценностях, если семья поставлена в условия выживания и зачастую распадается из-за невозможности иметь работу, жилье, отсутствия средств на содержание детей? Прежде чем вещать о семье, государство должно взять на себя всё жилищное строительство и коммунальное хозяйство, обеспечить бесплатным жильем по единым нормам каждую семью, предоставить бесплатные коммунальные услуги, электроэнергию, связь, образование, медицину, обеспечение детства, дать возможность выбора каждому человеку места работы по его способностям и возможностям. Что не так? Несвойственные государству функции, говорите? Каждый сам кузнец своего счастья? Тогда к чему слова о «сплоченности»? Не та ли эта «сплоченность», которая «объединяет» собаку с блохами, кишечник с глистами, а воров с потерпевшими?

Может быть спасительная «вера» объединит сытых и голодных, православных и мусульман, атеистов и священнослужителей? Более чем сомнительно. Призывать в союзники «веру» в многонациональной и многоконфессиональной стране с глубокими атеистическими традициями – путь к окончательному, гибельному разобщению, но не к единству. К тому же, по Конституции Россия светское государство и религия есть частное дело его граждан, к которому государство не должно иметь никакого отношения.

Как можно наполнить реальным содержание понятие единства, сплоченности, солидарности, справедливости? Средство выписано Великим Октябрем – уничтожение института т. н. «частной собственности» с последующим интегрированием всей экономики в единый плановый народнохозяйственный комплекс, превращение всего общества, говоря словами В. И. Ленина, в «одну контору и одну фабрику с равенством труда и равенством платы». Превращение всех граждан в собственников одной огромной многоотраслевой корпорации и одновременно в её работников. Бытие определяет сознание. Технологическое единство производственного процесса самым естественным образом будет порождать соответствующее общественное сознание, в котором не будет места вражде, зависти, спеси, ненависти, насилию и лжи.

Показать полностью 1
17

После Маркса за философиями очередь не занимать!

После Маркса за философиями очередь не занимать! Социализм, Коммунизм, Экономика, Капитализм, Марксизм, Либерализм, Равенство, Монополия, Длиннопост

Учение Маркса всесильно, потому что оно верно.
В. И. Ленин


Любопытно, если предположить существование некой шкалы порядочности, на каком расстоянии от нуля оказались бы нравственные достоинства множества наших авторитетных «ученых»-экономистов, реформаторов, политиков? Каков был бы вес в «единицах» честности известнейших «пророков», «оракулов» с нобелевскими премиями, геройскими наградами, почетными званиями и пышными титулами? А на сколько «делений» потянуло бы служение истине «совестей нации», - благообразных седоголовых старцев, просто-таки светившихся непогрешимостью, излучавших саму мудрость с перестроечных телеэкранов?

А ведь в вопросах философских, политэкономических такая линейка существует. Она выглядит очень просто. Если понимание и согласие с марксизмом принять за отметку в единицу, а его отрицание за нуль, то картина откроется впечатляющая. На нулевой отметке мы увидим горластую компанию из известнейших персоналий новейшей истории – знаменитых писателей, лауреатов всяческих премий, учёных, политиков, кинорежиссеров, музыкантов, юмористов, пародистов, куплетистов, в то время как на противоположном конце обнаружится зияющая пустота, необъяснимая даже из соображений гауссовского распределения вероятностей, заставляющая заподозрить её искусственный, диктуемый всесильным классовым интересом характер.

В своих «Набросках к критике политической экономии» Энгельс не без раздражения заметил:
«Наш приговор должен быть тем суровее, чем ближе к нашему времени те экономисты, о которых нам предстоит высказать своё суждение. Ибо, в то время как Смит и Мальтус застали в готовом виде лишь отдельные элементы, новейшие экономисты уже имели перед собой целую законченную систему; были сделаны все выводы, достаточно чётко выявились противоречия, и всё же они не дошли до исследования предпосылок и всё ещё брали на себя ответственность за систему в целом. Чем ближе экономисты к нашему времени, тем дальше они от честности. С каждым прогрессом времени необходимо усиливается софистическое мудрствование, чтобы удержать политическую экономию на уровне века. Поэтому, например, Рикардо более виновен, чем Адам Смит, а Мак-Куллох и Милль более виновны, чем Риккардо».

Строг был классик. Что бы он сказал о ныне здравствующих «мыслителях», продуцирующих уже не просто «софистические мудрствования», а полнейшую дичь, низводящих массовое сознание даже не до буржуазной науки, а  до уровня добуржуазных классовых представлений и концепций. Действительно, из мрака средневековой дремучести и мракобесия уже и капитализм смотрится заманчивой перспективой, вдохновляющей массы на борьбу за «свободные выборы», за «честный суд», за прочие буржуазные гламуры.
В рамках этой борьбы у господствующей номенклатуры сохраняется пространство для тактического маневра, для ведения «диалога» с обществом с тем, чтобы, выигрывая время, отвлекая внимание ложными движениями, введениями и отменами всяческих экзотических новаций, зафиксировать обретенные  в результате разграбления страны материальные и статусные дивиденды.

Так что, сегодня вопрос стоит не просто о невежестве «ученых»-экономистов, вопрос заключается в степени их вины и ответственности перед народами за создаваемый информационный шум, назойливым «глушением» сокрывающий всякую свободную мысль. И ведь не ради голодных детей своих, не под прицелом автоматов опускаются до низменной лжи сонмища «элитных» проституток от экономической «науки»; нет, вульгарный шкурный интерес движет гладкоговорящими номенклатурными холуями - ничего личного, господа, только бизнес.

Вот, некий «академик» из бывших завлабов, Евгений Ясин бойко строчит: «Потом пришли большевики. У них были красивые идеи о свободе рабочих и крестьян, о плановой экономике, которая должна быть согласно марксизму намного эффективней рыночного хаоса. Но в итоге снова получилась иерархия, самодеятельность, свойственная рынку, а в плановом хозяйстве присутствовавшая в основном на плакатах в виде призывов, не получилось. На Западе снова на зависть всё получалось, а у нас нет. Стало ясно, что Маркс ошибся: предсказал конец капитализму и рынку, а они только взялись развиваться, принося благосостояние народам стран, выбравших этот путь».

В этой топорной агитке «ученый» парой фраз «развенчивает» большевиков, Маркса, плановую экономику, «идею свободы рабочих и крестьян», по-видимому, имея в виду то, что Ленин называл «живым творчеством масс», сокрушаясь далее тем, что и капитализм у нас построен «иерархический», которому «противопоказаны свободные  выборы» и «самодеятельность граждан». Разумеется, Ясин и не первый, и не главный «обличитель» марксизма. Кривая дорожка социальной демагогии, задолго до него проторенная, как профессиональными лжецами, так и энтузиастами-любителями, никогда не была пустынной. Сколько именитого люда по ней прошастало! Тут и Гитлер с Геббельсом, и известный борец с «иудокоммунизмом» предатель генерал Власов, и Рейган с Бушем, и Горбачев с Яковлевым, и Черномырдин с Ельциным, и целая свора евролордов, общечеловеков, демократизаторов, цивилизаторов, не говоря уж о многомиллионных массах рядового дурачья, «освобожденного» от «совка» и полагающего, что у них в головах есть некие «убеждения», поскольку ученые господа из телевизора им либерально всё разъяснили.

Правда, иногда, фрондирующая «элита» может позволить себе откровенности, как недавно проговорился один из авторитетов монетаризма Герман Греф: «Любое массовое управление подразумевает элемент манипуляции. Как жить, как управлять таким обществом, где все имеют равный доступ к информации, все имеют возможность получать напрямую не препарированную информацию через обученных правительством аналитиков, политологов и огромные машины, которые спущены на головы, средства массовой информации, которые как бы независимы, а на самом деле мы понимаем, что все средства массовой информации всё равно заняты построением, сохранением страт?»

Так вот чем озабочены либеральные писаки – сохранением «страт», говоря научно, защитой классовых интересов своих хозяев, куски с обильного стола которых перепадают и всяческим «аналитическим центрам», «фондам содействия», «институтам развития» и прочим понятливым академикам, способным «правильно» изложить суть «рыночных реформ», обосновать «человечность» скотства, «справедливость» паразитизма и «эффективность» воровства.

То, что после уничтожения Советского Союза, ликвидации плановой экономики и тотального разграбления народного достояния, никто даже не попытался произвести научный, системный анализ причин крушения социализма в нашей стране, говорит о том, что такой анализ чем-то невыгоден «рыночным реформаторам», что объективный, бесстрастный «разбор полетов» может обнажить совершенно неприемлемую для властвующей номенклатуры правду, показать всю ложность и тупиковость навязанного народу в 1991 году пути.

Чем дольше буржуазия будет пытаться сохранить "священное и неприкосновенное право частной собственности", чем усиленнее будет противиться естественно необходимому обобществлению экономики, переходу к социалистическому хозяйствованию, тем гротескнее и безобразнее будут становиться формы классового насилия и террора по отношению к подавляющему большинству народа.

Что делает разумный человек после того, как сконструированная им ракета, рванув к небу, проделав огромную дугу, рухнет на землю? Ликующе воскликнет – Да! Всё верно! Принцип правильный! После чего побежит к обломкам и, внимательно исследуя их, будет фиксировать недостатки конструкции, определять причины неудачи, чтобы устранить их в будущей, более совершенной модели. Может быть упадут и вторая, и третья ракеты, но, в конечном итоге, Разум всегда выходит победителем. Глупец же будет торжествовать – Я предупреждал! Не может ракета летать! И думать нечего!

Даже самый беглый анализ показывает, что падение «ракеты» советского социализма было вызвано не «ошибками» в марксистско-ленинской теории, а наоборот, грубейшим её извращением, вульгаризацией, отягощенными своекорыстием и невежеством правящей партийной бюрократии.

Не претендуя на охват всей марксистской философии, посмотрим, что могло бы «устареть» в сфере политической экономии, само существование которой приводит в ярость многочисленных шаманов от «экономикс» - свода примитивных мантр во славу рыночного «саморегулирования».

Какие рациональные доводы можно привести против очевидного принципа коммунизма – от каждого по способностям, каждому по потребностям? Никаких нельзя. Разве жизнь человека не обеспечивается трудовой деятельностью? Разве в обществе нет разделения труда, в котором каждый занят не производством продукта для личного потребления, не натуральным хозяйствованием, а общественно необходимой работой, как острословили застойные умники, «на дядю»? А коли так, то не логично ли будет предположить, что все трудоспособные члены общества должны наравне участвовать в деле производства материальных и культурных благ на пользу всех, а не избранных? И разве не самым разумным будет создание такого порядка, при котором каждый может полностью раскрыть в труде все свои таланты и способности? Что здесь «утопичного»? А как должны удовлетворяться естественные нужды людей если не по потребности? Одному густо, а другому пусто? Это и есть плод натужных умствований казенных либералов? Что здесь можно обсуждать, о чем спорить?

Коммунизм есть единственно возможная среда бесконфликтного существования сообщества разумных людей, объединившихся к всеобщей пользе. Любое многоклеточное живое существо является идеалом коммунистической организации, в которой отдельные клетки могут выжить лишь в качестве части единого организма. Но разве человек может существовать в отрыве от общества? Разве люди не частицы единого социального организма, связанные миллионами незримых нитей друг с другом?

Что объединяет людей? Производство жизненно необходимых благ. Что их разъединяет? Частная собственность на средства производства, мешающая координировать трудовую деятельность, дробящая единый процесс общественного жизнеобеспечения на множество автономных процессов, направленных на максимизацию прибыли кучки воров-«собственников». Марксистская политэкономия не только вскрывает это недостойное человека противоречие, но и указывает путь его устранения. Ликвидация института частной собственности, плановая нетоварная экономика, непосредственно ориентированная на удовлетворение общественных потребностей в натуральных продуктах и услугах, равенство в труде, равенство в доступе ко всем потребительским благам. Ничего радикального и фантастичного в этом нет. Когда-то были упразднены институты рабовладения, крепостничества, инквизиции и ничего, мир хуже не стал. Буржуазное право формально уравняло всех перед законом и снова ничего, принцы голубых кровей поворчали было, но смирились с неизбежным. Коммунизм, упраздняющий институт частной собственности, наёмный труд, делает следующий шаг к равенству людей не только потому, что это справедливо, но и потому, что только так можно организовать общественное производство на разумной основе, достичь наивысшей производительности труда, рационально используя ограниченные природные ресурсы.

Либерал в этом месте непременно воскликнет – планом нельзя всего предусмотреть! Причем этот либерал, чаще всего не является специалистом ни в планировании, ни в программировании, ни в управлении сложными производственными процессами, однако своё «мнение» имеет. Однако ведь и «рынок» ничего не предусматривает. Это всего лишь торговая площадка, а что на ней будет выставлено, решают и планируют люди. Разница в том, что в рыночной экономике планирование раздроблено, осложнено взаимным сокрытием информации, незнанием истинных общественных потребностей, поэтому ведет к анархии, стихийности производства, в котором каждый производитель дорого бы заплатил за точное знание – что и в каких количествах следует произвести. Устранение неопределенности, целенаправленное планирование есть суть управленческой деятельности хоть при капитализме, хоть при социализме, однако только обобществление производства позволяет решить эту задачу максимально качественно и полно.

Не случайно, государства, прибегавшие к государственному планированию, достигали впечатляющих показателей роста реального сектора экономики, демонстрируя миру подавляющее превосходство централизованного управления над хаосом борьбы частных интересов.

Каковы политэкономические условия, диктующие необходимость обобществления частной собственности и перехода к плановой нетоварной экономике? Певцы либерализма берут самые высокие ноты во славу конкуренции и тут же срывают голос, сталкиваясь с тем неприятным фактом, что любая конкуренция ведет к монополии. Это истина была очевидна ещё во времена Маркса и уж подавно никем не оспаривалась ещё в начале ХХ века. В своей известной работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» В. И. Ленин исчерпывающе характеризует природу и противоречия конечной фазы капиталистического производства:

«Конкуренция превращается в монополию. Получается гигантский прогресс обобществления производства. В частности обобществляется и процесс технических изобретений и усовершенствований.
Это уже совсем не то, что старая свободная конкуренция раздробленных и не знающих ничего друг о друге хозяев, производящих для сбыта на неизвестном рынке. Концентрация дошла до того, что можно произвести приблизительный учет всем источникам сырых материалов (например, железорудные земли) в данной стране и даже, как увидим, в ряде стран, во всем мире. Такой учет не только производится, но эти источники захватываются в одни руки гигантскими монополистическими союзами. Производится приблизительный учет размеров рынка, который «делят» между собою, по договорному соглашению, эти союзы. Монополизируются обученные рабочие силы, нанимаются лучшие инженеры, захватываются пути и средства сообщения — железные дороги в Америке, пароходные общества в Европе и в Америке. Капитализм в его империалистской стадии вплотную подводит к самому всестороннему обобществлению производства, он втаскивает, так сказать, капиталистов, вопреки их воли и сознания, в какой-то новый общественный порядок, переходный от полной свободы конкуренции к полному обобществлению.
Производство становится общественным, но присвоение остается частным. Общественные средства производства остаются частной собственностью небольшого числа лиц. Общие рамки формально признаваемой свободной конкуренции остаются, и гнет немногих монополистов над остальным населением становится во сто раз тяжелее, ощутительнее, невыносимее».

Что устарело в этих ленинских словах? И сегодня этот «невыносимый гнёт» монополистов российское население имеют всё удовольствие испытывать на собственной шкуре, перейдя от скучной теории к бодрящей практике каждодневной борьбы за выживание.

Опыт советского социалистического строительства блестяще подтвердил и возможность, и эффективность отказа от частной собственности на средства производства. Без «эффективных собственников» прекрасно обходились такие сложные системы как энергетика, железные дороги, Аэрофлот, Газпром, все учреждения здравоохранения и образования, жилищно-коммунальное хозяйство, общепит и т. п. Те проблемы, которые объективно присутствовали в обществе были вызваны отнюдь не отсутствием частного «бизнеса», а исключительно невежеством и некомпетентностью властвующей партийной бюрократии, пытавшейся соединить несовместимое – товарно-денежные отношения с плановой экономикой, наемный труд с равенством, рыночный обмен с директивой.

А ведь требовалось всего-то привести производственные отношение в согласие с давно известными политэкономическими требованиями, открытыми Марксом, Энгельсом, Лениным, разрешить противоречие между общественным характером производства и частной формой присвоения. Следовало объединить всех «социалистических» товаропроизводителей в единый плановый нетоварный народнохозяйственный комплекс с равенством трудового участия и равенством платы. Создать условия для раскрытия каждым человеком всех своих способностей и талантов на благо общества. Обеспечить реальное равенство, бесклассовость, ликвидировать всяческие привилегии и льготы, лишить карьеризм, шкурничество, делячество их основы – права распределять, возможности получать какие-либо социальные и материальные преимущества, используя должностное положение.

Не только у России - у всего человечества нет иного пути, как повернуть в сторону научного, марксистского анализа закономерностей общественного развития, к осмыслению политэкономических основ грядущего мира, в котором не будет невостребованных людей, не будет «важных» и «второстепенных» персон, не будет самозваных «элитариев» и бессловесной «массы». И на дороге к этому новому миру философия Маркса остаётся самым надежным путеводителем.

Показать полностью 1
11

Одна контора и одна фабрика

Одна контора и одна фабрика Социализм, Коммунизм, Экономика, Капитализм, Равенство, Производство, Труд, Уравниловка, Длиннопост

Основоположников научного коммунизма часто упрекают в том, что они не оставили подробного проекта нового общества, что дав развернутую критику капиталистического способа производства, не разъяснили в деталях особенности коммунистического проекта, оставив неясности и двусмысленности, допускающие весьма вольную их трактовку. Или того хуже. Находятся «ученые», объясняющие неудачу, постигшую советскую модель социализма, «ошибками» марксистской теории, принципиальной невозможностью исправить «природу человека», естественностью неравенства и неизбежностью взаимной борьбы за выживание. К науке подобные дикости, разумеется, не имеют никакого отношения, и детальное разбирательство подобных доводов не только не продуктивно, но и постыдно. Осмотрительность, с которой классики подходили к конкретизации механизма социалистического производства, говорит о высоком уровне научной ответственности за каждое написанное слово, чему не грех поучиться и современным экономистам. 

«Конечно, производство — это такая область, где мы имеем дело с осязательными фактами, и «рациональная фантазия» может предоставить здесь полету своей свободной души лишь ничтожный простор, так как опасность осрамиться слишком велика» - заметил Ф. Энгельс. Поэтому он очень осмотрителен во всем, что касается конкретики и излагает лишь самые общие принципы коммунистического способа производства:

«Прежде всего, управление промышленностью и всеми отраслями производства
вообще будет изъято из рук отдельных, конкурирующих друг с другом индивидуумов. Вместо этого все отрасли производства будут находиться в ведении всего общества, т. е. будут вестись в общественных интересах, по общественному плану и при участии всех членов общества. Таким образом, этот новый общественный строй уничтожит конкуренцию и поставит на ее место ассоциацию. Так как ведение промышленности отдельными лицами имеет своим необходимым следствием частную собственность и так как конкуренция есть не что иное, как такой способ ведения промышленности, когда она управляется отдельными частными собственниками, то частная собственность неотделима от индивидуального ведения промышленности и от конкуренции. Следовательно, частная собственность должна быть также ликвидирована, а ее место заступит общее пользование всеми орудиями производства и распределение продуктов по общему соглашению, или так называемая общность имущества. Уничтожение частной собственности даже является самым кратким и наиболее обобщающим выражением того преобразования всего общественного строя, которое стало необходимым вследствие развития промышленности. Поэтому коммунисты вполне правильно выдвигают главным своим требованием уничтожение частной собственности».

Даже трудно себе представить ту дерзновенность мысли, которая смогла осветить дорогу человечества в будущее, исходя из имевшихся весьма скупых и неочевидных предпосылок, вызревавших в производственных отношениях капитализма середины XIX века. Разумеется, осторожность Энгельса не подвела - в его словах ничего не устарело и более того, сегодня стало как никогда актуальным. Коротко суть нового способа производства можно выразить одним словом – солидарность. После упразднения института частной собственности вся экономика интегрируется в единый плановый народнохозяйственный комплекс, в «одну контору и одну фабрику с равенством труда и равенством платы», говоря словами В. И. Ленина. Эта задача сугубо практическая, требующая не столько революционной одержимости, сколько профессионализма, точного расчета, согласованности действий десятков и сотен тысяч специалистов, ученых, технологов высочайшего класса. Ленин прекрасно это понимал:

«Коммунист, не доказавший своего умения объединять и скромно направлять работу специалистов, входя в суть дела, изучая его детально, такой коммунист часто вреден. Таких коммунистов у нас много, и я бы их отдал дюжинами за одного добросовестно изучающего свое дело и знающего буржуазного спеца».

По сути дела проектирование социалистического народнохозяйственного комплекса качественно не отличается от разработки промышленного комбината. Отличия чисто количественные, связанные с размерами объекта и огромной номенклатурой выпускаемой продукции. К счастью, при помощи современных электронных средств обработки информации можно согласовать работу всей мировой экономики с любой степенью детализации, вплоть до учета индивидуальности каждого работника. К тому же, своим стихийным развитием капитализм уже создал мощную производственную базу и задача обобществления сводится лишь к планомерному и рациональному её использованию в интересах всего народа, а не кучки «собственников», озабоченных лишь размерами своей прибыли.

Коммунизм можно рассматривать с двух сторон.
Первая – политэкономическая. Это ликвидация института частной собственности и интегрирование всей экономики в одну огромную многоотраслевую корпорацию, внутри которой отсутствуют всякие товарно-денежные отношения, где царят законы физического мира – технологические процессы, наука, планирование, графики поставок, полный «учет и контроль», не оставляющий никакого места неопределенностям, конкурентной борьбе, «выгоде», «прибыли» и т. д.

Именно этими обстоятельствами объясняются успехи молодого советского государства, сбросившего ярмо частной собственности и показавшего непревзойденные до сих пор темпы роста экономики. Но перестроечные «ученые» прохиндеи, вместо того чтобы вникнуть в секрет этого советского чуда, хором заголосили о японском, китайском, сингапурском, чилийском «чудесах», указуя перстами на «рынок», на усиление роли товарно-денежных отношений, на «демократию», всяческие «свободы», «права человека» и прочие глупости.

Вторая – этическая. Это та система ценностей, которая позволяет человеку прилагать к себе определение «разумный». В такой шкале нравственных координат началом отсчета  является человек. В коммунистическом обществе именно человек является высшей ценностью, не имеющей меры в мире вещей. Человек сам есть мера всему сущему. Отсюда следует важнейший этический императив – равенство. Ведь если каждый человек есть высшая ценность, то значит, каждый человек равен другому человеку. Не может же одна «высшая ценность» быть «важнее» другой на основании цвета кожи, разреза глаз, наличия «собственности», талантов или способностей? Причем равенство не в смысле буржуазного, формального и лживого «равноправия» или «равных возможностей», а в реальном, экономическом отношении. Это значит, что ни у кого нет никаких частных средств производства, никакого капитала, никаких «денег», никаких прочих возможностей для осуществления классового господства, для подавления воли и свободы другого человека.

Противоречит ли экономическая сторона общественных отношений при коммунизме этим фундаментальным этическим ценностям? Нет, не противоречит. Более того, именно в условиях равенства создаются самые благоприятные условия труда, самая здоровая атмосфера в коллективе, позволяющая каждому человеку раскрыть весь свой созидательный потенциал в работе на благо всего общества. Это и понятно. Социальная природа человека сформировалась за сотни тысяч лет до появления первого товара, до финансовых спекулянтов, классового антагонизма и государства, как инструмента классовой диктатуры. Социальное неравенство человек воспринимает как несправедливость, а чувство поруганной справедливости мобилизует больше не на труд, а на борьбу с неравенством.

Даже в буржуазной Википедии справедливость определяется достаточно объективно, как требование равенства граждан в распределении ограниченного ресурса. Там же выделяется два вида справедливости – уравнительная и распределительная. Уравнительная справедливость требует участия как минимум двух человек, которые делят между собой трудовое участие и потребительские блага поровну, прекрасно обходясь без посредника. Распределительная справедливость основывается на «пропорциональном» воздаянии согласно какому-то критерию. Здесь требуется третий участник дележа, «начальник», который определяет соответствие заслуг каждого этим критериям и воздает каждому «по справедливости». Такого рода «справедливость» давно известна людям и даже проиллюстрирована в русской народной сказке «Два жадных медвежонка». Сюжет сказки прост. Два голодных медвежонка нашли головку сыра и не могли её разделить, опасаясь, что кому-то достанется больший кусок. На их счастье недалеко проходила лисица, которая взялась помочь глупым медвежатам. Она «выравнивала» половинки сыра путем откусывания пока не наелась досыта. Излишне говорить, что осталось несмышлёным малышам. Распределение по заслугам, по «трудовому вкладу», по «важности», по «ответственности» всегда требует участия третьих лиц, перераспределяющих блага и не забывающих про свой кусочек «сыра». Главное в этом деле иметь чутье, чтобы вовремя сбежать, когда человек, поднеся ложку ко рту, не увидел, что она пуста. В советском обществе таким распределителем было государство в лице многочисленного чиновничества, определявшего степень казенной «справедливости», милующего, судящего и карающего.

Не удивительно, что уравнительная справедливость, не требующая чиновного надзора, подверглась ожесточенному остракизму и шельмованию в годы горбачевщины, когда во всех бедах многострадальной экономики обвиняли мифическую «уравниловку». Торчащие за этим уши номенклатурных распределителей были видны невооруженным глазом. Удивительно другое, что после краха перестройки, после разрушения Советского Союза, развала экономики, деградации науки, культуры, образования кто-то еще может всерьез воспринимать выдвигаемые продажной партийной «наукой» бредни о «вреде уравниловки»!

Показать полностью 1
18

Мой первый урок политэкономии

Мой первый урок политэкономии Коммунизм, Марксизм, Ленин, Равенство, Поровну, Социализм, Экономика, Михаил Горбачев, Косыгин, Реформа, Длиннопост

В экономическом фундаменте советского общества были заложены мины огромной разрушительной силы. Для понимания их природы достаточно обратиться к основоположникам, к строгой марксистско-ленинской науке, ясно и недвусмысленно определяющей принципы построения социализма. Если выразиться коротко, то суть его можно свести к слову равенство. Нет равенства - нет социализма. Да, все люди от рождения бесконечно разные, неповторимые в своей индивидуальности, не имеющие ни меры, ни стоимости, ни эквивалента в мире вещей. Каждый человек живет свою единственную жизнь, ценнее которой для него нет ничего на свете. И в этом, главном, все люди равны. Верхом бесстыдства и цинизма является придумывание «теорий», призванных оправдать неравенство национальностью, гендерной принадлежностью, происхождением, наследством, силой, умом, способностями, важностью и прочими неизмеряемыми и неосязаемыми «достоинствами». Нелепо проведение зависимости потребления не от потребностей человека, а от его мифической общественной «полезности».

Особо извращенной формой оправдания неравенства был провозглашенный «верными ленинцами» «принцип социализма» - оплата «по труду». Здесь партийным «теоретиками» пришлось немало «потрудиться» на поприще прямого искажения смысла и логики не только марксистско-ленинской политэкономии, но и всей предшествующей гуманистической традиции человечества. Равенство, как этическая категория не просто моральное пожелание, исходящее из требования справедливости; равенство, будучи важнейшим фактором материального бытия, тесно связано со способом производства и распределения потребительских благ. Именно равенство раскрепощает человека, дарует ему свободу раскрытия всех своих способностей и талантов на благо своего народа, возможность занятия любого места, независимо от происхождения, места жительства, «блата», связей и т. п. Никакая статичная «элита» не может сравниться в созидательной потенции с динамично обновляемой творческой энергией всего народа.

Но что было? Именно возмущение несправедливостью, неравенством в доступе к элементарным потребительским благам горбачевская номенклатурщина использовала для атаки на советскую власть, на социализм, на СССР. И эти партийные дегенераты еще имели наглость голосить о вреде «уравниловки»! А предшествующее насаждение «материальной заинтересованности»? Косыгинских «реформ», всяких «бригадных подрядов», «самофинансирований», «самоокупаемостей»? Разве это не прямая измена делу Ленина, целям и задачам Великой революции? Почему-то предательство Власова сомнений не вызывает, но стократно худшее предательство господствующей партийной клики до сих пор осталось без должной оценки. По сути дела «развитой социализм» от начала до конца был придуман «учеными» холуями в угоду своему партийному начальству и причудливо сочетал в себе элементы плановой экономики, товарно-денежных отношений, государственного капитализма с полуфеодальной, полумонархической политической надстройкой.

В связи с этим вспоминается эпизод из моего далёкого детства. Когда мне было лет шесть, мама покормила меня и моего младшего братика кашей. Аппетит у нас был отменный, мы просили добавки и наелись досыта. Причем, естественно, я съел больше. После каши мама дала нам лакомство, по нескольку карамелек поровну. Я в недоумении обратился к матери с концептуальным вопросом: «Почему поровну? Я же больше, мне надо было больше каши, значит и конфет надо больше?» Мама серьезно возразила: «Нет, кашу вы ели кому, сколько надо до сытости, а конфеты баловство, а не еда, поэтому вам поровну». Младший братик торжествующе на меня посмотрел: «Поровну!» Этот принцип придуман не Лениным и не Марксом. Миллионы лет родители не разделяли своих детей на «любимчиков», которым надо «больше» и «пасынков», которым можно и поменьше. Таким был мой первый в жизни урок политэкономии.

Вот это и есть социализм. Основные жизненные блага по разумной потребности (сытости), а баловство – поровну. Т. е. жилье, коммунальные услуги, здравоохранение, образование, транспорт, детские продукты и товары, отдых и прочее, каждодневно необходимое – по (разумной) потребности и бесплатно. Потребительские ценности призванные удовлетворять индивидуальные культурные и материальные потребности (баловство) – поровну, в виде равных выплат всем. Пожалуйста, на эти «деньги» можешь купить себе видеокамеру, спиннинг, ноутбук, модный костюм, пищевые деликатесы к празднику и т. п. Расчеты только при помощи именных пластиковых карт («трудовых квитанций» по Марксу) без возможности взаиморасчетов. Никаких касс и бухгалтерий по месту работы нет. Никаких привилегий никому нет. Никаких «элит» нет. Бесклассовость. Равенство в труде, равенство в распределении. Академик, генеральный конструктор, министр, популярный артист  равны доярке, механизатору, строителю, инженеру. И это не вопрос торга. Не хочешь быть ученым за плату слесаря – проваливай! Работай дворником, сантехником, водителем троллейбуса. И запомни истину - не столько ты нужен обществу, сколько общество нужно тебе.

Показать полностью 1
7

Философия Большого проекта

Философия Большого проекта Коммунизм, Капитализм, Природа, Эволюция, Жизнь, Марксизм, Этика, Разум, Длиннопост

В бестолковщине поиска «национальных идей», изысканий всяческих «парадигм развития», спасительных рецептов возрождения России, в обстановке возведения мировоззренческого невежества на государственный уровень, в насаждении новых «ценностей» потребительства, эгоизма, алчности в общественном сознании, разговор об этических ценностях становится чем-то из области интеллектуальной экзотики, признаком свободомыслия на грани эксцентрики. Тем не менее, вне этики все сущее теряет смысл и направленность, исчезают понятия Добра и Зла, становится невозможным любое разумное начало.

Какова связь между этикой и Разумом? Возьмем шире. Если Разум есть свойство живой материи, то нет ли связи между этикой и самой Жизнью? Природа бессознательна, и формально нельзя по отношению к ней оперировать такими словами как «проект», «замысел», «цель» и прочими понятиями, допустимыми в отношении творца. Но, то ли из уважения, то ли из преклонения перед ней, автор все же дерзнул наделить Природу некоторой субъектностью, назвав удивительный феномен появления и эволюции Жизни Большим проектом, тем самым, подставляясь под незамедлительно следующие вопросы о возможных смыслах и целях этого «проекта».

Сколько поколений своих прародителей нам удается припомнить, когда для того представляется случай? Три? Пять? Десять? Найдется ли на всей Земле человек, могущей отследить свою родословную, хотя бы по материнской линии, и хотя бы за последнее тысячелетие? А ведь все мы не вчера появились. За каждым обитателем нашей планеты, будь он человек, букашка ползущая, дворовая собачонка или полевой василек стоят бесчисленные поколения его предков. Все мы в этом мире, выражаясь языком эволюции, «успешные особи». Более того, все наши предки, тоже являются «успешными особями», в жестокой конкурентной борьбе доказавшие свое право на жизнь и продолжение рода. Охотник, подстреливший утку, не только добыл себе пищу к столу, но и пресек родовую ветвь «удачников по жизни» протяженностью в миллиарды лет!

Каждый, возникший из небытия, предок этой утки, избежал смертельных опасностей, обеспечил себя пищей, и, передав своему потомку эстафету жизни, исчез во мгле времен. В своей нише, утка, как биологический вид, близка к совершенству, максимально эффективно приспособившись в процессе эволюции и естественного отбора к окружающей среде, встроившись в свою пищевую цепочку. Модификация видов, закрепление полезных свойств и качеств, происходит благодаря наличию как механизма передачи генетической информации, в виде наследственности, так и некоторой неопределенности, своего рода «люфта» при ее репродуцировании. При этом, в системе биологический вид - среда обитания возникает положительная обратная связь (ПОС), «поощряющая» приобретенные полезные свойства и поведенческие стереотипы, закрепляя их на уровне морфологии и инстинктов и «наказывая» неудачников, лишая их возможности продолжения рода.

Предположим, что в результате генетической девиации у некой особи появилось новое качество, клыки, например. Благодаря открывшимся возможностям, обладатель клыков получает преимущество перед менее удачливыми сородичами. Ему удается выжить и дать потомство в виде таких же клыкастых наследников. Процесс развивается лавинообразно, в геометрической прогрессии со знаменателем больше единицы, ведя к увеличению числа потомков в каждом новом поколении. Но развиваться бесконечно чему бы то ни было, дозволено лишь в математических абстракциях. В реальной жизни размножение клыкастых хищников очень скоро сталкивается с независящими от них факторами, такими как пространственные, пищевые ограничения. Оттеснив клыками конкурентов по столованию, хищники не могут эти ограничения снять. Тут в дело вступает отрицательная обратная связь (ООС), как реакция системы на возмущение, уменьшая поголовье клыкастого зверья до баланса, то есть выравнивания числа потомков и их родителей, фиксируя размер популяции на оптимальном уровне. Используя эти два типа обратной связи, Природе удается разрешить противоречие между развитием и устойчивостью, или, как говорят технари, не позволить системе «уйти в разнос». Можно сказать, что если положительная обратная связь «поощряет» частный успех, то отрицательная обратная связь устанавливает баланс интересов между частным и общим. Своего рода протопонятия Свободы и Справедливости...

ООС отличается от ПОС знаком реакции на возмущающее воздействие. Положительная ОС действует в фазе, в согласии с полученным импульсом, вызывая расширенное воспроизводство, а отрицательная - в противофазе, препятствуя развитию процесса, стабилизируя его. В качестве наглядного примера действия ПОС можно привести цепную реакцию, т. е. лавинообразное размножение нейтронов, вызывающее ядерный взрыв. Аналогичную природу имеют, как размножение вируса в человеке, заболевание, так и передача инфекции от человека к человеку, эпидемия. Даже распространение компьютерного вируса в сети обусловлено наличием ПОС. В любом случае, процесс затухает, как только коэффициент усиления в цепи обратной связи становится меньше единицы. Принцип действие же ООС ясен из работы термостата, устройства, поддерживающего температуру в камере на заданном уровне. При увеличении температуры в камере выше нормы, следящее устройство уменьшает нагрев, при ее уменьшении - увеличивает. Как положительная, так и отрицательная ОС широко используются в электронной схемотехнике в целом ряде устройств, таких как триггер, в принцип переключения которого заложена ПОС, или операционный усилитель с цепью ООС.

Обратная связь характеризуется количественно своей глубиной, т. е. коэффициентом усиления в цепи обратной связи и постоянной времени. Важнейшим условием развития процесса под влиянием ПОС является значение коэффициента усиления превышающее единицу. У Природы нет иных механизмов выявления полезных свойств, кроме как путем проб и ошибок, и нет других возможностей закрепления этих свойств, как только через наследственность. Поэтому эволюционирование живой материи очень длительный и затратный процесс.

Каждое новое полезное свойство биологического вида, закрепляясь на генетическом уровне, являет собой маленький импульс развития, крохотный шажочек к совершенству. Интегрируя по всему полю живой материи, суммируя все множество этих локальных импульсов, имеющих определенную векторную направленность, получаем результирующий вектор развития, но, разумеется, не в евклидовом пространстве, а в некой системе ценностных ориентиров, естественных природных «предпочтений», того, что с «точки зрения» Природы есть Добро, а что есть Зло. Образуя, своего рода, «этику» доисторического мира, протоэтику. В частности, Природа «полагает», что способность к выживанию лучше отсутствия такой способности. Раз есть лучшее, значит есть и худшее, следовательно, движение к лучшему, прогресс можно соотнести с «Добром», в то время, как движение в обратном направлении, регресс - со «Злом», причем в абсолютных категориях. Предтеча этики человеческой, доисторическая протоэтика неразрывно с ней связана, так же как и сам человек связан генетически со всеми своими пращурами, начиная с первого комочка самой простой жизненной формы, где-нибудь в теплой лагуне у подножия архейского вулкана. Да это и неудивительно. Как планеты своим появлением не обязаны телескопу, так и существование этических ценностей обусловлено фундаментальными закономерностями развития живой материи, а не уровнем наших познаний о них.

В доисторические времена не было поэтов и философов, которые были бы способны сформулировать животное понимание счастья, могли бы воспеть радость биологического бытия, кипучие страсти чувственной материи, выразить красоты юрского мира отраженные в сумеречном сознании плотоядной рептилии. Которые донесли бы до нас понимание, что Добро есть сама Жизнь в ее существовании и развитии. Становится как-то не по себе немного, когда осознаешь, что этика современного общества, его гуманистические ценности есть следствие выделения, вырастания из протоэтики животного мира, из «морали» первобытных инстинктов ревущих тираннозавров, темных потребностей крадущегося во мраке зверя, бесстрашия и жертвенности крылатой матери в ее усилиях по сохранению потомства...

Давлю искушение в себе написать «разумность», но, тем не менее, основа доисторической протоэтики - рациональность и целесообразность. Для Природы «добро» есть развитие, поощрение сильного и здорового, а не жалость к слабым и немощным. Сытый лев не тронет пасущуюся рядом газель не из соображений гуманности или чувства восхищения прекрасным, а лишь потому, что в нем отсутствует инстинкт убийства. Хотя вполне развиты инстинкты утоления голода, жажды, продолжения рода, удовлетворения прочих своих рациональных потребностей. И поскольку царь зверей до сих пор не обзавелся еще холодильником, пищу свою он предпочитает сохранять в живом виде.

При всей своей продуктивности, совершенствование живой материи посредством естественного отбора имеет свои пределы, обусловленные как самим принципом передачи генетической информации, так и ограничениями окружающей физической среды. Изменения жизненных форм со временем становятся все менее существенными и принципиальными, перестают носить качественный характер. Экосистема, перейдя в состояние динамического равновесия, становится максимально эффективной, рациональной, устойчивой, реагируя на внешние макроизменения среды климатического, геологического характеров. Дальнейшее соперничество высокоразвитых биологических видов привело к тому, что все большее значение стала приобретать способность передачи информации не только генетически, но и путем «обучения», «воспитания» потомства родителями, прививая, таким образом, необходимые навыки выживания. Конкурентные преимущества стали получать виды способные передать своему потомству больше дополнительной информации.

В этих условиях появление Разума было лишь делом времени и удачного стечения обстоятельств. Продолжая эволюционную линию, используя возможность передачи и накапливания опыта и знаний предшествующих поколений, человек пошел не по пути адаптации под окружающую среду, а по пути модификации среды, бытия в своих интересах. Как и естественный отбор, совершенствование бытия также происходит под воздействием обратных связей, имея одно очень важное отличие. Если каждое новое свойство вида в Природе, обусловлено случайной мутацией генетического кода, то в обществе модификация бытия начинается с осознания общественной потребности. Возникающая потребность активизирует поиск путей ее удовлетворения, выработку различных идей, используя способность разума, опираясь на предшествующий опыт, прогнозировать будущее. При этом, отсекая множество тупиковых, бесперспективных вариантов еще на стадии рассудочной оценки новшества.

Идея, материализуясь, под влиянием ПОС, либо придает бытию импульс развития, либо затухает, сохраняя какую-то ценность лишь в качестве негативного опыта. Удачная идея, воплощаясь в средствах удовлетворения потребности, остается в виде нового качества до тех пор, пока не будет найдено более эффективное средство решения задачи на новом технологическом уровне. Суммирование всех этих локальных импульсов дает вектор развития общества в пространстве этики. Суммирование всех локальных обратных связей выявляет мощнейшую глобальную ПОС и, противодействующую ей, ООС. Выравнивание обратных связей будет свидетельствовать о достижении предела, где никакая попытка модификации не будет вести к дальнейшему принципиальному улучшению.

Рассмотрим действие обратных связей на конкретном примере. Предположим, какой-нибудь способный программист создал интересный программный продукт. Скажем, путеводитель по городу в трехмерном виде. С изящной реализацией библиотек объектов, текстур, привязкой к GPS, с фотореалистическим качеством навигации. Предложение благожелательно встречается потребителем, и весь тираж дисков раскупается. Включается в действие ПОС. Получив прибыль, программист воодушевленно начинает вкладывать ее в развитие своей идеи. Принимает на работу еще нескольких программистов, совершенствует программу, добавляет в нее новые возможности. Тем не менее, довольно скоро он почувствует, что все кто хотел иметь такой путеводитель, его уже имеют, и спрос на него стабилизировался. ООС на локальном уровне отреагировала на появления нового свойства, и система пришла в равновесие. Программист приходит к выводу, что следует расширить базу данных по городам, оживить виртуальные улицы транспортом, прохожими. И опять с успехом. Программа распространяется до тех пор, пока не будет удовлетворена глобальная потребность в ней. Так развивалось наступление операционной системы Windows фирмы Microsoft, где некий талантливый программист ощутил всю благотворность влияния ПОС по состоянию своих банковских счетов...

Для ускорения развития общества следует максимально снижать резистивность и уменьшать постоянную времени цепи ПОС. Что препятствует свободному внедрению нового полезного свойства? Вернемся к примеру с программистом. Первое очевидное препятствие по распространению программного продукта - интеллектуальная собственность. Диски нельзя тиражировать каждому желающему. И техническая возможность быстрого удовлетворения общественной потребности блокируется на уровне законодательной защиты авторского права. Второе препятствие - ограниченность ресурсов автора программы. Он не может быстро развивать свое дело, не обратившись к финансовому капиталу, который далеко не всегда бескорыстен. Предоставляя денежные средства в долг, он не забывает о процентах своей прибыли. И третье препятствие, самое неожиданное. Получив прибыль достаточную для удовлетворения своих рациональных потребностей, программистом начинает овладевать тщеславие. Он начинает приобретать дорогие, престижные вещи, все больше времени тратить на светскую жизнь, на демонстрацию своей успешности, все реже и реже садясь за компьютер. В самом расцвете творческих сил он постепенно отходит от дел, превращаясь в заурядного делягу и обывателя. Хороший повод задуматься тем, кто питает еще иллюзии об «эффективности» капитализма и частной собственности.

В живой природе появление каждого нового свойства вызывает возмущение среды с последующим успокаиванием, переходом в равновесие. Не взирая на революционность новшества, процесс этот всегда ограничен во времени. Если незначительные модификации вида происходят относительно быстро, то радикальные, такие как появление позвоночника, нервной системы, ведут к выделению множества видов с длительным периодом развития и взаимной адаптации. Но и в этом случае, процесс конечен и завершается переходом экосистемы в равновесие. Появление Разума, как нового свойства живой материи, вызвало возмущение принципиально иного типа. Это событие не только вызвало переход к глубочайшему качественному изменению бытия, но и придает этому процессу стремительный и, обусловленный наличием ПОС, лавинообразный, переключательный характер. Тем самым, предопределяя его ограниченность во времени реальными историческими рамками. Так же как и при развитии вида, качественное совершенствование общества ограничивается ООС, обусловленной естественными ограничениями физического мира. Происходит «переключение» системы из одного устойчивого состояния, существовавшего до появления Разума, в другое устойчивое состояние, с Разумом, как ее новым качеством. Очень похоже на то, как процесс переключения происходит в триггере.

Аналогию с триггером можно расширить, если рассматривать процесс переключения еще и с точки зрения энергопотребления. Триггер почти не потребляет энергии при сохранении своего состояния. Рассеивание энергии в основном происходит в момент переключения из одного состояния в другое. Специалисты стремятся предельно уменьшить эти непроизводительные потери, совершенствуя полупроводниковые технологии. Нечто похожее можно наблюдать и в обществе. Несовершенство технологий, нерациональное расходование ресурсов, незрелость общественных отношений ведет к относительно избыточному энергопотреблению, к «перегреву» системы в режиме переключения. По завершении переключательного процесса потребление энергии стабилизируется на минимально возможном уровне.

Все вышесказанное достаточно очевидно и не требовало бы такого внимания, если бы речь не шла о саморазвивающейся системе, об обществе. Каковы критерии развития? Где находятся ценности, определяемые ими цели, весовые коэффициенты, прочие переменные параметры и константы процесса? Что представляет собой этот «блок параметров» развития общества? Как было отмечено, вектор развития проецируется на этику, но, при наличии разума, справедливо и обратное, именно этика задает вектор развития общества, определяет стоящие перед ним как задачи, так и способы их достижения. Этика человека тем и отличается от доисторической протоэтики, что постановка целей становится осмысленной, разумной, позволяющей рационализировать средства решения поставленных задач.

На базе этики вырабатывается общественная мораль, право, формируются государственные институты, осмысливаются политические цели и задачи. Подобно тому, как сложное математическое уравнение решается путем постепенного приближения, так и этические ценности определяются, видоизменяются в процессе развития общественных отношений, итерационно приближаясь к абсолюту. Этика тесно связана с развитием общества, поэтому этические категории не являются отвлеченными абстракциями, могущими быть произвольно выведенными, исходя из субъективно понятых предпочтений и вкусовых пристрастий. Следовательно, по отношению к этическим ценностям справедливо применить оценочные критерии истинности, т. е. представить их как ценности абсолютные, относительные и ложные.

Для каждого уровня развития производительных сил существует оптимальные, адекватные формы общественных отношений и, соответственно, этических ценностей. Сомнительно, чтобы рабовладельческое общество могло быть построено на концепции прав человека и уважении свободы личности. Этику, адекватно отражающую исторически сложившийся уровень развития производительных сил, можно определить как относительную, как условно рациональную. Нормы и ценности относительной этики, развиваясь, стремятся в пределе к абсолютной, лишенной ложных ценностей, этике устойчивого будущего бесклассового общества. Как и истина, абсолютная этика единственна, являя собой такую же объективную закономерность, как и константы физического мира. Мы не можем сказать, что есть принципиально различные варианты будущего. Его формы предопределены Разумом, целесообразностью, а, следовательно, в данной физической среде непротиворечивы и устойчивы.

В нашем сегодняшнем, разделенном границами национальных государств, раздираемом классовыми противоречиями, наполненном иррациональностями и невежеством мире, этика не являет собой единого целого, распадаясь на подмножества этик самых разных социумов. Вырабатываемые на основе таких локальных этик цели, зачастую, противоречивы, местные вектора развития не вполне коллинеарны, интересы антагонистичны. Подтверждением тому служат непрекращающиеся конфликты, вооруженные противостояния, расходование огромных средств на создание и совершенствование технологий взаимоистребления. Подобное положение дел кажется естественным и единственно возможным, а ход истории хаотичным и непредсказуемым, зависящим от субъективных факторов и случайных обстоятельств. Но даже самые грандиозные социальные катаклизмы, войны, революции не более чем шумы, девиации исторического процесса, но не его суть, заключающаяся в стремительном, лавинообразном переходе от мира алчности и корысти к совершенному коммунистическому обществу, от человека эгоистичного к человеку разумному. А разум, в отличие от интеллекта, есть категория нравственная. У меня нет возражений к определению разума как интеллекта, ограниченного рамками абсолютной этики.

Высшей этической ценностью является человек. Не прибыль, не золото, не нефть, не собственность, не государство, не религия и не нация, а именно человеческая личность. Все многовековое развитие общества есть долгий и тернистый путь к человеку. Я уже затрагивал эту тему в статье «Осторожно, плюрализм!», но в силу ее важности, повторюсь. Из признания человека высшей ценностью непосредственно следуют выводы о равенстве всех людей, т. е. справедливости, а также свободе и правде. Учитывая полиэтнический характер современного мира, важнейшей этической ценностью следует признать и интернационализм, как равенство людей вне зависимости от расы или национальности. Нет необходимости доказывать, что сегодняшнее общество еще весьма далеко от принятия подобных ценностей как нравственного императива. Еще слишком сильно сознание человека деформировано ложными ценностями, формирующими иррациональные, неразумные потребности. Стремление к богатству, личному успеху, материальной выгоде до сих пор считается здоровой основой развития общества. Любое посягательство на эти «незыблемые принципы» вызывает откровенно враждебное противодействие, хищный классовый оскал, истерику про «гулаг», «тоталитаризм», «права человека», «свободу личности» и, несокрушимое «мы это уже проходили».

Удовлетворение иррациональных потребностей паразитических классов было бы не столь страшно, если бы не происходило за счет ограничения рациональных потребностей подавляющего большинства общества. Покупка яхт, стадионов, яиц Фаберже, невинные куршавельские забавы «олигархов» не только попирают всяческие понятия о справедливости, они обесценивают человеческий труд, ведут к неэффективной растрате природных ресурсов, а главное, растлевают человеческую личность. Как новоявленных «буржуа», так и гнущих на них спину бесправных рабов. Но, может быть, сверхпотребление одних ведет, хотя бы, к такому качеству жизни, что оправдывает недоедание миллионов людей, недополученные игрушки в детских ручонках, не купленные лекарства, не состоявшиеся домашние очаги? Ничуть не бывало. В недавнем интервью, совсем не бедный губернатор Чукотки, Р. Абрамович признался, что за деньги счастья не купишь, "разве немного независимости". Я даже зауважал его за то, что он совершенно правильно не применил слово «свобода» в данном контексте. Так стоит ли «немного независимости» одного человека всех понесенных невосполнимых социальных потерь?

Хорошо, читатель согласится, справедливость, действительно, еще не стала нормой нашего бытия. Но подобные издержки неизбежная плата за свободу! За возможность человека раскрыть себя, за независимость от бюрократии, за волнующее чувство удачи, успеха приходится расплачиваться. И исторический опыт свидетельствует, что более свободное общество экономически эффективнее и, в конечном итоге, может сгладить социальные противоречия, свести их до приемлемого уровня. К тому же справедливость в правовом государстве есть равенство всех перед законом. Каждый имеет право стать миллионером!

При всей своей кажущейся убедительности, в этом пассаже ложно все. Начиная со слова «свобода». Существует ли «свобода» выживать? Есть ли «свобода» воровать, лгать, убивать? Если рассматривать свободу как произвольную свободу воли, то да, существуют. Если же считать свободу этической категорией, функцией разума, то таких «свобод» у человека нет. И, с позиций этики, общество, предоставляющее подобные «свободы» человеку, не имеет права на существование. Нельзя человека ставить перед дилеммой - сожри сам, или тебя сожрут другие. Нельзя пленному дать пистолет и приказать застрелить другого пленного или погибнуть самому. Потому как, при любом исходе человек перестает быть человеком. Свобода, это не когда можно все. Свобода это возможность поступать разумно!

Разум же равнодушен к славе, зависти, тщеславию, роскоши, «материальному интересу». Ко всем тем «незыблемым» ценностям, на которых построено буржуазное общество. Конечно, у разумного человека имеются рациональные потребности, как физические, так и духовные. Но смысл своего бытия он видит в максимальном раскрытии своего созидательного потенциала на благо обществу. Смысл будущего коммунистического общества в том и состоит, что человек, будучи разумным, не будет нуждаться в «морковке» личной выгоды. У него не будет необходимости бороться за выживание, утолять свою алчность или чувство тщеславия. Общество предоставит человеку все необходимое для полноценной жизни, а он, в свою очередь, все свои способности направит на пользу обществу. Только такое общество лишится внутреннего противоречия и сможет эволюционировать неограниченно долго. Нравственное начало в человеке будет основываться непосредственно на абсолютных этических ценностях, в силу чего отпадет необходимость в инструментах внешнего принуждения и контроля.

Утверждение, что человек изначально эгоистичен и может приносить обществу пользу, лишь преследуя свой материальный интерес, оскорбительно для человека и лживо. Все блага цивилизации, современные технологии, великие научные открытия, выдающиеся произведения искусства, все то, что делает нашу жизнь удобной и насыщенной, создано руками и Разумом человека. Все творимое в мире Зло есть порождение алчности и корысти паразитирующей на человеке. И давно пора жизнь общества, ход истории подчинить Разуму, а не довольствоваться «свободной игрой рыночных сил» в которой главная цель не человек, а прибыль.

Что же дальше? Каковы могут быть цели будущего общества, преодолевшего внутренние противоречия, достигнувшим полной гармонии с окружающим миром? Познавшим все тайны материи, освоившим самые фантастические технологии? Куда направлен будет вектор его развития? Так же и будет направлен, к человеку, как высшей этической ценности. Глобальные цели, скорее всего, будут определяться задачами экспансии жизни во внешние миры. Под влиянием ПОС, «вирус» жизни будет распространяться по Вселенной, в геометрической прогрессии множа число обитаемых миров, «дочек», «внучек» и «правнучек» нашей цивилизации. Конечно, сам человек вряд ли когда-нибудь полетит к звездам. Полетят совершеннейшие автоматы, несущие генетические коды и средства синтеза любых жизненных форм на месте назначения. Которые, имея на борту лишь минимально необходимое первичное оборудование и источник энергии, будут использовать в этих целях материю и энергию новых миров.

Таковы, в общих чертах, те сущностные черты эволюции живой материи в рамках Большого проекта, которые допускают возможность осмысления с позиций системной аналитики. Подобный подход может быть интересен возможностью, перейти от чисто качественных оценок явлений к их математическому и программному моделированию, заглянуть в далекое будущее с цифрами и расчетами в руках. И давно уж пора преодолеть аллергию на слово «коммунизм». Это просто название предельно рационального, устойчивого общества, лишенного социальных (для тех, кому не нравится слово «классовых») противоречий. Где общественные отношения определяются нормами абсолютной этики. Где нет никаких форм национального, классового, социального неравенства. Где нет никакого подавления свободы, и где забыто само понятие лжи. Каждый день неумолимо приближает нас к этому обществу. И каждый человек, в какой бы стране он не трудился, за сборочным конвейером, на стройке, в поле, склонившись за клавиатурой компьютера, является прилежным строителем нашего коммунистического завтра...

Показать полностью 1
17

Оскорбление человека меной

Оскорбление человека меной Политэкономия, Обмен, Социализм, Капитализм, Карл Маркс, Марксизм, Коммунизм, Реформа, Длиннопост

Заложив в фундамент труху неправды, не удастся выстроить здание истины, какими бы судьбоносными решениями партийных съездов не обклеивать его стены. Пренебрежение объективными законами развития общества чревато не менее губительными последствиями, чем игнорирование законов природы физического мира, неумолимо наказывающих самонадеянных глупцов, прыгающих в пропасть с крыльями из газетной бумаги. Нельзя произвольно, по партийному хотению придумывать «экономические законы» социализма. Социализм есть общество, возникающее не в результате отбора методом проб и ошибок, а созидаемое целенаправленным разумом в полном согласии с «принципиальной схемой», не имеющей системных неясностей и логических противоречий. Считать, что в социалистическом обществе процесс производства определяется действием неких «экономических законов», значит впадать в товарный фетишизм самого примитивного толка, про который Маркс писал: «Формулы, на которых лежит печать принадлежности к такой общественной формации, где процесс производства господствует над людьми, а не человек над процессом производства — эти формулы представляются ее буржуазному сознанию [олицетворенной политэкономии, С. М.] чем-то само собой разумеющимся, настолько же естественным и необходимым, как сам производительный труд». Социализм и есть то общество, где человек господствует над процессом производства, а не склоняет покорно голову под ударами «экономических формул», отражающих закономерности товарного обращения минувших эпох. Басящие сегодня с телеэкрана об уровнях инфляции, «ипотечном кредитовании», «инвестиционном климате» и прочих финансовых дуростях различные «экономические эксперты», «политики», «государственные деятели», «ученые» вопиюще невежественны, чтобы иметь какое-либо моральное право выходить на многомиллионную аудиторию с теми наивностями, которые представляются им их «мыслями» и «суждениями». Не говоря уж о том, чтобы браться за выработку стратегии государственного развития в XXI веке на основании своих ретроградских либеральных химер.

Немыслимая в условиях мирного времени цивилизационная катастрофа, постигшая наш народ, полная утрата обществом нравственных ориентиров, актуализация давно забытых социальных проблем и общественных пороков заставляют серьезно задуматься о причинах нежданного бедствия, обратиться к строгой науке в поисках ответа на вечные вопросы – как подобное могло произойти, кто виноват и что нам следует предпринять в сложившейся обстановке. Отмахнемся сразу от поверхностного диагноза, сводящего вопрос к предательству «элит», перерождению партии, к падению нравов и утрате веры в «светлые идеалы». Эти, лежащие на виду обстоятельства - не более чем следствия, лишь путь к истине, глубоко спрятанной от некритичного взгляда, лежащей в самом фундаменте общественных отношений. Не следует также приписывать случившееся лишь причудливому капризу истории, носящему субъективный характер, не связанному с серьезным искажением основ социалистического общества, с извращением самой его сути. Номенклатурные догматы о «материальной заинтересованности», «оплате по труду», «социалистических» товарно-денежных отношениях после контрреволюционного переворота получили свое логическое разрешение в легализации корысти, алчности, разрушающих личность эгоистических устремлениях, в снятии всех нравственных ограничений. Можно всё, что выгодно. Выгодно всё, что делает меня богаче, приносит деньги, власть, славу. Всё что нельзя – тоже можно, вопрос лишь нужной суммы. И то, что возникло на пепелище страны в результате таких «реформ», нормальный человек не может рассматривать без чувства брезгливости и презрения.

Не может не вызывать отвращения возведённая в абсолют Товарность. Всеобщая мена. Клеймо продажности на всём - на импортных авто, на плазменных телевизорах, на квартирах и особняках, на заводах и фабриках, на интимных услугах и модельных стрижках, на министрах и политиках, на законах, лицензиях, званиях и регалиях. Товарность порождает неравенство, ограничивает человеческую свободу, подчиняет ее интересам примитивного выживания и потребления, превращает труд в стоимость, в тягомотину, в подневольную работу на хозяина. Такой труд не приносит удовлетворения, заставляя человека искать пути освобождения от рабства принуждения, замыкаться в своём маленьком семейном мирке, выстраивая свой дом в стиле осажденной крепости, где только и могут укрыться от угроз окружающего враждебного мира простые человеческие отношения дружбы, солидарности, чувства нежности, признательности, любви.

Заглянув в современное нам будущее, Маркс не смог бы написать лучше: «Наконец, пришло время, когда всё, на что люди привыкли смотреть как на неотчуждаемое, сделалось предметом обмена и торговли и стало отчуждаемым. Это - время, когда даже то, что дотоле передавалось, но никогда не обменивалось, дарилось, но никогда не продавалось, приобреталось, но никогда не покупалось, - добродетель, любовь, убеждение, знание, совесть и т. д., - когда все, наконец, стало предметом торговли. Это - время всеобщей коррупции, всеобщей продажности, или, выражаясь терминами политической экономии, время, когда всякая вещь, духовная или физическая, сделавшись меновой стоимостью, выносится на рынок, чтобы найти оценку, наиболее соответствующую ее истинной стоимости».

Как известно, капитализм основывается на товарном производстве, на обмене, торге. Товар не просто полезная вещь, обладающая потребительной ценностью, это вещь, изделие, продукт, предназначенный именно для товарного обмена. Историческая необходимость товарного обмена связана с общественным разделением труда в процессе производства потребительных благ. Но Маркс отметил одно важное обстоятельство. Всякое товарное производство имеет в своей основе разделение труда, но не всякое разделение труда порождает товарное производство. Например, в родовой общине, ведущей натуральное хозяйство, в семейном укладе распределение обязанностей не обуславливает обмен продуктами трудовой деятельности. В общине, в семье давно действует принцип – от каждого по способностям, каждому по потребностям.

Положение дел меняется, когда в силу необходимости, хозяйка в семье, приготовив пищу, выносит кастрюльку с гуляшом на рынок, чтобы продать, обменять продукт семейного труда на нужные ей продукты или изделия. Не имеет никакого значения, будет ли это прямой обмен товара на товар или продажа, поскольку, не обладая самостоятельной потребительной ценностью, так или иначе вырученные деньги будут обменены на нужный продукт в будущем. В этом и заключается вся суть товарно-денежных отношений – обмен потребительными стоимостями, превращенными в товар. Производство товара с целью получения выгоды, барыша.

В семейном общении не принято строить отношения на мене, на скрупулёзном высчитывании трудового вклада члена семьи для ответного пропорционального воздаяния по делам и заслугам каждому. Не похвалят родители и своего сияющего ребенка, прибежавшего домой с игрушкой, выменянной у приятеля по двору. Неважно, выгоден или не выгоден был обмен - родители настоят на том, чтобы сделка была расторгнута, а игрушки вернулись к своим прежним хозяевам. Обмен – деяние этически нечистоплотное, безнравственное, причем не только в среде детей, но и в не меньшей степени, среди взрослых.

Вот как определяется обмен постперестроечным «Современным толковым словарём» 1997 г. издания: «ОБМЕН  в экономике, фаза общественного воспроизводства, связывающая производство с распределением и потреблением. Необходимость обмена вызывается общественным разделением труда. На разных ступенях общественного развития обмен выступает как непосредственный обмен деятельностью, продуктообмен, товарный обмен».

Здесь замаскировано очевидное жульничество. Как уже отмечалось, разделение труда может порождать обмен, а может и не порождать, поэтому следовало бы указать, что «необходимость обмена» определяется товарным способом производства, но никак не разделением труда в процессе общественной деятельности. Мотив подлога очевиден. Коль скоро разделения труда в обозримом будущем является объективной неизбежностью, то и «рыночные» экономические модели, основанные на обмене, получают статус общественной необходимости, утверждаются в качестве абсолютных, «вечных» инструментов экономической деятельности, «концом истории», по Фукуяме.

Нетоварное производство – есть основной вид производства в современном мире. В самом деле, любой независимый товаропроизводитель лишь внешне выступает как обладатель определенного товара. Внутренний механизм производства товарной продукции основан на натуральности, производство планируется в физических параметрах и величинах. Цеха предприятия, выпускающего, к примеру, автомобили, не обмениваются друг с другом деталями и комплектующими, не продают сборочному цеху болты, гайки и рулевые тяги. Внутри предприятия вся деятельность построена на разумных, плановых началах, подчинена требованиям технологической дисциплины, эффективности производства, а естественное разделение рабочих операций не порождает товарности продукции и межцехового обмена изделиями.

Современный капитализм в высшей степени монополизирован, все рынки сбыта поделены между гигантскими транснациональными корпорациями и ревниво охраняются от проникновения «чужаков». Поскольку внутри этих монополий производство бестоварное, «нерыночное», логично предположить, что в пределе, одна гигантская монополия, поглотившая все остальные, не будет нуждаться ни в каком рынке, разве что на Марсе вдруг не обнаружится спрос на земные сувениры.

Буржуазия не испытывает восторгов по поводу объединения всего производства планеты в одну мега-монополию с одним собственником, на интерес которого будет вынуждено работать все трудоспособное население планеты. Абсурдность такого положения будет столь явной, что никакой силой этот собственник не сможет контролировать ситуацию и удерживать за собой владение всеми планетарными ресурсами. Он будет сметен, а вся «собственность» его обобществлена. Чтобы избежать такого развития событий, буржуазия вынуждена решать и политические задачи не допущения сокращения численности своего класса до критического уровня, прибегать к явно нерыночной практике «демонополизации», государственного вмешательства в экономику, поддержки слоя малоэффективных мелких товаропроизводителей, удерживать на плаву многочисленный «средний класс» - торговцев, ремесленников, фермеров и массу прочего экономически несостоятельного люда. Приходится сглаживать социальные противоречия пособиями, продовольственными карточками, различными преференциями и льготами, закрепляя своё господство контролем за массовым сознанием, насаждением культа потребительства, надуванием радужных пузырей иллюзорных «свобод», «равных возможностей», «прав человека», в экзальтации договариваясь даже до слов «гуманизм» и «любовь к ближнему».

Касательно гуманизма и любви, как выразился один популярный киногерой, - это вряд ли. «Ближайшим следствием частной собственности является торговля, взаимный обмен предметами необходимости, купля и продажа. При господстве частной собственности эта торговля, как и всякая другая деятельность, должна стать непосредственным источником дохода для торговца; это значит, каждый должен стараться как можно дороже продать и как можно дешевле купить. Следовательно, при всякой купле и продаже выступают друг против друга два человека с абсолютно противоположными интересами; конфликт носит решительно враждебный характер, ибо каждый знает намерения другого, знает, что намерения эти противоположны его собственным. Поэтому первым следствием торговли является, с одной стороны, взаимное недоверие, с другой — оправдание этого недоверия, применение безнравственных средств для достижения безнравственной цели. Так, например, первым правилом в торговле является умалчивание, утаивание всего того, что могло бы понизить цену данного товара. Отсюда вывод: в торговле дозволительно извлекать возможно большую пользу из неосведомлённости, доверчивости противной стороны и равным образом дозволительно приписывать своему товару такие качества, которыми он не обладает. Словом, торговля есть узаконенный обман. Что практика соответствует этой теории, сможет подтвердить всякий купец, если он захочет воздать должное правде». (Ф. Энгельс)

Таким образом, побочным «продуктом» товарного обмена является утрата людьми нравственной состоятельности, девальвация человечности, сведение отношений между ними к меркантильной, своекорыстной расчетливости, провоцирование вялотекущей «мировой войны» всех со всеми, эскалация ненависти и насилия в обществе. Продажность, товарность, в своем самом совершенном виде являют собой и совершеннейший инструмент растления, развращения личности, превращения человека в раба, в наёмную рабочую силу с ценником на лбу. Подобное оскотинивание человека не есть нечто сущностно необходимое, неизбежное, диктуемое «природой» человека или его врожденными «животными инстинктами». Это зло всецело определяется не характером труда, а исключительно формами общественных производственных отношений, навязывающих обмен, торг как «естественный» регулятор спроса и предложения.

Даже у «прогрессивных», «патриотических», «левых» экономистов, не говоря уж о либеральных догматиках, порой не хватает фантазии оторваться от отношений товарного обмена, конкурентной борьбы, от «рыночных механизмов» и «материальных стимулов», якобы, доказавших свою гибкость и эффективность в сравнении с советским типом хозяйствования. Весь полет их мысли направлен на «улучшение» товарного  производства, смягчение порождаемых им социальных последствий, недалеко отходя в этом деле от рыночного шаманства перестроечных «академиков» - разного рода аганбегянов, абалкиных, шмелевых и прочих горбачевских «новомышленцев» - приверженцев подчинения деятельности человека «объективным экономическим законам». Дело ещё может быть и в том, что проблема построения социалистического общества есть чисто технологическая задача, не требующая ни напряжения «экономической» мысли, ни участия самих экономистов, которым, как и многочисленным бухгалтерам, кассирам, налоговикам, ревизорам предстояли бы все тяготы переквалификации для работы в нетоварной, безденежной экономике.

Специфической формой товара, участвующего в товарном обмене является рабочая сила, свойственные человеку способности создавать новые потребительные ценности. Иронично описывая «свободу» покупать и продавать человеческий товар, «равенство» участвующих «юридических лиц», обменивающих свои собственности, их взаимную «выгоду», К. Маркс завершает либеральную пастораль найма живописной картинкой: «Бывший владелец денег шествует впереди как капиталист, владелец рабочей силы следует за ним как его рабочий; один многозначительно посмеивается и горит желанием приступить к делу; другой бредет понуро, упирается как человек, который продал на рынке свою собственную шкуру и потому не видит в будущем никакой перспективы, кроме одной: что эту шкуру будут дубить».

И вот этот мир виртуальных свобод, но вполне реального рабства и всеобщего скотства, многомудрыми партийными «теоретиками» был навязан советскому народу, «узаконен» через расстрел верховной власти, через «референдум» по «конституции», через «выборы» и «демократию» только для того, чтобы клика партийных дегенератов могла безнаказанно осуществить массовый и бесстыжий грабеж своих соотечественников!

Если с капитализмом и непогрешимой политбюровской гвардией всё предельно ясно, то картина коммунистического общества в дезориентированном общественном сознании представляется туманной и противоречивой. Платные пропагандисты – певцы либеральных «свобод» и «ценностей» потратили немало едких слов, клеймя «коммунистические» режимы, отожествляя с коммунизмом все исторические ухабы и колдобины, кликушествуя о Гулаге, «голодоморе», «раскулачивании», «расказачивании», «дефицитах», очередях, отсутствии всяческих прав и свобод, в раже своём даже не замечая, что почти дословно повторяют передовицы Геббельса из Фёлькишер Беобахтер.

Коммунистический способ производства принципиально отличается от капиталистического, прежде всего, тем, что это не только полная монополия общественной собственностью на средства производства, но и отсутствие товарного обмена, товарного производства, отсутствие денег и наёмного труда. Люди коммунистического будущего не меняются между собой товарами и услугами, не торгуют, не продают свой труд ни хозяину, ни обществу, ни друг другу.

Коммунизм никакая не фантазия. Это результат разрешения противоречия между общественным характером производства и частной формой присвоения. «Страшные» для обывателя слова «отсутствие товарного обмена» не должны вызывать ассоциации с пустыми полками магазинов и длинными очередями, в которых трудящиеся будут получать по спискам полагающиеся каждому продукты и предметы домашнего обихода. Разумеется, никаких изменений в худшую сторону в снабжении населения продуктами и услугами не произойдет. Коммунизм прорастает из капитализма и заимствует от него все достижения человеческой мысли, служащие благу и удобству людей. При грамотно осуществляемой в интересах общества политике, люди даже могут и не заметить той невидимой грани, которая отделила их от канувших в Лету капиталистических отношений.

Но что же без конкуренции, без «стимулов» к труду, при общедоступности всех потребительных благ, будет подвигать человека к трудовой деятельности? Может быть либералы правы, утверждая, что человек от природы ленив, глуп, эгоистичен, что ему необходим страх голодной смерти, плеть и пряник для стимулирования трудовых свершений?

Действительно, «примеряя» к коммунизму сегодняшнего «товарного» человека, всё мировоззрение которого определяется соображениями купли-продажи, личной выгоды, социального соперничества, легко усомниться в реальности коммунистического общества. Легко отмахнуться от будущего, как от утопии, беспочвенной фантазии, усмотреть в порождаемой капитализмом несправедливости меньше зло, нежели в рисках социального прожектерства, чреватого самыми непредсказуемыми последствиями. Тем более, что несостоявшийся номенклатурный «социализм» советского издания вроде бы дает таким опасениям все основания. Однако, ещё раз подчеркну - не следует приписывать пороки, вызываемые уродливыми общественными отношениями, сущности человека, придумывать его «природу», определяемую якобы «борьбой за существование», а корыстолюбие, эгоизм, тщеславие провозглашать биологически врожденными качествами личности. Это грязная клевета на человека разумного, распространяемая социал-дарвинистами, либеральными мракобесами, с целью оправдания самых диких форм общественного неравенства, «теоретического» обоснования «естественности» эксплуатации и социального паразитизма. 

Моему поколению очень повезло родиться и быть востребованным в стране, где слова труд, общее дело, коллектив, были не только словами, но и образом жизни, фактором, превращающим самых разных людей в единую общность, в солидарное, сплоченное общество, способное на свершения и победы исторического масштаба. И в той степени, в какой оно было солидарным, оно было и успешным, утрачивая свои лучшие качества с пробуждением эгоистичного, частного, «материального» интереса. Вирус стяжательства, потребительства, корысти, социального соперничества весьма заразен и смертельно опасен для нравственного здоровья народа. Самое страшное заключалось в том, что вирус этот не был чужеродным элементом советской системы: он порождался сохранением чуждых социалистической экономике товарно-денежных отношений, провоцировался официальной «доктриной» социализма – «от каждого по способностям, каждому по труду», имел вполне легитимный статус. Разумеется, ещё никто вслух не говорил – обогащайтесь! - ещё торжествующий спекулянт не делился секретами своего коммерческого «успеха» по телевидению, ещё ударницы-ткачихи и передовые шахтёры улыбались с обложек журналов, но уже со всей неумолимостью физического закона, бытие определяло, порождало соответствующее общественное сознание, разводило в стороны ножницы плакатного оптимизма и фактических интересов. 

Предположим на мгновение, что либеральные экономические «реформы» каким-то непостижимым образом увенчались успехом. Возродилось бы производство, расцвели науки, искусство, средний уровень жизни достиг бы европейского, а каждый гражданин обрёл бы благость бюргерской сытости и довольства. «Сильная» социальная политика ликвидировала бы голод, бездомность, снизила безработицу, умелая пропаганда привела бы общество в состояние «классовой гармонии» и полной аполитичности. Вожделения шведского социализма, американской деловитости и японского прагматизма вкупе с «русской ментальностью» обрели бы свою явь и плоть на выжженной почве отечества.

Чем подобное общество, «мечта поэта», могло бы отвращать человека разумного? Ведь, разве не к нему стремился одуревший от «дефицитов», «блатов» и прочих идиотизмов «развитого социализма» советский обыватель? И не ради ли колбасных ароматов разрушался Советский Союз, с восторгом ломалась Берлинская стена, многотысячные ликующие толпы возносили на трон одуревшего от нежданной удачи нового вождя из опальных политбюровцев?

А чем нынешнее российское общество хуже любого европейского? Премьер-министров за превышение скорости не штрафуют? Нанопродуктов в магазинах нет? По телевизору сплошной балет показывают? Выборы подтасовывают? Воруют чиновники? Что у нас не так как у них? Все точно так же, только советских людей инерция порядочности ещё держит мертвой хваткой. Не отпускает совесть. Не дает погрузиться в бессмысленное скотство забвения генетическая память о справедливости, о равенстве, о восторге приобщения к общему делу, о радости коллективного труда, о высокой цели, одухотворявшей народ. Никакими ананасами, автомобилями, поповскими баснями и порножурналами этого не заменить.

Если грубо сформулировать альтернативу в виде «колбасного изобилия» или человечности, я без малейших колебаний выбираю последнее. Я выбираю коммуналку, казарму или даже гулаговский барак, если бы только меня окружали люди, а не двуногие говорящие особи с единственным желанием – «оторваться по полной». Человек, прежде всего, существо социальное, одиночество и праздность его тяготят, даже когда он находится в самой гуще толпы неразличимых в своей заурядности самовыражающихся «индивидуальностей». Хотя, замечу, столь вульгарно вопрос никогда не стоял. Социализм – это высококачественные продукты питания в необходимом количестве и ассортименте, лучшие в мире изделия бытовой техники, промышленного оборудования, самая развитая наука, образование, здравоохранение, бесплатное жилье и коммунальные услуги, все условия для эффективного труда и полноценного отдыха для каждого, а не для избранных. Это нетоварное, плановое народное хозяйство, ориентированное не на максимизацию прибыли, а на прямое удовлетворение потребностей людей. И самое главное, социализм - это общество, в котором нет завистливых глаз и согбенных спин. Нет бар и холопов. Нет «элиты» и «простолюдинов». Это общество равных и свободных людей, не нуждающееся ни во лжи, ни в насилии, ни в корыстной мотивации самого естественного человеческого занятия - труда.

То, что либеральные «реформы» в Советской стране захлебнулись, выродились в фарс, в нелепость, во всемирное посмешище есть вполне ожидаемый итог попыток построить справедливость на обмене, на эгоизме, на алчности, на материальном «стимулировании». Общественный характер современного производства требует солидарности, взаимовыручки, подчинения частного интереса общему, но не товарной «конкуренции», не соперничества, не социального паразитирования и статусной дифференциации. «Стимулирование» труда при помощи кнута и пряника унизительно для человека и неприемлемо не только из соображений экономической неэффективности, но и нравственной ущербности. И Разум закономерно отвергнул модель общественного развития, основанную на оскорбительной для человека мене…

Показать полностью 1
6

Хватка мертвой идеи

Хватка мертвой идеи Политэкономия, Прудон, Марксизм, Сталин, Социализм, Коммунизм, Труд, Михаил Горбачев, Перестройка, Длиннопост

Что общего можно найти между Горбачевым и товарищем Сталиным? Какие идеи из горячих 1930-х годов благополучно пережили своего родителя и зазвучали с самых высоких трибун, подвигая народ к «новым методам хозяйствования» и «перестройке»? Не следует спешить, отметая вопрос, как бессодержательный и провокационный. При всей очевидной полярности личностных качеств, противоположности исторических ролей, интеллектуальных уровней, их «идейно» роднит неприятие равенства, как основы социалистических общественных отношений. И Сталин, и Горбачев почти слово в слово клеймили «уравниловку», как зло, как фактор, сдерживающий развитие производительных сил, негативно влияющий на инициативу работников, устраняющий материальную заинтересованность,  нарушающий распределительный «принцип социализма» - оплату «по труду». Действительно ли это так? Была ли «уравниловка» в советском обществе и сдерживала ли она трудовой порыв советских людей в строительстве светлого коммунистического будущего?

Никакой «уравниловки» в СССР не было и быть не могло, учитывая дифференциацию платы «по труду», на деле означавшую плату по «важности», по «заслуженности», по «ответственности», по «квалификации», по всяким прочим метрологически недоступным добродетелям. К тому же зарплата приправлялась массой коэффициентов, надбавок, пайков, статусных льгот и привилегий, дабы скрупулезно «учесть» трудовой вклад и воздать каждому по делам его.

Но если не было «уравниловки», то чему мы обязаны нарастанию негативных явлений в советской экономике, стагнации, застою, не говоря уж об очередях, «дефицитах», повсеместном «блате», кумовстве и прочих «пороках», которые развязные «ученые» и номенклатурное профессорьё поспешили приписать социализму и плановой экономике? Не послужило ли причиной этих бед как раз отсутствие «уравниловки», «элитарность», социальная стратификация советского общества, наглухо закрывавшая доступ талантам из народа к социально значимым, «престижным», привилегированным должностям, распределяемым партийной бюрократией среди «своих»? Не получается ли так, что заветное кресло становится не средством служения народу, а «законной добычей» в беспринципной карьерной борьбе, источником статусной ренты для его обладателя? Не происходит ли в таких условиях отрицательная кадровая селекция, когда менее стесненная в средствах особь вытесняет более щепетильную и порядочную? Это что, «уравниловка» тому виной?

Посмотрим на дело с другой стороны. Сегодня никто не может обвинить руководство страны в приверженности уравнительному распределению. Так куда же делись трудовой порыв, энтузиазм масс, бешеный рост экономики, тот рывок в будущее, который произвели «несчастные» советские люди под гнетом «уравниловки»? Сухие цифры говорят о том, что производительность общественного труда стала ниже, производство отечественной продукции не достигает даже уровня «застоя», а об её качестве и говорить не приходится. И на что теперь можно свалить провал «рыночных реформ»?

Интересен сам генезис идеи оплаты «по труду», как альтернативы равенству в плате. Ни у Маркса, ни у Энгельса, ни у Ленина такого «закона социализма», естественно, нет. Не нашел я и единого понимания «уравниловки» в трудах основоположников. Однако в речах и статьях товарища Сталина этот политэкономический курьез получает свое «теоретической» обоснование. Обратимся к первоисточнику:

«Где причина текучести рабочей силы? В неправильной организации зарплаты, в неправильной тарифной системе, в “левацкой” уравниловке в области зарплаты. В ряде предприятий тарифные ставки установлены у нас таким образом, что почти исчезает разница между трудом квалифицированным и трудом неквалифицированным, между трудом тяжелым и трудом легким. Уравниловка ведет к тому, что неквалифицированный рабочий не заинтересован переходить в квалифицированные и лишен, таким образом, перспективы продвижения вперед, ввиду чего он чувствует себя “дачником” на производстве, работающим лишь временно для того, чтобы “подработать” немного и потом уйти куда либо в другое место “искать счастья”. Уравниловка ведет к тому, что квалифицированный рабочий вынужден переходить из предприятия в предприятие для того, чтобы найти, наконец, такое предприятие, где могут оценить квалифицированный труд должным образом». (Из речи на совещании хозяйственников 23 июня 1931 г.)

Здесь налицо либо кабинетный, далекий от понимания реальной жизни умозрительный подход, либо умышленное извращение действительности в угоду ложно понятой политической целесообразности. Вдумайтесь, уравниловка «виновата» в том, что квалифицированный работник ищет место, где ему больше заплатят! Какая же это «уравниловка», если в одном месте платят больше, а в другом – меньше? Именно в условиях уравниловки работнику и нет смысла бегать в поисках выгодной зарплаты!

Нелогично сравнение квалифицированного и неквалифицированного труда. В социалистической экономике востребованы разные виды трудовой деятельности, которые не могут быть противопоставлены, поскольку являются частями единого всеобщего производственного процесса. Даже в современном буржуазном обществе тема трудового воспитания, начинается с констатации - «все профессии нужны, все профессии важны!» Чего же говорить о социалистическом обществе, в котором человек труда не может быть никак дискриминирован по характеру и роду деятельности. Есть разные виды работ, требующие разного уровня профессиональной подготовки, что не дает никаких оснований к социальному обособлению и привилегированности под предлогом «квалифицированности». Более чем достаточной компенсацией за «квалифицированный» труд является его содержание, творческое начало, духовное удовлетворение, получаемое от осознания полезности своих способностей, направленных на служение общества. За что тут следует платить?

При социализме работник получает высокую квалификацию, обретает профессиональное мастерство, управленческий опыт за счет общества, что отмечает Энгельс: «Как же разрешается весь важный вопрос о высшей оплате сложного труда? В обществе частных производителей издержки по обучению квалифицированного рабочего падают на частных лиц или их семейства; поэтому и частным лицам ближайшим образом достается высшая плата за обученную рабочую силу; как прежде обученный раб продавался дороже, так теперь обученный наемный рабочий оплачивается по высшей цене. В обществе, организованном социалистически, эти издержки оплачивает общество, поэтому ему принадлежат и результаты их, т. е. созданные более сложным трудом высшие стоимости. Сам рабочий не может претендовать ни на какой избыток».

Тем не менее, Сталин в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом 13 декабря 1931 г. уже провозглашает «марксистскую формула социализма»:

«Людвиг.  ... Разрешите задать Вам следующий вопрос: Вы говорите об «уравниловке», причем это слово имеет определенный иронический оттенок по отношению ко всеобщему уравнению. Но ведь всеобщее уравнение является социалистическим идеалом.
Сталин.  Такого социализма, при котором все люди получали бы одну и ту же плату, одинаковое количество мяса, одинаковое количество хлеба, носили бы одни и те же костюмы, получали бы одни и те же продукты в одном и том же количестве, – такого социализма марксизм не знает.
Марксизм говорит лишь одно: пока окончательно не уничтожены классы, и пока труд не стал из средства для существования первой потребностью людей, добровольным трудом на общество, люди будут оплачиваться за свою работу по труду. «От каждого по его способностям, каждому по его труду», – такова марксистская формула социализма, т. е. формула первой стадии коммунизма, первой стадии коммунистического общества».

Да, социализм с «одинаковым количеством мяса, хлеба» каждому, с сапогами и шапками-ушанками одного размера и фасона, марксизму неизвестен. Это штампы буржуазной пропаганды, которые не пристало повторять коммунисту. Но равно неизвестно марксизму и распределение благ не по потребности, не поровну, а «по труду», в соответствии с «количеством и качеством труда», по «результатам труда» и прочие номенклатурные благоглупости, прикрывающие откровенное постыдство трудового найма, купли/продажи рабочей силы.

Картина была бы не полной, если не сравнить сталинский подход с точкой зрения его заклятого оппонента – тов. Троцкого. В своей книге о Сталине он пишет:

«Еще 31 октября 1920 г. особый приказ под заглавием "Больше равенства!" гласил: "Не ставя себе невыполнимой задачи немедленного устранения всех и всяких преимуществ в армии, систематически стремиться к тому, чтобы эти преимущества были сведены к действительно необходимому минимуму. Устранить в возможно короткий срок все те преимущества, которые отнюдь не вытекают из потребности военного дела и неизбежно оскорбляют чувства равенства и товарищества в красноармейцах".

В 1925 г. в словах бюрократии вопрос о равенстве приобретает исключительное значение. В литературе он поднят был статьей Зиновьева "Философия эпохи". В этой статье Зиновьев выдвигает, что сейчас широкие массы трудящихся охвачены одним стремлением: больше равенства. Статья послужила яблоком раздора в среде правящей тогда бюрократической группы. Теснейшая братия Сталина объявила, что положение Зиновьева в корне противоречит марксизму, т. к. при социалистическом строе, по учению Маркса и Ленина, полного равенства быть не может: здесь еще господствует принцип, каждый получает в зависимости от выполненного им труда. Совершенно правильно, что Маркс признавал неизбежность этого буржуазного, как он подчеркивал, принципа в первый период социалистического общества, когда оно еще не достигло достаточной высоты, чтобы иметь возможность удовлетворять все потребности своих граждан. Зиновьев вовсе и не думал оспаривать этот тезис, необходимость дифференцированной заработной платы для разных категорий труда была ясна ему. Он считал, что крайние полюсы этой таблицы должны быть ближе; и в первую голову его осторожная критика направлялась против привилегированного положения и излишеств бюрократии. Чего, конечно, ни Маркс, ни Ленин не предусмотрели, что бюрократия прятала свои материальные интересы за интересы прилежного крестьянина и квалифицированного рабочего. Она изобразила дело так, будто левая оппозиция покушается на лучшую оплату квалифицированного труда. Это был маневр того же типа, который обычно в ходу, когда крупные капиталисты и помещики прячут свои корыстные интересы за мнимую заботу об интересах мелких ремесленников, торговцев и крестьян. Надо признать, что это был мастерский маневр. Сталин опирался здесь на аппетиты очень широкого и все более привилегированного слоя чиновников, которые впервые со всей ясностью увидели в нем своего признанного вождя. Снова равенство было объявлено, как это ни чудовищно, мелкобуржуазным предрассудком. Было объявлено, что оппозиция покушается на марксизм, на заветы Ленина, на заработок более прилежного квалифицированного рабочего, на скромные доходы усердного крестьянина, на марксизм, на наши дачи, на наши автомобили, на наши благоприобретенные права. «За что боролись» - эта ироническая фраза приобрела в тот период большую популярность».

Позиция Троцкого намного ближе к марксизму, к взглядам В. И. Ленина, чем неуклюже сработанная «марксистская формула социализма» тов. Сталина. Правда, Троцкий тоже не совсем понял смысл слов Маркса относительно применения «буржуазного принципа», посчитав его признаком неизбежности неравного распределения продуктов в первой фазе коммунистического общества. В своей «Критике Готской Программы» Маркс имел в виду «буржуазное право», охраняющее равенство трудового участия и равенство в дележе продукта. Несправедливость и ограниченность такого грубого, формального равенства Маркс объяснял тем, что у людей разные потребности: «…один рабочий женат, другой нет, у одного больше детей, у другого меньше, и так далее», что при равной плате вызовет неравное удовлетворение индивидуальных потребностей. Ведь тот, у кого «больше детей» часть средств потратит на их содержание, при этом лично получив за равный труд меньше благ, чем бездетный работник. Только поэтому право и должно быть «неравным», например, законодательно обеспечивая субсидирование таких расходов из общественных фондов потребления. И здесь же Маркс подчеркивал неизбежность подобного грубого равенства в «первой фазе коммунистического общества, в том его виде, как оно выходит после долгих мук родов из капиталистического общества».

Поскольку эти слова Маркса были использованы в противоположном смысле, явились предлогом для «обоснования» оплаты «по труду», то следует подробнее с ними разобраться, устранив всякую двусмысленность. Рассмотрим простой пример. Два работника  добросовестно работали равное время в течение месяца, предположим, по 160 часов каждый. Один из них разнорабочий холостяк, другой – многодетный высококвалифицированный инженер. Большую часть времени они работали на общественные фонды потребления, на покрытие расходов по обороне, науке, культуры, обновление и развитие производства и т. п., допустим 140 часов. Поэтому они получают электронную квитанцию на право получения потребительских благ в объеме трудозатрат всего 20 чел.-часов. Для наглядности предположим, что в масштабе современного товарного наполнения это сумма эквивалентна одной тысячи долларов. Но у инженера половина из этих средств составят затраты на детей. На себя у него останется всего 10 часов, что в два раза ниже, чем получил разнорабочий. Поэтому и нужно «неравное право», чтобы устранить подобную несправедливость, переложив детские статьи расходов на всё общество.

Если даже такие видные партийные теоретики, как Зиновьев, Троцкий не понимали этого, считая, что при социализме сохраняется дифференциация платы в пользу квалифицированного труда, то что говорить о рядовых членах партии, о простых рабочих и крестьянах!

А где же наш незадачливый генсек? С какого боку Михаил Сергеевич мог встрять в спор маститых теоретиков, какими откровениями сподобился обогатить марксистскую политэкономию? 

«Экстенсивные формы наращивания производственных фондов привели к искусственному дефициту трудовых ресурсов. Под давлением этого дефицита, в расчете на то, чтобы как-то поправить положение, стали выплачиваться крупные суммы необоснованных, фактически незаработанных премий, вводились разного рода незаслуженные поощрения, а из этого потом возникла практика приписок уже ради наживы. Разрастались иждивенческие настроения, стал падать престиж добросовестного и качественного труда, в сознании стала укореняться психология «уравниловки». Нарушение связи между мерой труда и мерой потребления, ставшее едва ли не ключевым звеном механизма торможения, не только сдерживало рост производительности труда, но и привело к искажению принципа социальной справедливости».

Какова логика! Стали выплачиваться премии, вводится незаслуженные поощрения, возникла практика приписок и во всем этом «уравниловка» виновата? Что, всем равно приписывали, всех равно поощряли? И самыми «равными» оказались спекулянты, теневики, барыги, порожденные натужным «теоретизированием» партийных олухов.

Почитаем дальше горбачевские откровения, развивающие уже не просто идею «оплаты по труду», но ставящие под сомнение принцип социальной защищенности при социализме, которым-де пользуются «недобросовестные люди»:

«Конечно, перестройка как-то задевает каждого, выводит из привычного для многих состояния покоя, удовлетворенности сложившимся образом жизни. Здесь, пожалуй, уместно привлечь внимание к одной особенности социализма. Я имею в виду высокую степень социальной защищенности человека в нашем обществе. С одной стороны, это, безусловно, благо, наше величайшее завоевание. Однако в сознании некоторых людей оно трансформируется в иждивенческие настроения.

В самом деле, безработицы нет. Заботу о трудоустройстве государство взяло на себя. Даже уволенный за леность или нарушение производственной дисциплины должен быть обеспечен другой работой. Да еще уравниловка довольно прочно вошла в повседневную жизнь: если даже плохо работает человек, все равно получает достаточно для безбедного существования. Если какой-то человек — просто тунеядец, его детей никто не оставит на произвол судьбы. У нас огромные средства сосредоточены в общественных фондах, из которых люди получают материальную помощь. Из этих же сумм идет дотация на содержание детских садов, детских домов, домов пионеров, других учреждении, имеющих дело с детским творчеством и спортом. Здравоохранение бесплатное, образование — тоже. Человек защищен от стихни жизни, и мы гордимся этим.

Но мы также видим, что недобросовестные люди как бы эксплуатируют эти преимущества социализма, знают лишь свои права, но не хотят знать обязанностей: плохо работают, прогуливают, пьянствуют. Есть и такие, что приспособили существующие законы и порядки к собственным корыстным интересам. Мало что давая обществу, они умудрялись получить от него все возможное и невозможное, жили на нетрудовые доходы».

Здесь Горбачев превзошел Сталина, который не опускался всё же до увязывания вопросов социальной защищенности и зарплаты с производственной дисциплиной, резонно полагая, что с тунеядцами, лодырями и бездельниками на языке политэкономии не разговаривают. В оправдание генсека замечу, что введение в научный оборот аргументов относительно ленивых и нерадивых работников произошло до занятием Горбачевым своего поста; он всего лишь не критично воспринял то, что вбивалось в головы студентов в курсе «политэкономии социализма». А вот замах на общественные фонды потребления, на уменьшение их роли в пользу увеличения заработной платы, т. е. демонтаж «социальной защищенности» - несомненно «развитие» сталинского принципа «оплаты по труду» до его логического конца, до полного абсурда. В переводе с политбюровского на человеческий язык горбачевские умствования можно выразить примерно так:

«Товарищи! Мы, партийная «элита», не способны организовать эффективную работу планового народнохозяйственного комплекса. Все наши силы ушли на карьерный рост и кадровые интриги, не оставляющие ни времени, ни желания вникать в технологии производства, специфику работы отраслей, осуществлять перспективное планирование и управление народным хозяйством в интересах всего общества. Не мыслители мы, не философы, не революционеры и даже не политэкономы. Обыватели, уж как есть. При товарище Сталине был Гулаг и никакого вопроса с «трудовой дисциплиной», прогульщиками, пьяницами и ворами не возникало. Но Партия осудила подобную практику, поскольку под жернова правосудия нередко попадал и наш брат – ответственный номенклатурный работник. С другой стороны возможности материального стимулирования исчерпаны. Мы платим больше, отдачи получаем меньше. У людей всё есть, они социально защищены и деньги перестали играть роль пряника. А плети нет. Поэтому, дорогие товарищи, мы тут в Политбюро посовещались и решили, что раз к тоталитаризму и Гулагу возврата быть не может, то следует обратиться к экономическим методам принуждения к труду. Только страх голодной смерти, страх за свою семью, за детей, за своё будущее может полноценно мотивировать человека на трудовые свершения и подвиги. Нужна безработица и рынок рабочей силы, на котором цена живого товара будет определяться действием закона стоимости, а не волей чиновника-партократа. В результате взаимной конкуренции зарплата каждого станет равной его истиной стоимости, которую он и получит в виде средств к существованию. Их должно будет хватать и на воспроизводство его рабочей силы и на подготовку себе молодой смены, энергичных, неприхотливых и нелюбопытных излишне рабов, уже не знающих иного порядка вещей. А все эти игрища с «оплатой по труду» торжественно объявляются закрытыми».

Несколько поколений советских людей честно работали, строили новые города, заводы, фабрики, электростанции, прокладывали дороги, не жалея жизни с оружием в руках отстояли свою великую социалистическую родину, совершили исторический рывок в космос, создали могучую ядерную сверхдержаву не благодаря, а вопреки всяким попыткам насаждения социального неравенства невежественной партноменклатурой. Не деньги в платежной ведомости зажигали трудовым азартом лица людей, не премии окрыляли их на подвиг, не жажда славы увлекала на целину и на Магнитку. Тут материи куда более сложного и высокого порядка, чем могла себе представить скудоумная партийная бюрократия. И канувший в Лету «закон социализма» - оплата «по труду» должен быть похоронен со всеми предосторожностями, как хоронят чумных, с тем, чтобы микробная палочка алчности, эгоизма, ненависти, зависти не ожила бы в глубине нового социалистического общества, не разделила бы снова людей в животной борьбе за существование.

Показать полностью 1
6

О частной инициативе и стимулировании труда

О частной инициативе и стимулировании труда Перестройка, Экономика, Социализм, Политэкономия, Реформа, Труд, Криминал, Капитализм, Длиннопост

СТИМУЛ (от лат. stimulus - букв. - остроконечная палка,

которой погоняли животных, стрекало),побуждение

к действию, побудительная причина поведения.

Большая советская энциклопедия


Целая прорва перестроечной «ученой» шпаны, имевшая к коммунизму примерно такое же отношение, какое автор имеет к династии Цин, с заполошными причитаниями на предмет тотальной неправильности советского жизнеустройства, все рукотворные «проблемы» социалистической экономики, объясняла отсутствием «материальной заинтересованности» работников в результатах своего труда. Большой оригинальностью подобная «аргументация» не блистала, поскольку всякий господин со времен Адама и Евы стараясь тем или иным образом заставить батрачить на себя холопа, ставил того в условия зависимости при которой работа на хозяина была меньшим злом в сравнении со всеми прочими возможными вариантами. Постыдность подобных «доводов» партийных «теоретиков», уравнивающих советского человека с бессловесным скотом, нуждающимся в плети и прянике для «стимулирования» трудовых подвигов во имя светлого коммунистического будущего, лишний раз иллюстрирует размытость всякой нравственности, отсутствие ясных этических ориентиров в условиях социального неравенства, неизбежного при сохранении наемного труда и дифференцировании заработной платы.


То, что скотство мы получим по полной программе, «реформаторы» особо и не скрывали, напирая более на «экономическую эффективность» «рыночных отношений». Дескать, да, социальная несправедливость, неравенство, но зато какая «эффективность» экономики! Общая идея того галдежа заключалась в том, что следует дать полную свободу действия частной инициативе, а возникающие социальные проблемы смягчать при помощи государственной политики защиты малоимущих, безработных, голодных, как это и принято в «цивилизованных странах». Тем не менее, сколь ни удивительно, но в агрессивном оре перестроечных «рыночных» публицистов, иногда звучали слова и осторожного сомнения в универсальности приложения «экономических законов» волчьей стаи к сообществу людей.


«...все-таки придется нам признать относительно человека ту «низкую» и «некрасивую» истину, которая так коробит наши мечтательные сердца: плати ему — и он будет работать».

Читать это неприятно, но ничего неожиданного критик не сказал — он прямо выразил известное умонастроение нынешней публицистики. Объявив: «Выгодно!» — иной автор удовлетворенно умолкает, будто сказано последнее слово. Встретив на производстве лень или, напротив, трудолюбие, деловой публицист спешит к «экономическим причинам». По этой логике выходит, что центр управления человеческими поступками находится где- то в бухгалтерии и хорошее в людях поднимается при виде платежной ведомости. Пришла новая мода — на экономизм.

Кто-то верно заметил, что дельные экономисты в дружеском кругу затмят сегодня даже хоккеистов команды мастеров. Однако, похоже, их плохо слушают, экономисты-то трезво оценивают возможности материальных стимулов, внятно объясняют, что рубль не всесилен. На их стороне статистика, которую наша печать уже взяла на вооружение. А статистика свидетельствует, что даже весьма значительное повышение заработной платы не оказывает сколько-нибудь заметного влияния на качество работы, улучшение трудовой дисциплины и т. д.

О том же можно сказать иначе: сегодня у многих работников отсутствует сколько-нибудь серьезное стремление к лишним деньгам. Отсюда еще не следует, что они всё имеют и деньги им не нужны, но вот — не интересуются.

Надо ли этот интерес возбуждать?»

(А. Обертынский, «О достоинстве труда», 1986 г.)


«Существуют ли объективные законы, по которым происходит оценка той или иной категории работников? Почему мастер получает меньше рабочего? Почему начальник отдела получает меньше своего подчиненного? Почему молодые специалисты, кончая одновременно одно и то же учебное заведение, по одной и той же специальности, но, будучи распределенными на разные предприятия, получают разную зарплату? И бегают люди с места на место в поисках не более интересной работы, а более высокооплачиваемой. Это создает социальную нервозность…» (В. Козлова, Ленинград, «Коммунист» № 3, 1987 г.)


На десятки «рыночных» восторгов – лишь одно письмо осторожного сомнения. Обертынский, разумеется, не был услышан возбужденным обществом, которому уже все было ясно, которое принимало аргументацию лишь с самых радикальных рыночных позиций. Не стали модные писаки вникать и в доводы, касающиеся обоснованности неравенства в заработной плате. Им казалось само собой разумеющимся, что чем больше «платить», тем больше и лучше человек станет работать. Так ли это? Зависит ли от такого «стимулирования» конкретного работника качество и количество производимой продукции? Откуда работник возьмет время для производства незапланированной продукции, сырье, энергию, куда её денет? Ведь нелепо сборщику, работающему на конвейере платить по количеству закрученных болтов и гаек, число которых фиксировано на каждом рабочем месте и не может быть произвольно изменено.

Но может быть, «повремёнка» - поможет делу? Кто-то работает сверхурочно, производит дополнительную продукцию и, естественно, больше «получает»? Тоже не годится, поскольку никакая дополнительная продукция в плановой экономике производиться не может, как и при сдельщине. Так какое «материальное стимулирование» возможно в таких условиях? Каков механизм реализации «принципа социализма» - оплаты «по труду», или, как потом придумали хитроумные номенклатурщики - по «результатам труда»?


При переводе этого словоблудия на нормальный язык, отчетливо видно классовое вожделение партийной бюрократии, стесненной рамками социалистической плановой экономики, не позволявшей полноценно вкусить радостей «элитарной» жизни, миражи которой так пленительно маячили на Западе, волновали возможностями встать в ряд с холеными европейскими президентами, премьер-министрами, кавалерами рыцарских крестов, лордами, сэрами и пэрами. Для карьерного партийного секретаря на скромном жалованье - искушение не из слабых.


Разумеется, всем этим «теоретикам» было глубоко наплевать на «мотивацию» рабов, на всякие «оплаты по труду», на какие-то социологические изыскания и научные обоснования. Рассуждения общего плана о «мотивации», как бы объединявший и руководителей и исполнителей, маскировали сугубо классовый интерес властвующей номенклатуры. Только руководитель мог иметь необходимую свободу в принятии решений, следовательно, действия которого могли быть материально стимулируемы. То, что преподносилось как «материальное стимулирование» было упованием на «частную инициативу», на проявление эгоистической, корыстной активности в экономических отношениях именно со стороны руководства, но не наемных работников. С этой целью раздувались мифы о «неэффективности» плановой экономики, о необходимости предоставления «самостоятельности» предприятиям, о «самофинансировании», «самоокупаемости», «свободе», необходимых для одиночного барахтанья в бурных водах рыночной стихии.


Показательно, что корыстный мотив, который в уголовном праве Советского Союза служил отягчающим вину обстоятельством, был декриминализирован в постсоветской России, вместе с признанием правомерности и естественности стремления к обогащению и владению частной собственностью. Спекуляция, валютные махинации, частное предпринимательство в новых законах также перестали быть преступными деяниями, став основой «новых» экономических отношений. То, за что в советское время полагалась смертная казнь, стало нормой жизни!

Я далек от мысли приписывать такое историческое недоразумение только алчности советской партийной верхушки. В основе принимаемых руководством решений лежала искренняя вера в спасительность пробуждения частной инициативы и предприимчивости, надежда на положительный результат, обусловленный «новыми методами хозяйствования», основанными на материальной заинтересованности, на эгоистическом «интересе», на алчности и корысти.


Думаю, «верные ленинцы» вдохновлялись примером «успешности» китайских реформаторов, обывательским взглядом на «потребительский рай» капиталистических стран, не вникая особо в суть политэкономических тонкостей социалистического способа производства. Не столько злой умысел, сколько банальная сановная глупость привела Советский Союз к катастрофе.


Плановую экономику обвиняли во всех смертных грехах, которые, при внимательном рассмотрении оказывались не «недостатками» социализма, а именно следствием уже пробужденного частного интереса, корыстной заинтересованности руководства всех уровней, освященной «законом социализма» - оплатой «по труду». Например, плановую экономику именовали «затратной», поскольку, чем дороже выпускаемая продукция, тем больше прибыли, тем больше фонд материального поощрения, тем больше заработок «заинтересованных» лиц. Негативные проявления типично капиталистических отношений товарного производства приписали «порокам» социализма! Вымывание «дешевого» ассортимента, нелепые «дефициты», ценовой волюнтаризм - виноваты Маркс и Ленин! Давка за туалетной бумагой, многолетние очереди на жилье, «колбасные электрички» - оказывается, основоположники научного коммунизма всего не предусмотрели и не учли!


В этой парадоксальности сплетались как действительный шкурный интерес бюрократии, так и наивное, крестьянское представление о социализме, когда всё решают «начальники», неведомо кем назначаемые, непонятно как снимаемые в подковерных хитросплетениях кадровых комбинаций и аппаратных интриг. Эгоистичный интерес уже господствовал на уровне управления, неумолимо меняя приоритеты от общего к частному, доходя до самоубийственного уровня отчуждения власти от народа. В результате либеральных «реформ» идея эгоцентричной поведенческой мотивации была доведена до своего логического конца, до полного и абсолютного доминирования.


Вот взятые наугад из поисковика парочка типичных дифирамбов во славу частной инициативы:


«Частная инициатива - вот двигатель прогресса!»

«Частная инициатива покорит Луну».


Не удивительно то, что очевидность подобных утверждений у восторженных адептов «новых методов хозяйствования» не вызывает сомнений. Удивительно то, что даже в «левом» сегменте оппозиции, среди сторонников социалистического выбора, такое мнение не встречает активного неприятия. В лучшем случае сегодняшний «социалист» начнет разговор о «пользе» сочетания плановой экономики с частной инициативой, считая неоспоримым факт преимущества мелкого «бизнеса» в сфере услуг, инновационных проектов, торговли и т. п. Решающим доводом в пользу такого соображения будет, конечно, приведен печальный опыт советского общества, в котором «частная инициатива была наказуема», а «инициативным людям» партийная бюрократия не давалась возможности развернуть в полную силу свои хватательные рефлексы.


Что же такое «частная инициатива», действительно ли человечество обязано ей всеми своими научными достижениями и техническим прогрессом? Или это всего лишь уловка, призванная спрятать сладкую привилегированность и праздность социальных паразитов, давно уже никакой иной инициативы не проявляющих, кроме как в выборе очередной топ-модели для ублажения своей дряхлеющей плоти в бесконечных буднях на солнечных пляжах Средиземноморщины? Для либерала эта тема сакральна и неприкасаема – на ней основывается весь механизм рыночного саморегулирования, как суммы преследования индивидуумами своих частных интересов. Но не логика, не стремление к истине лежит в основе либеральных догматов. Могучий классовый интерес закрывает рты наемным «ученым», «экономистам», «философам», отрабатывающим свою пайку либеральной баланды. Отмечу, что специфика вопроса подмечена еще Марксом: «Своеобразный характер «материала» с которым имеет дело политическая экономия, вызывает на арену борьбы против свободного научного исследования самые яростные, самые низменные и самые отвратительные страсти человеческой души - фурий частного интереса».


В своих крайних формах частная инициатива – явление сугубо криминальное. Именно жаждой наживы, скорого обогащения движим преступник, идущий на грабеж, воровство, мошенничество и даже убийство. Убрать этот мотив и тюрьмы опустеют на 99%. Тем не менее, тот же самый мотив, та же жажда обогащения, будучи юридически узаконенной, становится господствующим элементом общественных отношений и чудесным образом обретает достоинство и респектабельность!


Частная инициатива не всегда ориентирована на получение прибыли, выгоды в денежной форме. Это может быть проявление насилия, садизма, похоти, бонапартизма и прочих человеческих пороков, направленных на получение удовлетворения своих низменных страстей и наклонностей, путем надругательства над достоинством и свободой другого человека или множества людей. И не надо морщиться либеральным чистоплюям. Природа будь то легальной или криминальной инициативы едина – стремление самому взять от общества столько, сколько позволяют силы и возможности. Древние «мудрецы» даже изрекали оправдание подобной гнусности, нечто вроде того, что каждый человек - кузнец своего счастья. Революционный народ исправил ошибку, изменив единственное число подлежащего на множественное:


Мы — кузнецы, и дух наш молод,

Куем мы счастия ключи...


Действительно, в условиях общественного характера современного производства, когда каждый работник выполняет лишь малую часть общественно необходимой работы, когда его труд теснейшим образом связан с трудом остальных, притязания на индивидуальное благополучие, не связанное с благополучием остальных членов общества не только иллюзорно, но и аморально, безнравственно. Буржуазные мечтания об обособлении в своем «доме-крепости», об индивидуальном «счастье», рассыпаются в прах, если представить себе общество как огромный океанский лайнер, в котором все озабочены благоустройством своих кают и никому нет дела до состояния днища, двигателей, систем управления и навигации судна.


Частная инициатива, бизнес, предпринимательство, все те либеральные фетиши, которым якобы современное общество и обязано своим процветанием, при ближайшем рассмотрении оказываются всего лишь формами управления производством, но не самим производством. Это использование общественного производства как средства, как инструмента достижения частных целей обогащения, обеспечения праздного образа жизни, статусного утверждения, образно выражаясь – обретением тех «малиновых штанов», которые так манили обитателей планеты Плюк галактики Кин-дза-дза в известном фильме Г. Данелия.


К своим достижениям либеральные «реформаторы» относят ликвидацию пресловутых «дефицитов», «очередей», «талонов», якобы присущих социализму. Не будем вдаваться в детали – кто и с какой целью сознательно планировал очереди и дефициты, почему не было обеспечено насыщение потребительского рынка товарами, продуктами и услугами. Предположим банальное, согласимся с критиками в том, что чиновник не был заинтересован в этом. Его личное потребление обеспечивалось из закрытых распределителей, высокий социальный статус был подслащен привилегированностью, избранностью, принадлежностью к миру небожителей, а личное благополучие зависело лишь от лояльности и умения предугадать настроение начальства. Такой чиновник не имел никакого желания опускать себя до уровня рядового труженика, рассматривая социальную и материальную привилегированность как вознаграждение за свои способности и заслуги. Одно это уже позволяет слово «социализм» советского типа заключить в кавычки.


При таких обстоятельствах возможны два пути к тому, чтобы чиновник работал не в своих интересах, а ради того дела, которое ему поручено. Первый состоит в нейтрализации привлекательности привилегированной должности за счет усиления ответственности. Незамедлительное отстранение, жесткое разбирательство и неумолимое наказание - от перевода на работу скотника до расстрела. Подобная практика была как во времена тов. Сталина, так существует и сегодня в ряде стран, демонстрирующих завидные экономические успехи. Второй путь более гуманный – лишение любой должности всякой привилегированности. Стихийное, неосознанное понимание губительности неравенства и было продемонстрировано возмущенными советскими людьми в годы горбачевщины, чей протест ловкие номенклатурщики направили в противоположное русло – в сторону увеличения неравенства, реставрации частной собственности, рынка, капитализма. Разумеется, под истеричные вопли о возврате к «ленинским нормам», к «ленинскому НЭПу, к «идеалам Октября» и прочую демагогию.


Но если не через материальный интерес, не через раскрепощение частной инициативы, то каким образом можно обеспечить развитие науки, технологий, обеспечить рост производительности труда, добиться экономического превосходства над самыми развитыми капиталистическими странами мира? Как создать условия для «живого творчества масс», которое, по мысли В. И. Ленина и является «основным фактором новой общественности»? Не противоречит ли плановость народной предприимчивости, смекалке, здоровой соревновательности, самоутверждению личности, активного поиска новых, отрицанию отживших форм организации общественной жизни?


Инициатива, предприимчивость могут быть не только не только со знаком минус, но и обрести огромный плюс, будучи направлены не на собственную, частную выгоду, а на общую пользу. В таком случае она именуется личной инициативой. Суть социализма в освобождении именно личной инициативы, на раскрепощение предприимчивости, соревновательности, даже трудового азарта каждого человека. Одно условие. Никакая инициатива, никакая свобода действий не может быть направлена на обретение личной выгоды, на нарушение принципа равенства в свою пользу. Любая дельная мысль, любое здравое начинание, не должны встречать никакого государственного сопротивление, даже будучи лично невыгодны кому бы то ни было из руководящих работников. Да и само содержание руководящей работы будет сведено в основном к организации народной инициативы, к созданию условий для «живого творчества масс» в масштабах всего государства.


Когда в качестве положительного примера проявления частной инициативы указывают на наполнение потребительского рынка, на крупные супермаркеты, развитую службу сервиса у меня возникает вопрос, а почему это не было сделано в советском обществе? Ведь не с Марса прилетели новые организаторы, предприниматели, деловые люди, увидевшие общественную потребность и изыскавшие возможности всё это создать. Почему люди, которые должны были по должности заниматься вопросами обеспечения населения, свою работу безнаказанно саботировали? Почему эти «управленцы» не были оперативно смещены и заменены на тех, которые, как выяснилось, могли и желали это сделать? Ведь в плановой экономике обеспечить наполнение потребительского рынка, создать бытовой комфорт, ликвидировать всяческие нелепые «дефициты» и очереди – всего лишь вопрос грамотного планирования.


Разумеется, некоторое объяснение можно найти в определенной форс-мажорности исторических обстоятельств, требовавших иных приоритетов – развития производства средств производства, расходов на оборону, науку, освоения новых земель, но сводить всё только к объективным причинам было бы неверно. Не требовалось особых капиталовложений для выравнивания жизненного уровня советских людей, постепенного нивелирования зарплат, обеспечения широкого ассортимента и качества продуктов, товаров народного потребления.


Элементы капиталистического уклада - сохранение товарно-денежных отношений, наемного труда в советской экономике требовали более гибкого ценового регулирования, решительного изъятия излишков жилой площади, ликвидации спекуляции и прочих форм частного обогащения. Но самое главное, что в них не было никакой экономической необходимости. Они оказывали только дезорганизующее влияние на экономику и разлагающее – на общество.


Научное бесчестье, предательство и вульгарное невежество стояло за всеми перестроечными «аргументами» в пользу т. н. «рыночных отношений», «экономических реформ», «демократических преобразований» и прочей ахинеи, что и породило нынешнее катастрофическое положение страны, разоружило советский народ идейно и материально. Причем как раз тогда, когда не только стал очевиден глобальный кризис капитализма, но и обнажилась полная несостоятельность российского колониального капитализма ответить на возрастающие внешние угрозы.

Показать полностью 1
Отличная работа, все прочитано!