krupsky

krupsky

http://olifantoff.ru
Пикабушник
поставил 300 плюсов и 0 минусов
отредактировал 2 поста
проголосовал за 2 редактирования
55К рейтинг 852 подписчика 372 комментария 252 поста 194 в горячем
143

Шишкин

Великий князь Константин Константинович, большой любитель живописи и страстный коллекционер, имел обыкновение посещать ежегодную выставку выпускников Петербуржской Академии Художеств. Долгое время бравший уроки у знаменитого мариниста А. П. Боголюбова, наследник престола прекрасно разбирался в искусстве и частенько покровительствовал молодым дарованиям. Вот и в этот раз, окружённый свитой и преподавателями Академии, Константин Константинович не спеша шествовал вдоль достаточно обширной экспозиции работ. Иногда останавливался, прищурившись, разглядывал полотно и обязательно говорил несколько ободряющих слов художнику. Бывало, что-то негромко ронял сопровождающим, и те согласно кивали головами, почтительно перешёптываясь. Внезапно, великий князь, увидев нечто, крайне его заинтересовавшее, быстрыми шагами подошёл к картине и замер, недоуменно наклонив голову. Затем отошёл на несколько шагов и вновь остановился.

— Господа? — вопросительно и в то же время несколько растеряно обратился он к преподавателям.

На холсте, высотой в человеческий рост, были изображены воины в кольчугах, стоящие среди заснеженных елей. Бороды покрытые инеем, покрасневшие от мороза руки, указывали, что они здесь уже давно. Суровые лица говорили о напряжённом и грозном ожидании.

— «Засадный полк», Ваше Высочество, — сделал шаг вперёд профессор С. М. Воробьёв. – Работа моего ученика Ивана Шишкина.

— Засадный полк? – переспросил великий князь, и лицо его исказила гримаса. Не выдержав, прыснул в кулак, но немедленно опять посерьёзнел. Однако смех уже душил наследника и он, отвернувшись от свиты, расхохотался. Сопровождение, оцепенев от неожиданности, замерло, но Константин Константинович смеялся настолько искренне и заразительно, что все тотчас разулыбались. Князь же, багровый от хохота, утирал рукой слёзы и продолжал изнемогать, притопывая ногой и задыхаясь.

— Простите, господа, — наследник, наконец, взял себя в руки, хотя в глазах его ещё искрилось веселье. – Кто вы говорите, автор?

— Иван Иванович Шишкин, — Воробьёв незаметно подтолкнул к князю оцепеневшего от растерянности художника с лицом белым, как мел.

— Право, извини, друг мой, — Константин Константинович старался не смотреть на полотно. – Видит Бог, не хотел тебя обидеть. Лес, кстати, чудо, как хорошо написан.

Шишкин ошеломлённо молчал.

— Картину твою покупаю, — продолжал великий князь. – Супруге подарю.

Он вновь скосил глаза на «Засадный полк», издал какой-то всхлипывающий звук и стремительно проследовал дальше.

***

Утром, за завтраком, Константин Константинович, рассказал княгине, что давеча к нему обратился с просьбой старый граф N. Будучи вдовцом, тот, не особенно скрываясь, завёл роман с девицей из балетных. Осыпал прелестницу подарками и приобрёл для неё небольшой домик в подмосковных Кузьминках. И всё бы хорошо, да на днях графу донесли, что ветреница одаряет благосклонностью не только N, но и некого молодого кавалергарда.

— Вот уж трагедия, — зевнула княгиня. – И что хотел от тебя граф?

— Молил дать ему пятерых абреков из моей личной охраны.

Супруга удивлённо вскинула брови.

— Видишь ли, дорогая, вызвать соперника на дуэль графу не дозволяют годы. Да и стреляться из-за актёрки как-то не с руки. Вот он и задумал подкараулить кавалергарда на дороге, когда тот отправится с визитом к девице. Абреки, как следует поколотят юнца и дадут понять, что дорога туда навсегда заказана.

— И что же ты? Согласился?

— Уважил, конечно, старика. Просто, как представлю, что он ночью с абреками в лесу таится, так меня смех разбирает. Мороз, снег валит, а они с красными от холода носами приплясывают и на ладони дуют.

— Засадный полк, — улыбнулась княгиня.

***

Дальнейшая судьба полотна исследователям творчества И. И. Шишкина неизвестна. После смерти художника в его архивах было найдено несколько эскизов «Засадного полка», однако никаких других упоминаний о картине не существует. И, что так развеселило Великого князя — для всех осталось загадкой.

Показать полностью
522

Суворов

- Не бывать моему сыну церковником! – генерал-аншеф так хватил ладонью о столешницу, что подскочив, звякнули приборы. – Все мужчины в роду Суворовых за матушку-Россию кровь проливали, и мой Александр других не хуже.

Его старинный приятель и верный собутыльник Абрам Петрович Ганнибал, успокаивающе положил руку на плечо товарища.

- Полно, Василий Иванович, - прогудел он, улыбаясь толстыми губами. - Глядишь, Александр и на церковном поприще свои виктории одержит. Фамилию не посрамит.

- Не понимаешь, о чём говорю, арапская твоя душа, - с надрывом пропел генерал-аншеф. - Не вера его в храм манит, а леность. Запрётся в светёлке, запалит свечечек и дремлет с Библией. Змеёныш! Мы-то с тобой в его годы, а? С саблей, да с деревянным мушкетом играли. Дрались, по деревьям лазили, с обрыва в реку прыгали. За книгу только под розгами и брались.

- Что тут поделаешь? - вздохнул Ганнибал. - Природа человеческая субстанция зело сложная.

- Ну, тебя к чёрту, Абрамка, - Василий Иванович взял со стола трубку, прикурил от свечи. – Пороть его каждый день стану. Ежели вера в нём столь крепка, то стерпит.

На следующий день, перед отъездом, Абрам Петрович зашёл попрощаться к маленькому Александру. Тот, души не чаявший в отцовском друге, повис у арапа на шее.

- Дядя, Ганнибал, - зачастил мальчик, блестя заплаканными глазами. - Заступись за меня перед батюшкой. Не хочу на военную службу. Слаб я.

- Вот, беда, - рассмеялся тот, свернув белыми, как жемчужины зубами. - Было бы над чем слёзы лить! Дядька Абрам вмиг научит, как сей напасти избежать! Слушай меня внимательно. Батюшка твой крут, а ты будь хитрей. Потому, с завтрашнего дня каждое утро делай во дворе гимнастические упражнения. Снег ли, дождь ли – всё нипочём. А, как закончишь, выливай на себя ведро колодезной воды.

- Зачем это? - задрожал маленький Суворов.

- Как зачем? - округлил глаза Ганнибал. – Начнёшь болеть, да хворать так, что батюшка и думать о службе забудет.

- Боязно, - глаза Александра наполнились слезами.

- По-другому, никак, - притворно вздохнул Абрам Петрович. – Главное, помни, что дядька Ганнибал дурного не посоветует.

Показать полностью
265

Поэты

Ночная улица была пуста. Владислав Фелицианович бежал поминутно оглядываясь. Спасало его то, что преследователи были изрядно пьяны и время от времени оскальзывались и падали в снег.

— Стой, барин, чего скажем!

Дом был далеко. Единственным спасением могла стать встреча с патрулём. В нагрудном кармане лежал спасительный мандат на имя В. Ф. Ходасевича, сотрудника пролетарского издательства «Всемирная литература».

— Сотрудник комитета по подготовке всемирной революции, — как-то представился он, предъявив документ во время комендантского часа. Мальчишки-патрульные с серьёзным видом пожали ему руку и отпустили восвояси. Помнится, когда он поведал эту историю, все смеялись, а Макс Волошин даже что-то скаламбурил по поводу «победы над мировой литературой».

— Стой! Стрелять буду!

Ходасевич побежал быстрее. До Лубянской площади оставалось метров триста, когда сзади щёлкнул выстрел.

— Надо петлять, — мелькнуло в голове и он, увязая в снегу, устремился на другую сторону улицы. Дом слева показался смутно знакомым. Кажется, сюда они с Горьким заезжали неделю назад. Алексей Максимович хотел забрать стихи у какого-то молодого поэта, а того не оказалось дома. Четверть часа Горький стучал в дверь и ругался, проклиная необязательного хозяина.

Ходасевич бросился к спасительному входу, моля бога, чтобы парадное не оказалось закрытым. Рванул ручку на себя и проскользнул в ледяной мрак подъезда. Взбежал на второй этаж и остановился у квартиры.

— Откройте, бога ради, откройте! — забарабанил кулаками Владислав Фелицианович.

— Заходи, — послышалось изнутри.

Ходасевич буквально ворвался внутрь тёмной прихожей и привалился спиной к двери.

— Оська, ты? – опять заговорил хозяин. – Сейчас будем пшёнку есть.

Владислав Фелицианович прижался ухом к замочной скважине. Снаружи пока было тихо, и он осторожно пошёл на голос.

Полы комнаты были завалены рваной обёрточной бумагой. В углу, около единственного окна, приткнулась «буржуйка». Тут же стоял тяжёлый дубовый стол, на зелёном сукне которого разместились сразу три зажженные керосиновые лампы. Добрую половину стены занимал огромный лист бумаги с нарисованными на нём человеческими фигурами. Художник, написавший их, видимо, являлся приверженцем примитивизма и пользовался только двумя цветами: чёрным и красным.

— Выступал сегодня на красильной фабрике, — в дверях появился хозяин, вытирающий руки несвежим полотенцем. – Вот, два фунта пшена дали.

Ходасевич натянуто улыбнулся и приподнял шапку.

— Я думал Оська, — обескуражено закончил тот. – Ужинать будете?

Внешность хозяина никак не выдавала в нём поэта. Круглые карие глаза смотрели недовольно и брезгливо из-под надвинутых бровей. Несуразно большой рот, казалось, был предназначен для криков, а не для разговоров. Всё это вкупе с громадным ростом делали его похожим на драчливого рабочего.

— Вышвырнет меня сейчас, — мелькнуло в голове у Владислава Фелициановича, и он поспешно заговорил. – Прошу меня великодушно простить, но намедни мы с Горьким хотели навестить вас. Так уж вышло, что встретиться не удалось. Сегодня же, совершенно случайно оказавшись у вашего дома, я вспомнил слова Алексея Максимовича…

Тут на лестничной площадке послышался грохот и разъярённые мужские голоса. Покатилось по ступеням ведро, зазвенело разбитое стекло.

— Заприте дверь! – почти взвизгнул Ходасевич и тотчас устыдился своего крика.

Хозяин, не выпуская из рук полотенца, неспешно проследовал к двери и, хлопнув ею, вышел в подъезд. Там вновь загремели голоса, но быстро утихли. Меньше чем через минуту поэт вернулся. Прошёл к буржуйке, с тяжёлым стуком положил на подоконник револьвер и выглянул в окно.

— Пришлось экспроприировать, — усмехнулся он, всматриваясь в сумрак улицы. – И по роже разок дать.

Владислав Фелицианович молчал, прижавшись к стене.

— Давайте знакомиться, — наконец повернулся к нему хозяин. – Владимир Маяковский.

Показать полностью
213

Метать бисер перед свиньями

Дождливым августовским утром 1399 года Витовт, великий князь Литвы, ждал в своём шатре хана Золотой Орды Темир-Кутлуга. Послышались лёгкие шаги и из-за ковра, занавесившего вход, появился молодой князь Острожский.

— Язычники прибыли, — доложил он. – Выйдешь к ним?

— Велика честь будет, — Витовт не спеша сел в плетёное походное кресло, вытянул длинные ноги. – Зови.

Острожский исчез, но немедленно вернулся.

— Говорят, что не смеют, — фыркнул князь. – По их обычаям, ты должен сам выйти, принять дары, — он досадливо скривил губы.

Пробормотав проклятие, Витовт шагнул за порог под дождь.

Татары, завидев его, зашептались и принялись кланяться. Их халаты и островерхие шапки промокли насквозь, с меховых воротников капала вода.

— О, Солнцеликий! — высоким голосом принялся выпевать толмач. — Хан, самый преданный из твоих друзей; любящий тебя, как брата; почитающий, как отца…

— Кто из них Темир-Кутлуг? – краем рта, прошептал Витовт.

— Самый молодой. В жёлтом халате, — так же, не поворачиваясь, ответил Острожский.

— … и просит принять в дар лучшего жеребца Орды, — закончил толмач.

Хан закивал головой и расплылся в улыбке.

Конь, действительно, оказался хорош. Витовт похлопал его по спине, заглянул в фиолетовые, диковатые глаза и сдержанно поблагодарил татар. Те разом заговорили, замахали руками.

— Просят, что бы ты сел в седло, — Острожский пожал плечами.

Вслед за жеребцом князю поднесли саблю, резной ларец с каменьями, парчовый мешочек пряностей. Хан довольно кивал и улыбался. Витовт, сдерживая накопившееся раздражение, молчал.

— Хан проголодался и просит позволения удалиться, — толмач невозмутимо смотрел щёлочками глаз на князя.

Что было делать? Витовт выбранился сквозь зубы и ушёл в шатёр.

Переговоры начались только на третий день, потому что у хана заболела одна из жён, и он уезжал проведать её.

— Ты видел моё войско, — Витовт говорил короткими фразами, что бы толмач успевал переводить. – Пушки. Закованные в сталь рыцари.

Хан почтительно склонил голову.

— Если начнётся битва, мы неминуемо победим.

Хан согласно развёл руками.

— Но я милостив, — Витовт сделал паузу. – Отныне Орда войдёт в Великое княжество Литовское. Ты поклянёшься в вечной дружбе и начнёшь чеканить ордынскую монету с моим изображением.

Хан удивлённо поднял брови и быстро что-то сказал.

— Он не понял, для чего твоё лицо на деньгах, — смутился толмач.

— Скажи, что теперь мы друзья. А по нашей традиции, на монете должно быть изображение старшего друга.

Острожский, стоящий за спиной князя, подавил смех, но смолчал.

— Хан просит время до вечера. Он должен подумать, — переводчик выглядел растерянным.

— Вечером я жду ответа, — Витовт нетерпеливо кивнул и ушёл вглубь шатра.

Когда в лагере зажглись первые костры, хан вернулся. На этот раз, помимо толмача, его сопровождал богатырского телосложения татарин в боевых доспехах.

— Это мурза Едигей, — представил нового гостя переводчик. – Хан ждал его. Хан говорит, что Едигей его самый близкий друг. Значит, теперь и твой друг. Едигей старше хана. Едигей старше князя. Хан говорит, пусть на деньгах будет Едигей.

— Что? – взревел Витовт.

— Ещё хан говорит, — не останавливался толмач, — что видел твоё войско. Рыцарей, пушки. Он их не боится. Хочешь войны – будет война.

— Проклятие, — зарычал князь. – Какого дьявола я третий день мечу бисер перед свиньями! Вон! Прочь отсюда!

Татары бесстрастно смотрели на беснующегося Витовта. Хан больше не улыбался. Глаза его были холодны.

Спустя час они с Едигеем подъезжали к своему лагерю.

— Сколько ты привёл воинов? – спросил хан.

— Всех, — рассмеялся Едигей. – Теперь литовцам с нами не совладать.

— Я не совсем понял, что князь сказал о бисере и свиньях, — внезапно вспомнил Темир-Кутлуг.

— Цитата из Евангелие. Кажется от Матфея. Если хочешь, я могу…

— Забудь, — хан махнул рукой.

Наутро, растянув в коротких стычках войско Витовта, татары скрытно обошли его и ударили с тыла. Литовцы дрогнули и побежали. Много вёрст конница Темир-Кутлуга гнала их, нещадно рубя и топча конями. Великий Князь Литвы чудом избежал смерти.

Показать полностью
88

Франц и Антонина

Франц Петерссон второй год работал фельдъегерем при посольстве Его Величества Карла XII в Архангельске. Слава Богу, ему не приходилось мёрзнуть в санях или трястись в седле по бездорожью. Королевские курьеры привозили опечатанный сундук в Архангельск, Франц расписывался в получении и садился на ближайший корабль, следующий в Швецию. Прибыв в порт, под расписку же, передавал почту, забирал новую и возвращался. Жил он в просторной посольской избе, на судах ему оказывали почёт и уважение, деньги платили хорошие. Ещё год и можно будет оставить королевскую службу и вернуться домой, где Франц собирался купить мельницу, а затем жениться.

Однако любовь фельдъегерь встретил в Архангельске. Франц увидел её на улице, когда шёл обедать в трактир. Высокая, выше него на две головы, полная, румяная дева шла навстречу, легко неся в руках огромные корзины с рыбой. Она казалась доброй великаншей из сказок, которые мать рассказывала маленькому Францу в детстве.

—Min Gud, — зачарованно произнёс он, замерев на мгновение, а затем поспешил в трактир. Трактирщик, конечно же, был в курсе всего и Франц узнал, что девушку звали Антонина и, хвала небесам, она была не замужем!

Через три дня фельдъегерь нанёс визит семье прекрасной великанши. Подарил папаше фунт отличного трубочного табаку, матери костяной гребень с медной рукоятью, а предмету своей любви – ларчик засахаренного миндаля. Вручая подарок, Франц дотронулся до руки Антонины. Рука была мягкая и тёплая.

– Тониа, — прошептал он.

— Благодарствую, — зарделась великанша.

Узнав, что жениха приданное не интересует, отец вынес икону и немедленно благословил молодых. Антонина заплакала, а Франц опять благоговейно потрогал её руку. Договорились, что жених уезжает на родину, увольняется со службы и готовит дом для будущей жены. Через полгода он возвращается в Архангельск за невестой.

Вернувшись в Швецию, Франц погрузился в хлопоты. Нанял плотников, что бы поднять крышу, заказал новую мебель – широченную кровать, стулья в два раза больше обычных и огромный стол. Привёз из Стокгольма двух здоровенных щенков.

— Не иначе, ты Франц хочешь привезти из Руссии медведицу, — добродушно посмеивались соседи, — а эти собачки будут её сторожить. Что бы не сбежала в лес.

— Тониа, — мечтательно отвечал Франц.

Когда всё было готово к приезду новобрачной, началась война с Россией. Франц закрыл дом, поручил щенков соседям, завербовался во флот и уплыл простым матросом в Архангельск. Больше он не возвращался. Может быть, нашёл свою Антонину и остался с нею. Может быть сложил голову на снежных равнинах, никто не знает.

А щенки выросли и превратились в крупных собак красавцев. Соседи назвали их Франц и Тониа.

Показать полностью
28

Борька

Жил-был в Африке маленький негритёнок Нгаба. Были у него мама, папа и ручная обезьянка. Счастливо и беззаботно текли его дни, но однажды, напали на племя злые пираты и забрали мальчика к себе на корабль. Там Нгабу заставляли мыть палубу и чистить сапоги гадкому одноглазому капитану. Долгие два года плавал негритёнок с пиратами и проклинал свою несчастную жизнь. Но, как-то раз, пираты выпили слишком много крепкого рома и разбили корабль о рифы. Все до одного утонули, а Нгаба спасся. Подобрал его большой белый корабль с гордым названием «Непокорный». Служили на этом корабле сильные и отважные российские моряки. Накормили они негритёнка вкусным хлебом с салом. А один, самый сильный и большой матрос, дал мальчику имя Борька и взялся обучать своему языку.

Как-то причалил корабль «Непокорный» к берегам Америки. И только сошли моряки на берег, как подлые американские рабовладельцы прокрались на борт и украли Борьку. Увезли на далёкую реку Миссисипи, поселили с другими рабами и заставили собирать хлопок. Плохо жилось на плантации русскоговорящему негритёнку. Однажды Борька нашёл на хлопковом поле сломанный серп и тайком принёс в лачугу. Мальчик отчистил ржавчину, приделал рукоятку и наточил лезвие. Получился отменный нож. Он хорошо помнил слова своего русского наставника – «Только нож делает человека свободным». Рабам запрещалось иметь оружие и случилось так, что слуги злого плантатора прознали о ноже. Страшно рассвирепел рабовладелец и решил казнить Борьку. Что бы другим рабам было неповадно. Вывели слуги мальчика на высокий берег реки Миссисипи и вскинули ружья. Как вдруг, видят, плывёт по реке большой белый корабль, а на нём канониры наводят орудия прямо на плантацию. Бросил корабль якорь, спустил шлюпки, помчались они к берегу. В шлюпках матросы сидят и ругаются на незнакомом языке, а самый большой из них грозит кулаком. Побросали слуги ружья и кинулись наутёк. Матросы спасли Борьку, сожгли плантацию, освободили рабов, отравили колодцы и опять сели на корабль с гордым названием «Непокорный». Вышли они в море и отвезли всех бывших рабов домой в Африку.

А Борька остался дальше служить с русскими моряками.

Показать полностью
551

А всё-таки она вертится!

Великий Галилео Галилей женился поздно, на седьмом десятке. Неизвестно, что его подтолкнуло к этому шагу. Может быть «бес в ребро», может быть, финансовые соображения. Биографы сходятся в одном, к молодой жене он относился хорошо – обучал арифметике и основам физики, пытался привить любовь к астрономии. Увы, юная супруга не проявляла никакого интереса к точным дисциплинам, предпочитая брать уроки пения у местного тенора Урбино. Увлечённый созданием знаменитых «Диалогов о двух важнейших системах мира», Галилей оставил жену в покое. Тем временем, занятия пением, занимавшие прежде несколько часов в неделю, постепенно становились всё более продолжительными, затем превратились в ежедневные. А, вскоре моложавый тенор просто поселился на вилле у учёного. Галилео начал недоумевать.

— Солнышко, — спрашивал он у жены, — что за мужчина завтракает, обедает и ужинает вместе с нами?

— Фи, — морщила носик супруга. — Я уже сто раз объясняла. Это мой учитель пения, сеньор Урбино.

Затем, Галилей стал замечать насмешливые взгляды прохожих и какие-то невнятные перешёптывания учеников. Несколько раз обнаруживал анонимные записки в своём рабочем кабинете. В конце концов, один из коллег прямо поинтересовался, мол, не пора ли приструнить порочную супругу. Надо было что-то делать. Вызвать похотливого Урбино на дуэль? Отправить супругу в монастырь? Испросить у церкви разрешения на развод?

Галилей решил дать ветреной жене последний шанс.

- Золотце, - как можно ласковее начал он. – Мне кажется, что уроки вокала пора прекратить. Увы, но эта чрезмерная любовь к пению стала выходить за рамки приличия. Не вернуться ли нам к более точным наукам?

- Что за гадкие намёки? – побагровела супруга. – Подите вы к чёрту, старый ревнивец!

И швырнула в мужа веером.

Галилей, в бессильной ярости, сломал о колено телескоп и решил действовать.

Написал и издал несколько монографий, посвящённых еретической теории Коперника. Во всеуслышание разглагольствовал о движении небесных тел, открыто критиковал Папу. Делал всё, что бы им начала интересоваться святая инквизиция. Не прошло и нескольких месяцев, как вольнодумца вызвали в Рим.

— Дорогой вы наш человек, — дружески начали беседу инквизиторы. – Мы прекрасно понимаем, что в преклонном возрасте смерть уже не страшна. Да и нас отнюдь не украсит казнь столь заслуженного мужа. Детей вам бог не дал, близкие родственники умерли, деньги уже не так привлекают. Остаётся единственный способ воздействия – ваша юная супруга.

— Только не её, — возопил учёный. – Не трогайте жену, и я от всего отрекусь.

— Договорились, — покивали головами инквизиторы. – Каетесь и живёте себе ещё сто лет. Но, запомните, один неверный шаг и судьба вашей жены решена.

22 июня 1633 года Галилео Галилей публично покаялся в монастыре св. Минервы и подписал отречение. Нетвёрдой старческой походкой спустился со ступеней храма к зевакам, заполнившим площадь, обвёл их взглядом и выкрикнул, — А всё-таки она вертится!

И показал кукиш небесам.

Через неделю жену Галилея обвинили в колдовстве и сожгли на базарной площади.

Показать полностью
108

Золотая рыбка

На берегу реки Старик разделся. Снял тяжёлое рыбацкое кимоно с вышитым карпом на спине. Сбросил знававший лучшие дни дзюбан и, оставшись в одних хакама, с хрустом повёл плечами. Клонящееся к закату солнце заливало тяжёлой медно-золотой краской поникшую августовскую траву. Сонная стрекоза, лениво балансируя слюдяными крыльями, плыла по течению на жёлтом стебле тростника.

- Осень спускается с гор

Роняя в воду листву

Скоро придут дожди, - продекламировал Старик и недовольно поморщился. Несмотря на ежедневные упражнения, искусство сложения хокку никак не давалось.

Он присел на охапку свежескошенного лотоса и разложил на столике из резного тиса рыбацкие приманки. Перебрав несколько штук, Старик остановил выбор на шёлковом шершне с головой дракона Ямата-но ороти.

- Приманку для рыбы

За бамбуковой рощей

Я выбираю, - произнёс он нараспев.

Старик привязал к леске приманку и, широко размахнувшись, забросил в реку. Шершень с чуть слышным шлепком упал на воду и, погрузившись наполовину, закачался на лёгких волнах.

- Не будет сегодня клевать, - послышался голос бесшумно подошедшей Старухи.

- Уйди, - отмахнулся Старик.

- А, я говорю, не будет.

Не обращая внимания на слова жены, он перебросил удочку и сосредоточил всё внимание на плавном движении приманки. Старуха не уходила, недовольно сопя за спиной.

- Чем без дела стоять, - не отрывая глаз от реки, сказал Старик, - сходила бы за чашечкой сакэ.

- Тьфу! – плюнула жена себе под гэта и пошла прочь, раздражённо ломая по пути молодые побеги бамбука.

- Не было иллюзий, не будет и разочарований, - усмехнулся Старик.

Помедлив, он сложил следующие строки:

«Зима пришла

Шепчет ветер

Глядя на мою старуху».

- А, вот это, пожалуй, вышло неплохо, - решил Старик. – Только не «глядя», а «увидев». Или «заметив»?

Попробовав и так и эдак, он решил, что дело сдвинулось с мёртвой точки, и записал сложившиеся строки на клочке рисовой бумаги.

В зарослях азалий зафыркал, заклекотал фазан. Из осоки, сбив с сакуры гроздь спелых плодов, вспорхнула стайка куропаток. Захохотала, высунув из реки усатую морду, выдра.

- Вот листок упал

Вслед летит другой…- начал было Старик, как вдруг заметил, что приманка рывками уходит под воду. Подхватив с травы удилище, он резко повёл рукой в сторону и подсёк рыбу.

- Ы-ы-ы-э-э-э! – радостно завопил Старик, чувствуя тугую тяжесть добычи, но тут же осёкся. На конце лески, трепеща прозрачными плавниками, отчаянно билась крохотная Золотая Рыбка.

- Отпусти меня, Оджи-сан, - запричитала пленница.

- Слепой кошке попалась дохлая мышь, - улыбнулся Старик. – Не бойся, малышка.

Подняв вверх удилище, он подхватил рыбку и, освободив от крючка, выпустил в реку. Тотчас за спиной послышался шум ломаемых камышей, и на берег выбежала Старуха.

- Смотри, что нашла! – она торжествующе подняла над головой кленовое корыто, расписанное золотыми драконами. – Новёхонькое! Иду к тебе, вижу – лежит на тропинке.

- А, зачем ко мне шла? – хитро прищурился старик.

- Да, вот, - Старуха поставила на тисовый столик бутылку сакэ. – Решила, принесу, раз уж у него всё равно не клюёт.

- Солнце сияет.

Я, глядя на него, забыл

О всякой печали, - обнял жену Старик.

Показать полностью
64

Стенка на стенку

— Опомнись, Лёвушка, — Софья Андреевна комкала в руках мокрый от слёз платочек. – Не для тебя это, уж не обессудь. Годы-то, годы!

— Vaut mieux tard que jamais (лучше поздно, чем никогда), — усмехнулся тот.

Софья Андреевна всхлипнула…

На пологом берегу реки Воронки графа ждали Яснополянские. Разом умолкли и, сняв шапки, поклонились. Лев Николаевич, одетый, как и все в длинную холщовую рубаху и суконные порты, подошёл ближе. Степенно поздоровался.

— Не опоздал? – весело обвёл он глазами мужиков.

— Спужались, поди, Косогорские-то, как про нашего барина прослышали! - задорно выкрикнул кто-то из толпы.

Все засмеялись, опасливо поглядывая на графа. Обступили.

— Хорошее место, — Толстой оглядел поле. – Каков у нас ordre de bataille (боевое построение)? Как пойдём, то есть. Цепью или клином?

— Как энти появятся, так и пойдём, — загудели мужики. – Учить дураков, не жалеть кулаков.

— Вот, как сделаем…, — начал, было, граф, в котором проснулся артиллерийский поручик.

Договорить он не успел. Из рощицы на берег высыпали Косогорские. Надевая на бегу рукавицы, они стремительно приближались.

— Укрепи Господь, — Яснополянские сгрудились и, ускоряя шаг, двинулись навстречу противнику.

— А, ну, наддай, православные – по-мальчишески озорно и совершенно неожиданно для себя закричал Толстой и первым врезался в гущу врагов. Вихрь сражения захватил его. Широко размахнувшись, граф ударил в грудь рыжебородого мужика в лохматой шапке. Тот, нелепо взмахнув руками, попятился и повалился на землю.

— Эх, голуба, — захохотал Лев Николаевич и, тотчас, чуть присев, коротко ударил в печень возникшего перед ним верзилу. Противник согнулся пополам и граф добил его локтем.

- Расшибу! – взревел Толстой, воздевая руки к небу. Кровь бурлила в нём, наполняя каждую клетку тела невиданной силой. Ослеплённый этим давно забытым упоением боя, Лев Николаевич не заметил вынырнувшего из толпы бойцов косогорского мужика и не успел уклониться от удара.

Словно бомба взорвалась в его голове. Солнце вспыхнуло и немедленно погасло…

Сколько он пролежал в беспамятстве, неизвестно, но когда очнулся, сражение было закончено. Рядом на траве сидел незнакомый молодец, неспешно перематывающий онучи.

— Жив, дедушка? – подморгнул он подбитым глазом.

— Merci, — усмехнулся граф, но тут же исправился. – А то!

И блаженно зажмурился.

Показать полностью
915

Хождение

Как отмечал Л. Н. Толстой в своих дневниках: «Первые мои попытки хождения в народ закончились обидной неудачей».

Летним днём 1868 года Лев Николаевич распорядился собрать всю дворню мужского пола. Придирчиво оглядев каждого, он остановил свой выбор на водовозе. Отведя того в покои, Толстой велел опешившему мужику раздеться до исподнего. Затем, собрав одежду, кликнул кухарку и приказал как следует отстирать платье.

Наутро, одетый в водовозовские нанковые кафтан и порты, неловко ступая ногами в лаптях, Лев Николаевич сел в телегу и, провожаемый недоумёнными взглядами прислуги, тронул лошадь. Та, вяло помахивая хвостом, понуро затрусила по пыльной дороге. Проехав несколько вёрст, Толстой бросил вожжи, надвинул на глаза шапку и лёг на спину. В небе перекликались жаворонки, пахло гречишным цветом и сухой травой. Лев Николаевич задремал.

Проснулся он от лая собак. Лошадка, видимо повинуясь укоренившейся привычке, стояла у коновязи постоялого двора. Толстой потянулся, грузно слез с телеги и, поднявшись по ступеням крыльца, открыл дверь. Больно ударившись в тёмных сенях о притолоку, он, сделав несколько шагов, оказался в неожиданно большом и светлом зале. Там за длинным, от стены до стены, столом пятеро мужиков ели из чугуна кашу.

— Хлеб да соль, — степенно, чуть нараспев произнёс Лев Николаевич и, стянув шапку, поклонился. К его удивлению, никто на приветствие не ответил, лишь один из едоков пробормотал что-то невнятное. Помявшись, Толстой присел на скамью, и, спросив у мальчишки-полового щей, стал прислушиваться к беседе. Мужики лениво переговаривались о ценах на гвозди, беззлобно браня некого купца.

— Откуда путь держите? – доброжелательно поинтересовался Лев Николаевич у соседа.

— Тебе почто? – недовольно буркнул тот, не поворотив головы.

Толстой собрался было вспылить, но вспомнив о своём инкогнито, вовремя прикусил язык.

— Хлеб да соль, православные, — возник в сенях новый гость.

Вошедший был молод, невысок ростом и глуповат лицом. Однако мужики немедленно прекратили трапезничать.

— Подсаживайся, добрый человек.

— Просим к нам.

— Тот не худ, кто хлеб-соль помнит, — загалдели голоса.

Гость, ухмыльнувшись, сел во главе стола, стребовав себе рыбного пирога и кваса.

— Откуда будете? – поинтересовался он.

— Фроловские мы. С ярмарки едем. Товар продали, а гвоздей так и не добыли, — перебивая друг друга, зачастили мужики.

Гость, лениво ковыряя в пироге, вполуха слушал, изредка сочувственно качая головой. Затем, не доев, он осушил кружку кваса, встал, и, бесцеремонно оборвав беседу, бросил, — Бывайте, мужики.

— Это кто ж такой был? – сгорая от любопытства, шёпотом спросил Лев Николаевич у своего соседа.

— Проезжий, кто ж ещё.

— Знакомец ваш? – не отставал Толстой.

— Да, откуда? – рассердился сосед. – Однако ж, сам видишь, человек не простой.

— Не здешний я, — простонал Лев Николаевич. – Из Бессарабии переселённый. Объясни, мил человек, чем он от нас отличен.

— Дремучий у вас, видать, народ живёт, — вздохнул мужик. Но, сжалившись над Толстым, продолжил. – Рубаху его приметил? Ворот шёлковой нитью расшит, а пуговка перламутровая. Это раз. Порты плисовые. Это два. А обут во что? В сапожки яловые. Это, дед, что означает?

— Что? – беспомощно заморгал Толстой.

— Тьфу, – плюнул сосед. – Крепко на ногах стоит, значит! И умом, стало быть, не обижен. С таким за столом посидеть не зазорно и словом перекинуться почётно. Эх ты, лапоть старый.

Лев Николаевич покраснел и больше вопросов не задавал.

Вернувшись в усадьбу, он немедленно обзавёлся новёхонькими штанами серого сукна, юфтевыми сапогами и голубой ситцевой рубахой с перламутровыми пуговицами.

«Сложен и многотруден был мой путь к душе российского мужика, но пройдя его от начала до конца, заслужив доверие, расположив к себе, я смог припасть к бесценному источнику народной мудрости» — записал Лев Николаевич в дневнике через неделю.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!