mamakerova

пикабушница
294К рейтинг 1613 подписчиков 1515 комментариев 317 постов 243 в "горячем"
6 наград
лучший авторский пост недели лучший пост недели лучший длиннопост недели более 1000 подписчиков лучший авторский пост недели лучший длиннопост недели
107

Мурзик

Вот такое  прозвище у одного сорокалетнего мужика. Мурзик - это тридцать три несчастья. Каждый день с ним что -нибудь происходит. Поехал Мурзик на рыбалку,вернулся с рыбой и крючком в ноге. В лесу на него дерево упало, в огороде его рука встретилась с осколком стекла, в сараюшке пол провалился под ним. И такая дребедень каждый день. Мурзик привык и подшучивает над собой. У нас в селе говорят : "Это просто  мурзик какой -то" , если наступает полный писец.  А я вот думаю, неспроста всё это. На соседней улице живет бывшая жена Мурзика с его двумя детьми. С детьми он не общается, не помогает, увидев переходит на другую сторону дороги - у него новая семья и другие  дети. В маленьком селе шила в мешке не утаишь - жена бывшая через суд доказала, что отцом детей является Мурзик, но он продолжает делать вид, что этих детей не существует. Смотрю на Мурзика и думаю , как умело деревенские жители прозвища раздают : Мурзик он и в Африке - " Мурзик".

93

ЛЮБОВЬ ЗЛА (Часть II)

…Утром Гаврилов открыл дверь подъезда, скрестив пальцы и прошептав «пожалуйста». Ёлка приветственно помахала изумрудной лапой. Гаврилов стал самым счастливым человеком Северного Полушария. Кэтрин Зета молча собрала вещи и съехала к соседу Зданюку.

Взаимное человеко-еловое приветствие продолжалось еще пару-тройку месяцев. Ничто не предвещало беды. Но потом запахло горячим асфальтом.

Гаврилов учуял его ещё в постели. Он не придал этому значения и после утреннего моциону как обычно спустился по лестнице, заранее растопырив пальцы для «помахать». Открыл дверь и… упёрся в забор. За которым кипела работа.

Уютно-заброшенный пустырь закатывали в асфальт. Грязно-жёлтый бульдозер, ощерившийся ковшом, надвигался на ёлку. На его ёлку.

- Э! – Завопил Гаврилов. – Что здесь происходит?!

- Нацпроект! – Гордо ответствовал выросший из свежего асфальта человек в белой каске и зубах.

- Какой нацпроект?!

- Здесь будет торговый центр. Самый большой в Африке.

- Но здесь же не Африка?!

- В этом и изюминка, скажи? – Подмигнул человек в каске и обратился к усатому бульдозеристу. – Вали её, Геша! Хули ты медлишь?

Усатый надавил на педаль. Гаврилов перескочил через забор и метнулся наперерез бульдозеру.

- А ну стоять! – Заорал Гаврилов. – Вон за домом детская площадка! Стройте там свой ТэЦэ, всё равно кроме алкотни на карусельках никто не катается!

Усатый остановил бульдозер и вопросительно посмотрел на Белую Каску.

- На детской площадке нельзя. Там будет дорожная развязка и мирные склады боеприпасов. – Наставительно пропел белозубый.

- Да пофигу мне, что будет и там и здесь! Ёлку валить не дам! Она моя!

- А-а-а-а, понял. – Прищурился человек-каска. – Ты из «этих».

- Каких «этих»?!

- Которые фингалы на себя собирают для «Эха Москвы». Типа активист, да? Говоришь, твоя ёлка? Так мы тебе её ща и отдадим. Вперёд, Геша! Шнеля, шнеля!

Гаврилов прижался к ёлке и отступать не намеревался. Геша кашлянул дымом и продолжил задавать Каске немые вопросы.

- Лаааадно. – Произнёс Каска и свистнул. Рядом с Гавриловым материализовались двое в черных комбинезонах:

- Слышь, покиньте территорию.

- Нет! – Твёрдо ответствовал Гаврилов. Комбинезоны обрадованно размахнулись. Гаврилов зажмурился, мысленно прикидывая размер будущего кредита на реанимацию и длительное восстановление. Что-то подняло Гаврилова в воздух. Но это были не комбинезоны. Раскрыв беззубые ММАшные рты, они наблюдали, как еловые лапы вытянулись, окутали Гаврилова, превратив его в кокон, и оторвали от земли. Ель встала на вырвавшиеся из земли корни и, вооруженная Гавриловым, галопом унеслась в лес. Белая Каска списал увиденное на угарный газ из Гешиного бульдозера, и все ушли пить и воровать щебень.

…Гаврилов нёсся в объятиях ели несколько часов. Иглы кокона не кололи его – у любящих ёлок есть такая особенность: превращать острое в мягкое, чтобы не навредить любимому. Ель остановилась только к полуночи. Вросла корнями в землю, медленно раскрыла лапы, заботливо поставила Гаврилова на планету. От безумной гонки по чаще гавриловский мозжечок отказывался нормально работать. Гаврилова повело, он ухватился руками за что-то очень густое и неимоверно колючее. Это были ветви ели. Огромной старой ели, своими мохнатыми лапами словно поддерживающими ночное небо. Под такой елью маньячный Мороз когда-то превращал красную девицу в синюю, а усталый от битвы витязь пересчитывал тушки печенегов. Короче, сказочная была ель. Старуха нависла над Говриловым, будто изучала его. Гавриловская же ёлка молча росла рядом.

«Охренеть. – Догадался Гаврилов. – Она меня с мамой знакомит!!!».

- Доброй ночи… Ель. – Выдавил Гаврилов.

И мать с дочкой зашумели. Гаврилов не знал елового языка. Но сквозь шорох старых ветвей он вроде как разобрал «Ты в своём уме?!», «Какой-то жулик!» и «Позор, хорошо, отец не дожил, спасибо грозе». Тонкие молодые лапы в ответ верещали что-то вроде «люблю» и «21й век на дворе». Постепенно дочь прекратила огрызаться, и семейная разборка превратилась в долгий материнский монолог, полный угроз и театральных истерик. «Лес не поймёт…», «все ели как ели», «приличия», «бери пример с сестры»… Деревья вокруг зашумели. Гаврилову показалось, что он услышал смешки и перешептывания. По лесу мерзкими змеями расползался слух. И Гаврилова это ужасно взбесило.

- Замолчите!!! – Проорал он.

Лес заткнулся.

- Вы все такие правильные, да?! Растёте тут на умняке, белками обосранные! Что с вами не так?! Какое вы имеете право издеваться над ней?! – Гаврилов указал на свою ёлку. – Она… Вы знаете, что она спасла мне жизнь? Она совершила подвиг! Кто из вас хотя бы раз совершил подвиг? Ради другого? Совершенно другого и даже чужого? Не прося за это ничего? А? Ну так и стойте молча, херачьте свой фотосинтез! А кто ещё чо про неё вякнет – так я одолжу у Зданюка бензопилу! В момент в гарнитур превращу! Это всем понятно?

Лес продолжал затыкаться.

- Пойдём, солнце. – Гаврилов нежно взял ёлочную дочь за лапу. – Найдём нормальный лес или парк, будем махать друг другу сколько влезет.

Ёлка высунула корни и двинулась с любимым лапа об руку. Сзади послышался грохот. Гаврилов обернулся: старая ель вырвала несколько здоровенных корней вместе с камнями и комьями черной земли, обнажив несколько старых сундуков, обитых коваными скобами с ржавыми навесными замками. Это было приданое.

…Через несколько дней мир узнал, что Наполеон не топил награбленное в иле Березины, а закопал клад под маленькой хиленькой ёлочкой. Ещё через пару месяцев Гаврилов получил свои законные 25 процентов.

…С тех пор жизнь Гаврилова изменилась. В семь часов вечера он выходит из головного офиса своей сети «Полиграфия, диджитал, всё для огорода» с видом на Кремлёвскую набережную. Он садится в услужливо поданный «Майбах» и несётся вон из Москвы – к своему поместью на берегу Истры. Там он выходит из машины и машет своей ёлке, которая растёт прямо у дома. А ёлка машет ему в ответ, и количество бабочек при этом с годами только увеличивается. Личный водитель Зданюк вытаскивает из багажника мешки дорогущего жирного чернозёма с каким-то безумным набором питательных минералов – сегодня у ёлки опять будет королевский ужин, а на «после шести» можно и забить. Гаврилов лично высыпает половину своей ёлке. Вторую половину он относит чуть дальше, где растёт старая маман, от корней до верхушки увешанная скворечниками и кормушками – птицы хоть как-то заменяют ей внуков и получают от старухи всю нерастраченную за столетия любовь. Тёща ворчит, но Гаврилов, научившись еловому, уже хорошо её понимает.

- Зинаида Ильинична! – Умоляет он. – Ну пожалуйста, будьте терпимей! Я не пересажу от вас яблони, и не надо на меня давить! Почему бы вам просто не жить с ними мирно?!... Ну конечно, да, я всегда у вас плохой. Приятного аппетита.

Махровая хвойная шовинистка считает лиственные недодеревьями, понароставшими в многострадальной русской земле.

Жители элитного посёлка разделились на два лагеря. Одни считают Гаврилова геем, другие – педиком. Но не построена еще колокольня такой высоты, с которой Гаврилову плевать на их мнение. После ужина он садится на плетёное кресло под своей ёлкой, и она кладёт ему на плечи свои изумрудные лапы. Вместе они листают каталог ужасно дорогих ёлочных игрушек – маме на днях стукнет 500, и надо успеть с заказом. Они тихо спорят, потому что у дерева и человека абсолютно разные вкусы. И иногда прислушиваются к треску старых ветвей – маман опять сцепилась с грушей на ровном месте…

…А наивный подлог купидона Шепелева всё же раскрыла итоговая небесная проверка. Но он отделался лёгким испугом. Официально стрелу всё-таки списали. На хорошее дело.


Кирилл Ситников

Показать полностью
103

ЛЮБОВЬ ЗЛА (часть I)

Вообще-то Гаврилов не любил шашлыки. После них наступал трудный понедельник. Даже если шашлыки были в пятницу. Но пропускать их он не имел права. Раз зовут – надо идти. К шашлыкам у Гаврилова была генетическая предрасположенность. Как любого русского человека, его тянуло в лес, чтобы веселой компанией проткнуть острой сталью чьё-нибудь мясо. Так его предки поступали с медведями, французами и немцами. А когда все они закончились, их просто заменили кусками маринованной свинины. Не забывать же традицию. Неправильно это, не по-нашему.

Вот и в эту пятницу Гаврилов получил официальное уведомление от одной из ведущих Весёлых Компаний в виде смс «Ну чо?». Гаврилов обреченно вздохнул (в воскресенье он хотел помыться), надел всё спортивное и направился в ближайший лес.

- Здарова, Гавр! – поприветствовала его Весёлая Компания, и наступило воскресенье. Гаврилов убрал с лица ошмёток гитары, выгнал с тела муравьёв и поднялся, цепляясь бровями за дерево. Лес был пуст, Гаврилов тоже. Треск ветки под ногой отозвался в голове десятью Хиросимами. Гаврилов переступил через что-то, временно заменяющее соседа Зданюка, и побрёл в сторону дома, молясь об исправности домового лифта.

Когда до манящего своей ровностью асфальта оставались считанные пьяные метры (они чуть длиннее трезвых - раза в четыре), Гаврилов узрел в кустах что-то странное. Вообще шашлычные леса просто-таки кишат странностями. К полудню воскресенья в нём можно найти что угодно – много картона, голубой рояль, ногу Малежика… Для завсегдатая шашлычного леса Гаврилова всё это было унылой обыденностью. А вот серебряный лук, переливающийся в свете солнечного прострела белым огнём, он видел впервые. Подойдя ближе, Гаврилов увидел в траве кожаный колчан с грустящей в нем одинокой золотой стрелой. Сначала Гаврилов обвинил в увиденном продукцию «Красного и Белого», но лук был весьма осязаем, а тетива на нём реалистично дрожала в такт похмельным фалангам. Как любой нормальный человек, нашедший что-то потенциально летальное, Гаврилов тут же решил это опробовать, презрев последствия и технику безопасности. По-детски высунув язык, он натянул тетиву и пальнул в лес. Стрела пролетела аж полтора трезвых метра и вонзилась в ближайшую неказистую ёлку. То есть не вонзилась, а… Красный глаз Гаврилова был сегодня совершенно несоколин. Вероятно, поэтому ему показалось, что она будто растворилась в кривом стволе, отчего по иглам вроде как пробежали золотые искры.

- Эй! Мужик! – Окликнул Гаврилова кто-то.

Как любой нормальный человек, нашедший что-то не своё, Гаврилов первым делом спрятал лук за спину и только потом медленно обернулся.

- Да-да?

Перед ним стоял кудрявый пузан лет сорока, на котором из одежды были лишь мурашки невероятного волнения.

- Мужик! Ты тут лук не находил? Серебристый такой? Инвентарный номер 67214?

- Нет. Совершенно никакого лука не видел.

- А вот это что? Выглядывает у тебя из-за спины? Очень напоминает серебряный лук!

- А-а-а-а-а-а, ЭТОТ лук? Этот я нашёл, да. Как раз нёс его, чтобы отдать… ну, кому следует.

- Мне! Мне следует! – Радостно завопил лесной нудист и ловко выхватил лук из ослабленных воскресеньем рук Гаврилова. – Вот! Вот же номер! 67214! Мой! Ну Слава Бо… А стрелу? Стрелу ты не видел?

- Никогда.

- Она золотая такая! Лежала в колчане, который висит у тебя на плече?

- А это колчан? Я думал, барсетка какая новомодная.

- Ты же не выстрелил стрелой из лука?

- Конечно нет. Что я – совсем что ль.

- Это хорошо. Очень хорошо.

- А… Если бы, ПРЕДПОЛОЖИМ, я из него жахнул, то что?

Пузан нервно хихикнул и хотел что-то ответить, но осёкся, уставившись на раненую Гавриловым ель. И хихикнул ещё раз, нервнее предыдущего.

- Господи. Ты что, в ёлку выстрелил?!

- Это не я.

- Мужик, ты… Это же не для ёлок стрела, это… Ой-ё-ёёёёёёй…

- Да чо ой-ёй-ёй-то, гражданин?

- Я тебе не завидую. – Честно ответил кудрявый. – Ой, писанины-то будет…

Пузан о чём-то задумался и медленно растворился в воздухе. Гаврилов списал произошедшее на ветер с химкомбината и продолжил тернистый путь домой. Где, свернувшись вокруг торчащей диванной пружины, оздоровительно проспал до понедельника.

Он не знал, что в это время где-то высоко сверху купидон Шепелев написал сухой отчёт, витиеватую объяснительную и до утра корыстно пьянствовал с зав стреловым складом, чтобы списать утерянную стрелу как пристрелочную.

С утра Гаврилов выпил три чашки бодрящей воды, умылся холодным кофе и с ненавистью устремился в пасть рабочего дня. Выйдя из подъезда, он сразу почувствовал что-то не то. В привычной картинке перед глазами явно было что-то лишнее.

Определённо, это была ёлка. И не просто ёлка, а ёлка из леса, в которую Гаврилов попал накануне. Он её сразу узнал – такое страходерево еще поискать: жиденькие иглы, верхушка набок, ствол как змеевик. И ещё какие-то аляповатые шишки, комично торчащие во все стороны. В ней бы не поселилась ни одна приличная белка. Откуда она тут взялась, Гаврилов не имел ни малейшего понятия. Ёлка помахала ему корявой лапой. Списав всё на ретроградный Меркурий, Гаврилов ушёл на работу, чтобы втихаря порыбачить онлайн.

Вечером, возвращаясь с полным садком цифровых карасей, Гаврилов вновь обнаружил ёлку у подъезда. Взмах её лапы был объяснён распоясавшимися магнитными бурями. Гаврилов уснул навстречу вторнику.

Ёлка и не думала стоять смирно, как это положено всем адекватным деревьям. Каждое утро и каждый вечер она приветственно махала Гаврилову лапой, и у того в конце концов закончились логические объяснения. Кроме одного.

Гаврилов нравился ёлке.

Это ему даже льстило. Гаврилов не нравился никому, кроме матери и соседа Зданюка (что магическим образом совпадало с авансом Гаврилова). С другой стороны, Гаврилов немного не так представлял себе почитающий его объект. Это было нечто, напоминающее молодую Кэтрин Зету Джонс с грудью Сельмы Хайек и кулинарными способностями Валюхи из «Сватов». Пародия на лесную красавицу всеми этими качествами, увы, не обладала. С третьей же стороны Гаврилов был реалистом. Он понимал, что выбирать ему не суждено. А если выберут его, то скорее всего это произойдёт либо в измененном сознании, либо под девизом «Мне уже пятьдесят семь, а я до сих пор одна». Гаврилов твёрдо решил быть галантным, хотя бы из чувства благодарности. Однажды вечером он помахал ёлке в ответ.

И тут произошло действительно странное. Откуда ни возьмись появились бабочки. Очень много больших, красивых бабочек. Разноцветным вихрем они носились вокруг нескладного ёлочного ствола, яркими крылышками едва касаясь коры и иголок. Гаврилов всё свалил на провал программы районной дезинсекции и ушёл домой.

А утром ёлки уже не было. Лишь дыра в земле. «Ясно. – Подумал взгрустнувший Гаврилов. – И эта туда же. Мне верна лишь Кэтрин-Сельма. Да ведь, Кэтрин?»

«Конечно, милый!»

«Спасибо, Кэтрин!»

Вынырнув из метро где-то уже не в Москве, унылый Гаврилов прошёл 17 кварталов и наконец приблизился к дому под снос, в котором был его офис с табличкой «Полиграфия, диджитал, всё для огорода». Окна офиса не было видно.

Его закрывала ёлка.

Как она узнала, где он работает, как переместилась из Одинцово в Бибирево, Гаврилов не смог объяснить никаким Меркурием. Но зато он понял, зачем. Чтобы видеть его подольше, через окно. Вывод напрашивался сам собой.

Ёлка в него втюрилась.

Это было хоть и приятно, но уже слишком. Теребя вельвет куртки, Гаврилов подошёл к дереву.

- Привет.

Бабочки покрыли Гаврилова с ног до головы.

- Слууууушай. Мне, правда, очень нравится, что мы с тобой… это… ну дружим вроде… Но…

- Девочки, идите сюда! Тут наш Гаврила с ёлкой балакает! – Заорала Большакова, незаконно курящая в открытое окно. – Гаврилов! Как подружку зовут?

Из окна вылетел девичий смех. Гаврилов смутился.

- Ничего я не балакаю… - Буркнул он, отойдя от ёлки. – Тоже мне выдумали. Какая она мне подруга?! Это ж… это ж обычное тупое дерево!

Бабочки исчезли. Покрасневший Гаврилов юркнул в здание и поднялся на второй этаж. Мельком глянул в окно – ёлки не было.

Не оказалось её и вечером у подъезда дома. И наутро тоже. И на следующий день. И на следующий. И всю неделю. И вторую. И третью…

…Сначала Гаврилов пытался делать вид, что с ним ничего такого не происходило. Это хорошо сработало бы, если бы рядом с ним кто-то был. Но никого подле Гаврилова не находилось, а пытаться делать вид перед собой оказалось намного труднее. Весёлые компании перестали веселить. Верная Кэтрин, даже раздевшись до Сельмы, перестала выжигать одиночество. И, хоть Гаврилов продолжал давать кассирам без сдачи и придерживать дверь для мамаш с колясками, он всё равно чувствовал себя свиньёй. Одинокой, никому не нужной свиньёй.

…Однажды утром Гаврилов не пошёл на работу. Вместо этого направился в шашлычный лес. Но не по зову Весёлой компании. Гаврилов твёрдо решил найти и вернуть свою ель.

…Он прошёл такое расстояние, которому бы позавидовал сам Толкиен со своим потухшим Фродо Бэггинсом. Шашлычный лес оказался очень большим и полным опасностей. Гаврилов чуть не сорвался с Картонных гор, еле спасся от хищного голубого рояля на Радужных Болотах и почти умер, подцепив лихорадку Малежика. Но всё тщетно – его ёлки нигде не было. В конце концов Гаврилов заблудился и просто пошёл, куда глаза глядят, положившись на судьбу и спасательные службы МЧС России. И ближе к вечеру, усталый и отчаявшийся, он увидел её.

Вернее, её тень. Гаврилов еле её узнал.

Опавшие иглы желтели у основания похудевшего ствола, липкого от накатившей еловой смолы. Тонкие лысые ветви безвольно повисли, не в силах больше удерживать почерневшие грозди шишек. Ёлка молча высыхала, вырвав корни из кормящей земли. На глазах Гаврилова происходило медленное ёлочное самоубийство. Он медленно подкрался к умирающей.

- Эй… Эээээй… Привет.

Ёлка не шелохнулась. Гаврилов осторожно дотронулся до её лапки, провел ладонью по огрубевшей коре ствола.

- Ты… ты прости меня, ладно? Втрескалась в мудака… Ты не тупое дерево. Да-да, я так сказал. Но я так не считаю. Я тебя подвёл. Но я не хочу этим сказать, что я тебя недостоин, найди другого, бла-бла-бла. Я достоин. Я обещаю перестать быть мудаком. Я обещаю говорить с тобой. Слушать тебя и слышать тебя. Никого, кроме тебя. А ты обещай не умирать. Ладно? Ладно? Я, я принесу тебе воды. Выпей, так легче, по себе знаю. Я сейчас. Я сейчас.

Я где-то видел ведро. Оно дырявое, но я рукой дырку закрою и принесу…

Что-то зашуршало на гавриловском плече. Он обернулся. Это была бабочка. Вторая запорхала над его головой. К ней присоединилась третья. Корни дерева один за другим углубились в землю. Из голых ветвей показались салатовые кончики молодых иголок. Ель поверила. Гаврилов обнял её. Она затряслась. Как и Гаврилов.

Кирилл Ситников

Показать полностью
156

Окрошка

Когда спадет жара, с первым комариным писком хорошо накрыть стол на открытой веранде. Застелить его толстой белой негнущейся льняной скатертью с заглаженными складками, сервировать толстыми фаянсовыми тарелками без всяких городских каемочек. В тарелки велеть подать холодную окрошку с мелко нарезанной отварной телятиной. Хорошо к телятине добавить говяжий или свиной язык. Нарезанные мелко огурцы, редиску, укроп, петрушку, яйца и лук положить в глиняную миску из которой порционно раскладывать все это по тарелкам большой расписной хохломской ложкой. Отдельно поставить тарелочку, на которую положить лук с маленькими белыми головками не больше грецкого ореха и молодой чеснок. Тут же поставить дедовскую хрустальную солонку с крошечной серебряной ложечкой. Ложечку потом можно вытащить и умакивать луковые головки прямо в солонку. Сметану, конечно, надо подавать в соуснике темно-синего или зеленого цвета, чтобы оттенить ее подвенечную белизну, но можно и в обычной поллитровой банке - лишь бы сметана была густой, а молочница, у которой она куплена - румяной и ядреной. Ледяной квас, приготовленный на ржаном хлебе с добавкой хрена, в тарелки наливаем из большого запотевшего стеклянного графина. Пока вам наливают квас и он шипит в тарелке, необходимо успеть незаметно хлопнуть или легонько ущипнуть по тому месту, куда дотянется рука, кухарку, жену, тещу или даже соседку, зашедшую на минутку за рецептом абрикосового варенья. И уж потом, после получения ответной затрещины от жены... не приступаем к еде, пока не выпиваем рюмки настоянной на мяте и меду водки, и не закусим огурчиком, только вчера замолосоленным со смородиновыми и вишневыми листьями. Огурцом хрустим так громко, что внезапно просыпаемся, выпиваем чашку растворимого кофе со вкусом жженой пробки, съедаем бутерброд с куском изогнутого от старости, радикулитного пошехонского сыра и быстро бежим на работу.


Михаил Бару

26

СКАЗ ОБО МНЕ, ЭХЕ И ПОДОНКЕ КРАНЦЕ

Какой же это был день?
Кажется, вторник. Да, определённо вторник. По вторникам я надеваю жёлтую майку и красные кроссовки, якобы сделанные англичанами. Пространство между майкой и кроссовками я заполняю синими джинсами, которые, судя по покрою, пошили сами себя в тёмном трюме утлого корабля, загремевшего в приличный шторм. Не знаю, зачем их купил. Вероятно, на них распространялась какая-нибудь акция, а я болван.
Итак, по вторникам мятым колумбийским флагом я выдвигаюсь в Старый Город. Его легко найти – там всё дороже, непомерно хуже, много иностранцев, нотариусов и армянских адвокатов. Там я сворачиваю с китайских троп, чтобы зайти в какое-нибудь интересное место. На нём так и написано: «Не входить!». Ещё там должен быть оранжевый шлагбаум и лужа, которая никогда не высыхает. 
Вот такое место я и нашёл в тот вторник. С грациозностью мёртвого кита я нырнул под шлагбаум, перепрыгнул через бессмертную лужу и оказался у заброшенной усадьбы каких-то графов, в которой сначала были балы, а потом расстрелы и танцы. Минуя пару грустных львов, побитых лишаем плесени, я зашёл внутрь. Там было темно и пахло покинутостью. Тут-то я и познакомился с эхом Разумовским.
- У! – Крикнул я в дырявый потолок. Тогда я не знал, что интеллигентные, благородные эха на всякие мещанские «У!» не отзываются.
- Добрый день! – Поздоровался я и уже собирался уходить, сочтя приветствие в крышу глупостью, как вдруг мне ответили:
- Бог мой, Вениамин Евграфыч! Проходите всенепременно! Глаша, завари нам кофею да поскорей! Вам в кабинет нести? А куда ж, ежели не в кабинет? Уж точно не в беседку! На дворе нынче сыровато… И приведи Аркашу!
Надо сказать, что я никакой не Вениамин и ни разу не Еврафыч. А сказать, что я покрылся инеем и вспотел одновременно – ничего не сказать. Но после мы разобрались и теперь приятельствуем. Разумовское – старое эхо, ему лет триста. И все эти годы оно живёт здесь, в этом доме, когда-то полном бытовых дрязг, любовных страстей и даже кровавых событий. То ли из-за стоячего отяжелевшего воздуха, то ли из-за окон, наглухо забитых старой фанерой, Разумовское не покидает обжитое собою пространство, с барской ленцой отражаясь от стен миллионами фраз, накопленных за три столетия. Тогда оно казалось мне чрезвычайно мудрым. Витиеватый слог, сдобренный французскими словечками и латинскими афоризмами, действовал на меня гипнотически. На все вопросы Разумовское имело ответы, на все события – взвешенное мнение. Я часами внимал кружевам его монологов, и, не имея что возразить, восторженно соглашался и подобострастно поддакивал. Не дыша, я сидел как пошарпанный лев, пока оно охотно разглагольствовало разными голосами. После я стал переносить всё это в компанию друзей и знакомых. Я выдавал мысли эха за свои и прослыл человеком блестящего ума. Мне кивали и аплодировали, а иногда даже записывали, чтобы потом оформить жемчужину мысли в свой статус или винтажную рамку с закатом над волнами или сидящим на камне нирванным старикашкой. Так продолжалось год или два. Пока не появился Кранц.
Не помню даже, кто притащил с собой в бар этого тщедушного айтишника с рюкзаком, полным проводов и лекарств. Посасывая что-то ужасное со льдом, Кранц молча слушал мою очередную блестящую мысль. И когда всеобщее восхищение сошло на нет, выпалил:
- Что ты вообще несёшь?!
Все притихли. Я смёл с колен девицу Остапчук и встал во весь рост, чтобы разнести мерзкого Кранца своими доводами. 
Но Кранц прошёлся по мне катком. Это были три часа моего позора, скажу я вам. В каждом моём цельнометаллическом аргументе он находил пустошь и тайно закладывал туда увесистый заряд опровержения. И когда я нёсся на Кранца на всех парах с целью превратить его в блин, он разносил меня в клочья. Вскоре слушатели перетекли к нему, и даже верная мне девица Остапчук каким-то образом умостилась на острых кранцевых коленях. Под овации не мне я впервые расплатился за себя и ретировался. Я шёл и ненавидел Кранца. Вероятно, его знакомое эхо поумнее моего. А моё… Твою мать, оно же вообще-то не моё, озарило меня. Эхо… Эхо в принципе не имеет ничего своего. Всё, что оно вещает – это не мысль, не мнение, не точка зрения. Это просто дорого упакованный подарочный набор слов. Чьих-то чужих, вырванных фраз, которые красиво поданы. Эхо не думает – оно лишь отражает чужое. Я попался на этот крючок и перестал думать сам. Я просто стал эхом эха. 

Мы до сих пор приятельствуем. Но теперь я уже не сижу с открытым ртом, ловя каждое чужое слово. Я спорю. И оказалось, что Разумовское, как любое эхо, не выносит дискуссий. Ему просто нечем крыть. Поэтому оно злится:

- Расстрелять бы тебя, Веня. Только руки пока не доходят.

На этом его аргументы обычно заканчиваются. Как и у любого эха или его последователей.

С тех пор у меня появилась еще одна традиция. По средам я надеваю нупогодишные семейные трусы и иду на кухню. Там я хожу в них кругами по кухне. И думаю сам. Получается не так красиво, зато это моё. Моя мысль, моё мнение. Думаю, лучше быть неказистым рупором, чем полированным эхом. Традиция мне начинает нравиться. Думаю распространить её и на другие рабочие дни. И через пару лет расправиться с подонком Кранцем.

Кирилл Ситников

Показать полностью
112

НАСТРОЙЩИК

Улитка доползла до середины лба. Значит, пора вставать. Клёпин открыл глаза и уставился на четверг. Четверг, в свою очередь, смотрел на Клёпина густой зябкой полночью, протекающей сквозь толстые корни вздыбленного пня. Гном потянулся, треская суставами, встал и отряхнулся от одеяльной листвы. Заправив бороду в штаны (так теплее, да и уменьшается вероятность запутаться в ней ногами и грохнуться в овраг), Клёпин взял ящик с инструментом и вышел из пня. Пора настраивать лес.
Первым делом - уменьшить ветер. Что-то он слишком наяривает. Гном достал ветряной ключ, вставил его в воздух (попал как обычно не с первого раза) и, прислушиваясь, немного покрутил влево. Вот так. Но седьмая берёза всё равно шелестит громче, чем нужно.
- Еремеева! – Грозно прикрикнул на неё Клёпин.
- Што.
- Доброй ночи. Чуууууть потише, ок?
- Так?
- Ещё… Ещё.
- Куда уж тише-то, Клёпин?!
- Вот что ты споришь постоянно, я не пойму? Подстраивайся под ветер, подстра… вооооооот! Вот! Стоп! Шикардос! Держи этот шум до трёх тридцати, потом штиль. Боже мой, а кто это так… Зубов!
- Джа, мон женераль? – Здоровенный лосина выглянул из-за кустов.
- Чавкай в до-миноре, я тебя очень прошу! Так, знаешь, утробно.
- Яволь. А ломлюсь через чащу нормально?
- Бог. Просто бог.
- Я подумал – может мне сымпровизировать? Добавить чуть настырности и громоподобной неповоротливости? Тогда валежник затрещит ярче, заиграет как-то по-другому и…
- Нет-нет, и так нормально. Сейчас ты хлёстко прорезаешь тишину. Я боюсь, что получится слишком… У нас же не «Кармина Бурана» в конце концов. 
- Соглашусь.
Увеличив немного яркость Луны крестообразной отвёрткой, Клёпин двинулся дальше. Подтянул пятую струну паутины между осоками Лиховцовой и Гребенчук. Сделал плавней звук уходящего поезда, добавил ему в финале уютный гудок. Лизнув палец, налепил на бархат ночного неба еще несколько звёзд. 
- Анатолич!
- Я.
- Чо ты ухаешь так часто?! Не уходи в драм-н-бэйс! Раз в пару минут достаточно.
- Извиняюсь. Просто настроение хорошее. – Филин таинственно улыбнулся.
- Это с чего?
- Любофф! – Анатолич слащаво улыбнулся и покрутил лапкой брежневскую бровь.
- Я тя поздравляю, но ты давай это… работу с шуры-мурами не смешивай.
- Понял, босс. Иик!!!... Мля, мышь не пошла.
- Воды из ручья попей. Только в клюве грей – не то опять зоб опухнет. Арревуар.
- Буэнос ночас, Мэтр.
Затем настал черёд Витька. Витёк был соловьём перспективным, но неимоверно ленивым и тупым. 
- Витя. Пожалуйста. Христом Богом. «Фьюиииииить».
- Фьюить.
- Да не «фьюить», блять, «фьюииииить»! Уходи вверх! От сердца свисти! «Фьюииииииить», понимаешь? «Фьюиииииииить», Ви-тя! Ещё раз!
- Фьюии…ить.
- Нет, ты издеваешься. Это сопение гриппозного кабана, а не соловьиная партия. ДАЙ МНЕ ДОЛБАНОГО СОЛОВЬЯ!!!!
- Фьюииииииииииить!
- Ну на-ко-нец-то! – Захлопал Клёпин. – Почему я должен постоянно на тебя орать? Как можно такой потрясающий потенциал засовывать в свою ленивую пернатую жопу?!
Клёпин легко запрыгнул на валун и прокашлялся.
- Так! – Громко скомандовал он. – А теперь все хором! Ииииии…
…И лес запел. Стройную, тысячелетнюю колыбельную, убаюкивающую мир. По-матерински подбивая ему подушку и прикрывая одеялом высунувшиеся было ноги. Облитый Луной гном закрыл глаза и дирижировал, пряча довольную улыбку за рыжим водопадом бороды. Это лучшая работа на Земле, думал он, водя по воздуху ореховым прутом. Просто потрясная. Тшшшшш, хрусь, угу, фьюиииить Витя!... фьюиииииииить воооооот… Что это?!
Клёпин открыл глаза, ореховый прут в его руке повис в воздухе и задрожал.
Кто-то определённо фальшивил. Ужасающе, гнусно, непрофессионально. Гном прислушался. Сверчковые в траве – хорошо. Жабьи в болотце – отлично. Анатолич – опыт не пропьёшь. Лось не импровизирует. Да что ж такое?!
- Тихо все! – завопил Клёпин.
Лес замер и стал непонимающе переглядываться. Гном медленно, словно радаром, покрутил головой влево-вправо, ловя преступную фальшь волосатыми ушами-антеннами.
Вот оно! Вот!
Какая же богомерзкая гнусь!
Фальшивила чья-то мысль. Неестественно, убого, до рези в ушах. Клёпина чуть не вывернуло. Гном спрыгнул с валуна и устремился на звук мысли. Он становился всё громче и противней, пока не превратилась в отчаянный хрип. Гном взбежал на пригорок и увидел, как на старом дубе Николайчуке болтается всхрапывающий человек в петле. Гном поморщился.
Нет, вид смерти его не пугал. В его лесу смерть имела свою партию. Но она не фальшивила. По задумке Клёпина она пела в финале очередного акта, и после небольшого антракта уступала место возрождению. Всегда. Это было естественно и даже красиво – гном репетировал это с лесом тысячу раз. Но человеческая мысль просто уничтожала гномий слух – будто бешеный птеродактиль залетел на склад готовой продукции фабрики хрусталя.
- Андрей Сергеич, дорогой. – Обратился Клёпин к дубу. – Стряхните это, пожалуйста.
Дуб резко кивнул кроной, и висельник кисельной медузой шлёпнулся в листву. Гном подошёл к лежащему телу и легонько хлестнул прутом по блестящей в лунном свете протертости брюк.
- Эй! Человек?
Человек открыл глаза и закашлялся. Клёпин тактично ждал.
- Вы только приехали… Я звонил на горячую линию бесплатной помощи! Но все операторы были заняты! И я не понимаю, как поющий в трубке Стинг мог меня остановить! Я такой пост о вас накатаю, с такими язвительными хэштэгами, что никто и никогда…
- Зачем вы болтались на дубе, гражданин? – Перебил обличающую тираду Клёпин.
- Я хочу умереть!
Клёпин прислушался.
- Нет, не хотите. Ваша мысль не попала ни в одну ноту.
- Как это я не… Эта мерзавка Любомирова! Подлая неблагодарная тварь!
- Опять мимо.
- Что значит «мимо»?! Я любил её!
- Нет. И сейчас любите.
- Щас! За что? За то, что она предпочла этого лысого из отдела маркетинга! Он же мерзкий тип…
- Нет, не мерзкий. – Клёпина просто выворачивало от фальшивого пения.
- Ладно, не мерзкий. Он… смешные анекдоты и вообще… Но я-то! Я лучше! Я делал для неё всё!
- И тут штанга. 
- Хорошо. Пусть! Где-то согласен! Но от этого не легче! Жизнь вообще – какое-то беспросветное дерьмище!
- У вас нет слуха от слова совсем. Бедный мой лес.
- При чём тут… Окей, не беспросветное. У меня неплохая зэпэ, работа с домом на одной ветке, скидка в «Спортмастере»… Но это же материальное! Сладкий тлен! Зачем всё это, если меня никто не любит?! Отпустите на сук! Любомирова – единственная женщина в целом мире…
- Если вы не перестанете петь мимо, я отхлещу вас прутом по щекам.
- Хотя! – Неудавчливый висельник привстал и воздел указательный палец. – Есть Штанюкова из департамента по связям…
- Брависсимо!
- Да-да-да… Она… она ничего. Улыбается мне у кулера… Она вообще-то всем улыбается, ну, вы понимаете – профессиональная привычка… Думаете, с ней стоит… А почему бы и нет, собственно?! Скажите, что мне делать?
- Понятия не имею. – Пожал плечами гном. – Но мне уже не хочется вас убить. Это хороший знак. Идите спать в свои эти большие каменные штуки.
- Да! Правильно! Поспать! Обновиться! И завтра начать с нуля! Спасибо! Спасибо вам! – Человек схватил гномью ладонь и затряс ею словно пустынный бедуин, дорвавшийся до водоколонки. – Сколько я вам должен? Правда, я шёл вешаться и денег с собой не брал… А можно я перед сном выпью немного водки? Грамм сто, не больше?
- Мне снова хочется вас убить. Вы же знаете, что всё закончится следующим вечером в караоке – я всё слышу.
- Да. Да. Гений. Вы просто гений. Так виртуозно настроить мозги! Это надо уметь. Дайте пожать вам руку.
- Вы её уже трясли.
- Всё. Понял. Понял. Как же хочется жить! – Висельник устремился прочь, ломясь сквозь чащу так естественно, что позавидовал бы и профессиональный хоровой лось.
Клёпин долго смотрел ему вслед. Гном прислушался – удаляющаяся мелодия человеческой мысли была стройной и весьма пристойной. Он глянул на свой ящик с инструментом, который даже не подумал применять. «Странные эти люди. – Подумал он. – Ебанутые существа. Совершенно не пригодные к хоровому пению. Какие-то сплошные солисты. И они страшно расстраиваются. Но и настраиваются так легко… Если просто прислушаться. Что-то определённо в них есть». Дослушав человеческую мелодию, гном вернулся на валун.
- Так! С того места, где остановились! Иииии… - Взмах прутом. – Ви-тя!!!

Кирилл Ситников

Показать полностью
67

Про баклажаны

Зной опустился. Значит это, что скоро начнутся в моём доме баклажановые скандалы. 
Люди забалованы баклажанами. Когда баклажаны перестали быть горькими и наставление про соль, отжим и прочую многочасовую заботу стали ритуальным причитанием седой старухи над развалинами храмов, памятью о величии и громе триумфов, я сразу предсказал, что баклажаны начнут разрушать семьи. 

Как готовят баклажаны в семьях, где пробуют говорить с южным акцентом даже на сцене Большого театра? Их готовят вкусно. Но очень часто пожирают те семьи баклажаны горячими в смеси с чем-то раскалённым. Туда ещё чеснока вбухают и всё! всё кончено! Глаза вытаращены, вкусно же, рты обожжены, кривятся ранами, на губах запекается коркой боль и наслаждение. Говорить над горячими баклажанами бессмысленно ибо вой. Чеснок слезами из глаз мутной слезой, прожигает борозду в баклажанной икре на щеке. Запах от сгоревших в духовке баклажанных шкурок пропитывается все мысли. С дымком такие мысли получаются. Не сдёрнуть ли в Стамбул на этом угольщике, что у пирса? 

Я люблю баклажаны уже холодные. Я сам не так чтобы молод, не так уж и горяч, я люблю размеренно и часами. 

Поэтому варю зарезанные баклажаны в кастрюльке. Ловлю несколько некрупных баклажанов, они в городе недавно, доверчивы. Надрезаю их вдоль, не чищу, не целую. Отсеку хвостики и всё. Взмахом отсеку. Уложу баклажаны плотно в кастрюлю. Посолю. Солю крестообразными взмахами. Ибо, если отсек хвостик у баклажана и погрузил его в чашу, то соли его крестообразно и тихо. Огонь маленький. Полчаса варю. Или минут сорок. 
Вот и пришёл срок. Отзвонил по душе колокол. Подрясник повыше за пояс затыкаю и достаю две допросочные доски. Они заслуженные. С подпалинами, края обкусаны, борозды от сечки, стёсы от ножа. Бывали времена. Ходили на абордажи. 

Вынимаю баклажаны, укладываю их на одну доску, а сверху, стало быть, вторую доску кладу и с вопросами про веру наваливаюсь всем телом на конструкцию. В глазах огонёк конфорки отражается. Синенький огонёк в красных глазах. Благословение. 

А дальше всё по писанию: 
- грецких орехов две-три горсти 
- 5 долек чеснока 
- кинзы пук влажный 
- базилика пучок молодого 
- петрушки скупо 
- сельдерея чуть. 

Всё прокручиваю в мясорубке. Мало одного раза? Я и второй раз прокручу. Азарт! Луку зелёного пучочек ножом порезал, зверея от маслянистого, чесночного, кинзиного месива. Лук насечённый сбрасываю в миску к ореховому соблазну. Соль снова нужна. Как на раны сыплю. Крупную. Чёрный перец прокручиваю в крошку, а не пыль. Оливковое масло зеленовато вьётся-плетётся струйкой из бутыли туда же. И! И гранатового сока четыре ложки, в котором ложку сахара растворил, наблюдая, как сахар кровавится сначала, а потом на дно, а потом я его размешал и просто Сальери. Иногда два варёных желтка туда же. В общую смесь. Размешал вторично и строго. 

В разрезы обмякших баклажан вкладываю начинку до упора. Уминаю пальцами. Соплю. Я ведь пытливый. С первой женой меньше времени тратил, честное слово. 
Вложил. 

А дальше что? А дальше - холодильник на три часа. Для единения элементов и для того, что зной вокруг. Надо поспать. 
Проснулся. На смеси сливочного и оливкового масла обжариваю сыр, который все кличут сулугуни. Почему на смели, а не на решётке? А нравится на смеси. Лопаткой сыр растерявшийся подцепил. На тяжёлую тарелку его. На него баклажан - он холоден, он умеет ждать, а сверху второй ломоть сыра. И хлеба тут рванёшь. Сколько хочешь. И сядешь. И понюхаешь. И зарычишь. Помидор специально берёг. не трогал его. Он и поверил! А ты его за бок и половину сразу и сыру туда, и баклажанов, и хлеба. Сыр ещё пробует пузыриться, помидор обалдел, а начинка прохладная всё разъясняет уютно. 
Так я провёл вчера. 

Джон Шемякин

Показать полностью
68

ИЗГНАНИЕ

В Храме Греховного Зачатия В Туалете Поезда «Москва-Адлер», что чернеет перевёрнутыми куполами над Площадью Котлов в самом центре Ада, творилось что-то невероятное. Причитающая родня притащила связанного беса Аскадила и бросила к копытам настоятеля.
- Что стряслось, выродки мои? – Участливо спросил настоятель.
- Беда! – Противно заголосили родственники. – Что-то творится с ублюдочком нашим родненьким! Мы утром в комнату зашли – а он… он… ходит!!! И спина ровная!
- Так может сколиоз у него. Отвезите в пытошную, пусть его там осмотрят. Чего испугались-то?
- Ты подожди, Героиновый Отчим-насильник наш! Это не всё ещё! Он потом на пол упал! Мы у него спросили, мол, что ты делаешь? А он – «Тапок куда-то проебался!»
- Что-о-о-о-о?!
- Так и сказал, вот те пентаграмма! И таким голосом… Ты в глаза, в глаза ему глянь, Отчим!
Настоятель перевернул лежащего на спине Аскадила. Вместо нормальных черных миндалин на него смотрели отвратительные серо-голубые круги.
- Ступайте все вон. – Хмуро приказал он дрожащей родне. Та опрометью бросилась на улицу, ломая крылья. Настоятель осторожно вынул кляп из пасти беса.
- Кто ты? – Вопросил он Аскадила.
- Давыдов… - Ответил тот ужасным прокуренным скрежетом. Настоятель поёжился.
- Зачем тебе нужен тапок? – Вкрадчиво продолжил настоятель допрос, судорожно сжимая перевернутый крест. Страшная догадка подтверждалась с каждым словом, вылетевшим из клыкастой пасти некогда истового прихожанина.
- Чтоб это… на балкон… курнуть и… с кофейком… 
Этого не может быть, подумал Настоятель. Это в принципе невозможно. В беса вселился человек. Но как?!
- Я вообще-то на работу опаздываю. – Продолжал разглагольствовать Давыдов. – Сегодня понедельник, всем к восьми, там совещание большое…
- Заткнись, Божье отродье! Изыди! Изыди! – Завопил настоятель.
- Не надо так орать, братан… - Поморщился человек в теле беса (мерзко так поморщился, не по-бесьи, буэээээ).

Вообще-то так очень-очень редко, но бывает. Всем известно, что тело и сознание человека – это портал, через который и попадают в наш мир бесы-искусители (престижная профессия – хорошая зарплата, выплаты за допчасы налёта, бесплатный проезд и билеты на казни). Аскадил был опытным искусителем, дважды Героем Ада с допуском в Девятый Круг. На его счету была масса удачных проникновений, сотни искушений бухгалтеров, поэтесс и товароведов, росгвардейцев, студенток и менеджеров по продажам пылесосов. Но Давыдов оказался не по зубам. Обычно портал – это некое подобие узкой горной тропы, петляющей между скал хороших человеческих качеств. Скользкой и опасной, с глубокими обрывами интеллекта и хлипкими бродами через бушующие реки неравнодушия. Но портал Давыдова не был тропой. Скорее, он был похож на высокоскоростной немецкий автобан с заправками и мотелями на каждом втором километре. Казалось бы, дело для искусителя плёвое. Гоняй не хочу. Но есть один нюанс. Автобан долбоёба Давыдова оказался двусторонним. Бедолага Аскадил попал под редчайшее явление – эффект реверса. Человек Давыдов проник в беса по встречной полосе.

Настоятель слышал о реверсе, но никогда с ним не сталкивался. Поэтому он отчаянно тыкал в Аскадила иконой Грешника Адольфа, читал «Отче наш» наоборот и, зарядив кадило табаком контрафактного «Салема» с ментолом образца 1993-го года, задымил всё помещение до рези в глазах. Но тщетно.
- Убирайся в свой мир!
- Бля, где джинсы…
- Кыш! Кыш отсюда!
- А какое тут метро ближайшее?
- Приказываю тебе… Не смей ссать в алтарь!!!
- Сука, это сто пудняк Алтуфьево… Был же косарь…
Ничего не помогало. Настоятель засунул кляп обратно и громко произнёс в пол:
- Звёздочка-шесть-шесть-шесть-решётка!!!
- Да. – Громко произнёс Сам за спиной настоятеля. 
Храмовник обернулся, почтительно поджав хвост.
- Вашество… Я адски извиняюсь… Что в такую рань… Но тут…
- Вижу. Реверс. – Сам расстегнул огненный китель, присел перед Давыдовым на корточки, взял за подбородок, повертел туда-сюда, поглядел задумчиво козлиными глазками. Достал кляп.
- А-а-а-а, я по-о-о-онял… - Зашипел человековатый. – Пиндосы! Жидомасоны! Сука, ща пацаны приедут, спортсмены! Если не долганёте мне десять баксов на «Убер» до Китай-Города, они вас всех… 
Кляп вернулся в ротовую полость.
- Мда. Феерический долбень. – Проурчал Сам. – Я иногда папу не понимаю. Зачем он их таких делает? Это ж как Бетховену «Одиночество-сволочь» написать. Ну, то есть какое-то помутнение должно наступить. Или маразм. Короче, тут, настоятель, нужна Книга.
- Какая книга?
- Книга Изгнаний. – В когтистой лапе Самого появилась толстый фолиант. – Хорошая вещь. Дам тебе потом на время, отксеришь. Только не забудь не вернуть, не то похвалю. Ладно, начнём…
Сам встал перед одержимым на колено, послюнявил коготь, зашуршал страницами.
- Где-то тут… А, вот оно.
- Что «оно», Гнилейший?
- Молитва Постановления. Должно получиться.
Сам прокашлялся, облизнул губы раздвоенными языками. И громким, заунывным женским голосом с эхом, размноженным сводами храма, принялся изгонять человека:
- «…Руководствуясь статьёй 81 Семейного кодекса Российской Федерации, статьями 121-128 ГПК РФ, мировой суд постановил: взыскать алименты в размере одной четвертой части всех видов заработка, начиная с сегодняшнего дня и до наступления совершеннолетия…» 
Одержимый изогнулся дугой и взвыл.
«…а также госпошлину в доход государства в размере…»
Кляп вылетел из пасти человековатого беса. Аскадил непонимающе уставился черными миндалинами на Самого.
- Ваша Инфернальность…?!
- Это чудо! – Вскинув клешни в пол, возопил настоятель.
- А то. – Ответил Сам, поднимаясь.
- И он больше не вернётся в Ад?
- Не то что в Ад. Он скорее всего не вернётся даже в Россию. Такие никогда не возвращаются.

Кирилл Ситников

Показать полностью
679

Эмигрант

Федя, глядя в высокое летнее бесцветное небо, лежал и думал 
- Эх, еж твою мать... 

Федя помирал, причем неожиданно для себя. Неважно по каким причинам это произошло, но лёжа в разнотравье на заброшенной лесной дороге, он думал именно так. В полуденный зной, когда ветерок качает траву, шумный лес обещает успокоение, а белые бабочки беззаботно шмыгают туда сюда, Федя прощался с жизнью. 

Остатки его угасающего сознания зафиксировали приближение какого-то автомобиля, и в голове промелькнуло: "Неужто отмаялся?" 
Федя был ёжиком, или ежихой, в этих тонкостях совершенно не разбирался Пал Егорыч, который наткнулся на полудохлого ежа. "А животинку-то жалко - подумалось ему - возьму домой внукам, может, и выходят". 

Проблески Фединого сознания фиксировали тряску, дорогу и запахи, запахи, запахи... отвратные чужие запахи. В крошечной головенке зверька пульсировала одна мысль: "Господи, неужели я не заслужил тихо сдохнуть на дороге?". А дальше провал в памяти. Потом тошнотворный запах чего-то ядовитого: "Ну и звиздец -думалось Феде - для опытов за рубль сдали". И тишина... 

Когда Федя очнулся, он увидел возле себя миску с молоком, хлеб и еще какую-то еду. Маленькая девочка пыталась его погладить. Собрав силы, Федя фыркнул, скрутился в клубок, но подумал, что лучше сначала пожрать перед смертушкой лютой... 

И потянулись дни заточения. Через дней пять Федю, вполне сносно передвигающегося по коробке, унесли на улицу и посадили под балкон, за сетку. 

Со временем Федя освоился, и даже таскал еду у Тоши, огромной кавказской овчарки. Что сказать? Плен был комфортный. Кормили, поили, режим дня свободный. Здоровье в норму пришло, и пузо выросло. 

Беда пришла откуда не ждали. Семейство Пал Егорыча, посадило Федю в коробку, и куда-то повезло. Все почему-то были радостные. Из коробки Федю выпустили на том самом месте, откуда его подобрали несколько месяцев назад. 

Ошалевший от родных запахов Федя рванул в лес, а Пал Егорыч с внукам почему-то плакали. 

Уезжать они не спешили и устроили пикник. Часа через два, загружая остатки еды в машину, Пал Егорыч обнаружил в коробке спящего ежа, который лежа в коробке размышлял: "Нашли идиота, по лесу гулять... домой... только домой..." 

Так Федор стал политическим эмигрантом. 


(с) Сергей Сергеевич Серегин

Мы ищем frontend-разработчика

Мы ищем frontend-разработчика

Привет!)


Мы открываем новую вакансию на позицию frontend-разработчика!

Как и в прошлые разы для backend-разработчиков (раз, два), мы предлагаем небольшую игру, где вам необходимо при помощи знаний JS, CSS и HTML пройти ряд испытаний!


Зачем всё это?

Каждый день на Пикабу заходит 2,5 млн человек, появляется около 2500 постов и 95 000 комментариев. Наша цель – делать самое уютное и удобное сообщество. Мы хотим регулярно радовать пользователей новыми функциями, не задерживать обещанные обновления и вовремя отлавливать баги.


Что надо делать?

Например, реализовывать новые фичи (как эти) и улучшать инструменты для работы внутри Пикабу. Не бояться рутины и командной работы (по чатам!).


Вам необходимо знать современные JS, CSS и HTML, уметь писать быстрый и безопасный код ;) Хотя бы немножко знать о Less, Sass, webpack, gulp, npm, Web APIs, jsDoc, git и др.


Какие у вас условия?

Рыночное вознаграждение по результатам тестового и собеседования, официальное оформление, полный рабочий день, но гибкий график. Если вас не пугает удаленная работа и ваш часовой пояс отличается от московского не больше, чем на 3 часа, тогда вы тоже можете присоединиться к нам!


Ну как, интересно? Тогда пробуйте ваши силы по ссылке :)

Если вы успешно пройдете испытание и оставите достаточно информации о себе (ссылку на резюме, примеры кода, описание ваших знаний), и если наша вакансия ещё не будет закрыта, то мы с вами обязательно свяжемся по email.

Удачи вам! ;)

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!