durvel

На Пикабу
поставил 14 плюсов и 15 минусов
проголосовал за 0 редактирований
Награды:
5 лет на Пикабу
1286 рейтинг 17 подписчиков 691 комментарий 2 поста 0 в горячем
10

Чем хорошие стихи отличаются от плохих

Всем привет!

Вот здесь в комментариях я задолжал пикабушникам @geskel, отчасти @Feskin и некоторым другим участникам ответ на вопрос, чем хорошая поэзия отличается от плохой. Я уже прилично задолжал, обещал до нового года, а уже февраль к середине – но работа меня захватила. Возможно, текст будет сумбурен, поскольку пишется ночью между двух рабочих дней, не обессудьте. Дописал и вижу, что примеры друг с другом абсолютно не связаны – приводил то, что сам люблю, из первого приходившего в голову.


Конечно, ответить так, чтобы ответ устроил всех, не получится. Гуманитарные науки (в том числе – литературоведение) вообще трудно формализуемы. С точки зрения технарей, это их слабость (что это за наука, если её понятийный аппарат нельзя выразить с помощью общелогических формул?). С моей, гуманитарной точки зрения, в этом их сила.


Повторю свою мысль, которую высказывал в той ветке комментариев: наличие вкусов и предпочтений не отменяет того, что есть хорошие тексты, а есть плохие.


Вот здесь Леонид Клейн довольно изящно отвечает на тот же вопрос о разнице хороших и плохих стихов (забавно, что под раздачу попадает тот же самый Эдуард Асадов – честно, я не специально!).


Я бы начал вообще с более широкой постановки вопроса: а что такое стихи? Формально стихами являются любые тексты, упорядоченные по длине строк и по чередованию ударных и безударных (в античной поэзии – длинных и коротких) слогов. Даже наличие рифмы не обязательно.


И всё же мы как-то интуитивно понимаем, что «Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик» смешно ещё и потому, что это как раз не стихи.


Проложить разграничительную линию не получится, но вывести более-менее общее правило можно рискнуть.


Я бы ответил так: стихи передают поэтическую мысль в первую очередь при помощи образов, а не отдельных слов. Мы читаем, но мы представляем то, что вообще трудно представить. Это ближе к живописи, к кино, чем к обычному тексту. Особенно это свойственно поэзии начиная с ХХ века, т. е. с Серебряного века и далее. Пушкин и Лермонтов, на первый взгляд, проще, чем Пастернак и Мандельштам, но всех их объединяет одно: эти стихи невозможно переложить прозой.


Вот исходное стихотворение Асадова, под которым развернулся спор. Мальчик и девочка задирали друг друга, а потом полюбили. От любви до ненависти один шаг. Можно ли его свернуть в прозу и пересказать прозой? Можно. Оно что-нибудь потеряет от этого? Нет. Являет ли оно какие-то вершины художественного слова? Да тоже нет.


А вот как Борис Леонидович Пастернак, у которого сегодня день рождения, описывает Петербург:


Как в пулю сажают вторую пулю

Или бьют на пари по свечке,

Так этот раскат берегов и улиц

Петром разряжен без осечки.

О, как он велик был! Как сеткой конвульсий

Покрылись железные щеки,

Когда на Петровы глаза навернулись,

Слезя их, заливы в осоке!

И к горлу балтийские волны, как комья

Тоски, подкатили; когда им

Забвенье владело; когда он знакомил

С империей царство, край – с краем.

Нет времени у вдохновенья. Болото,

Земля ли, иль море, иль лужа, –

Мне здесь сновиденье явилось, и счеты

Сведу с ним сейчас же и тут же.

Он тучами был, как делами, завален.

В ненастья натянутый парус

Чертежной щетиною ста готовален

Bрезалася царская ярость.

В дверях, над Невой, на часах, гайдуками,

Века пожирая, стояли

Шпалеры бессонниц в горячечном гаме

Рубанков, снастей и пищалей.

И знали: не будет приема. Ни мамок,

Ни дядек, ни бар, ни холопов.

Пока у него на чертежный подрамок

Надеты таежные топи.


Тут абсолютно в каждой строфе – метафора, которая меня лично вводит в экстаз. Просто само рассматривание того, КАК это сделано, приносит удовольствие.


Когда на Петровы глаза навернулись,

Слезя их, заливы в осоке!


То есть не сами слёзы на глаза навернулись, а финские берега и заливы. Слеза выступает не физиологически, а эмоционально, под воздействием переживаний, но строка построена так, что одно от другого неотделимо.


В ненастья натянутый парус

Чертежной щетиною ста готовален

Bрезалася царская ярость.


Тоже великолепно. Здесь и питерская погода – ненастья натянутый парус, и столкновение природы и человека, где человек, вооружённый бумагой и циркулем, прокладывает свой город вопреки болоту и природе.


Здесь сталкиваются природа (раскат берегов, таёжные топи, балтийские волны, море иль лужа), великий человек (царская ярость, железные щёки, делами завален), власть, принуждение (знакомил с империей царство, край – с краем, гайдуки на часах), некоторый фатализм, предрешённость (века пожирая, «и знали: не будет приёма, ни мамок, ни бар, ни холопов»). И это только часть стихотворения.


Понять это буквально невозможно. Как можно надеть на чертёжный подрамок таёжные топи? Да никак.


Леонид Парфёнов как-то приводил пример различных подходов к поэтическому тексту. Его одноклассник в школе требовал объяснить фрагмент из «Скифов» – как может такое быть, чтобы интеграл дышал, это же закорючка такая.


А там у Блока действительно так:


Идите все, идите на Урал!

Мы очищаем место бою

Стальных машин, где дышит интеграл,

С монгольской дикою ордою!


Если у вас возникает такой вопрос – как интеграл может дышать, он же закорючка – возможно, это просто не ваше.


Есть такой важный термин, появившийся как раз около ста лет назад: остранение. Без т. Выведение автором читателя из автоматизма восприятия. Превращение привычного в непривычное. Создание новых смыслов, столкновение слов. Повторюсь, предшествующая поэзия, до начала ХХ века, действовала несколько иначе, там эта образность, может быть, не так выпукла, законы языка действуют строже, и всё же всё равно она там есть.

Стихи не рассказывают историю. Именно поэтому в поэзии нет такого понятия, как сюжет.

(Исключения вроде романа в стихах – а именно так определил Пушкин «Онегина» – бывают, но это явление исключительное). Стихи могут иметь тему, но эта тема раскрывается при помощи образов, а не повествовательно.


Мои вообще самые любимые строки в русской поэзии – это из того же Пастернака:


Точно Лаокоон, будет дым на гремучем морозе,

Оголясь, как атлет,

Обнимать и валить облака,

Ускользающий день будет плыть на железных полозьях

Телеграфных сетей,

Открывающихся с чердака.


Вот закройте глаза. Представьте Лаокоона из Петербургского Эрмитажа.

Чем хорошие стихи отличаются от плохих Стихи, Эдуард Асадов, Борис Пастернак, Длиннопост

Представьте морозный день, и как из трубы ТЭЦ валит огромный белый дым, который не рассеивается из-за температуры и клубится такими большими псевдооблаками, сливаясь с настоящими.

Чем хорошие стихи отличаются от плохих Стихи, Эдуард Асадов, Борис Пастернак, Длиннопост

Представьте телеграфные столбы с проводами (не провода даже: железные полозья!)


Если это не вау, то что вообще вау.


И сам размер: такой уверенный, тягучий и довольно редкий в русской поэзии пятистопный анапест. Полвека спустя его повторит Высоцкий в единственном опубликованном при жизни тексте «Из дорожного дневника». Там лирический герой едет по Минскому шоссе на запад и ему кажется, что он – участник войны, ему от усталости видятся образы военного времени. Там тоже финал мощный:


Кроме редких ухабов,

ничто на войну не похоже.

Только лес молодой,

да сквозь снова налипшую грязь

Два огромных штыка

полоснули морозом по коже,

Остриями - по мирному -

кверху, а не накренясь.

Здесь, на трассе прямой,

мне,

не знавшему пуль,

показалось,

Что и я где-то здесь

довоевывал невдалеке.

Потому для меня

и шоссе, словно штык, заострялось,

И лохмотия свастик

болтались на этом штыке.


Вот как Асадов (если уж с него начали) пишет о войне:


Грохочет тринадцатый день войны.

Ни ночью, ни днем передышки нету.

Вздымаются взрывы, слепят ракеты,

И нет ни секунды для тишины.

Как бьются ребята — представить страшно!

Кидаясь в двадцатый, тридцатый бой

За каждую хату, тропинку, пашню,

За каждый бугор, что до боли свой…

И нету ни фронта уже, ни тыла,

Стволов раскаленных не остудить!

Окопы — могилы… и вновь могилы…

Измучились вдрызг, на исходе силы,

И все-таки мужества не сломить.

О битвах мы пели не раз заранее,

Звучали слова и в самом Кремле

О том, что коль завтра война нагрянет,

То вся наша мощь монолитом встанет

И грозно пойдет по чужой земле.


И т. д., и т. п. Стихотворение длинное, ему вообще это свойственно.


Да, Асадов – герой войны, но эти стихи это не спасает. «За каждую хату», «грохочет», «ни фронта, ни тыла», «окопы», «стволы раскалены» – ну кто скажет, что это не штампы? Так мог бы написать про войну талантливый девятиклассник к 9-му мая.


Просто попробуйте написать о Париже, если вы не были в Париже. Вы напишите про круассаны и Эйфелеву башню. Вот у Асадова всё так. Парадоксально, но в этом тексте вообще не сквозит личный опыт (хотя он безусловно был! Но вот выразить его Асадов не умел).


Просто сравните с тем, как о войне пишет фронтовик Межиров:


<...>

Мне в атаках не надобно слово «вперёд»,

под каким бы нам ни бывать огнём

к меня в глазах серый ладожский лёд,

Ленинградские дети

лежат на нём.


Вот эти строки вызывают у меня слёзы при каждом прочтении. Это – личное, это – вынесенное.


Вот война у фронтовика Слуцкого:


Убили самых смелых, самых лучших,

А тихие и слабые — спаслись.

По проволоке, ржавой и колючей,

Сползает плющ, карабкается ввысь.

Кукушка от зари и до зари

Кукует годы командиру взвода

И в первый раз за все четыре года

Не лжет ему, а правду говорит.


<...>

Вот война у Самойлова:

<...>

Да, это я на белом свете,

Худой, веселый и задорный.

И у меня табак в кисете,

И у меня мундштук наборный.

И я с девчонкой балагурю,

И больше нужного хромаю,

И пайку надвое ломаю,

И все на свете понимаю.

Как это было! Как совпало —

Война, беда, мечта и юность!

И это все в меня запало

И лишь потом во мне очнулось!..


<...>

Вот очень парадоксальный вывод о победе от Наума Коржавина (не фронтовика, но тут и не про фронт):

Календари не отмечали

Шестнадцатое октября,

Но москвичам в тот день - едва ли

Им было до календаря.

Все переоценилось строго,

Закон звериный был как нож.

Искали хлеба на дорогу,

А книги ставили ни в грош.

Хотелось жить, хотелось плакать,

Хотелось выиграть войну.

И забывали Пастернака,

Как забывают тишину.

Стараясь выбраться из тины,

Шли в полированной красе

Осатаневшие машины

По всем незападным шоссе.

Казалось, что лавина злая

Сметет Москву и мир затем.

И заграница, замирая,

Молилась на Московский Кремль.

Там, но открытый всем, однако,

Встал воплотивший трезвый век

Суровый жесткий человек,

Не понимавший Пастернака.


Парадоксальный – потому что Наумов, вполне понятно, антисталинист, а концовка по отношению к Сталину очень даже комплиментарная: да, Пастернака он, может, и не понимал, но он в нужный момент встал и воплотил железный век (я бы эту строку так оставил, сократив причастие до деепричастия: «встал, воплотив железный век», и аллитерация «железный – жёсткий» тоже была бы хороша, но это так, на полях). При этом автор не даёт однозначного ответа, хорошо ли это, что он воплотил трезвый век ценой отказа от Пастернака. То есть стихотворение начинается с описания московской паники (оно так и называется – 16 октября), затем переходит к тяготам войны, отступления, потом вклинивается лирическая нотка, а потом они переплетаются и разрешаются в финале одновременно. Катарсис.


Или снова Межиров:


Мы под Колпином скопом стоим,

Артиллерия бьет по своим.

Это наша разведка, наверно,

Ориентир указала неверно.

Недолет. Перелет. Недолет.

По своим артиллерия бьет.

Мы недаром присягу давали.

За собою мосты подрывали,

Из окопов никто не уйдет.

Недолет. Перелет. Недолет.

Мы под Колпиным скопом лежим

И дрожим, прокопченные дымом.

Надо все-таки бить по чужим,

А она - по своим, по родимым.

Нас комбаты утешить хотят,

Нас, десантников, армия любит…

По своим артиллерия лупит,-

Лес не рубят, а щепки летят.


Каждое из этих стихотворений индивидуально. Каждое использует свои художественные приёмы. Каждое интересно разобрать, как оно устроено.

(«Недолёт. Перелёт. Недолёт» – Как не увидеть здесь за этой отрывистостью ложащиеся снаряды?)


Стихи не должны стремиться к простоте. Может быть, даже наоборот.


Закончу тем же Пастернаком.


Определение поэзии

Это — круто налившийся свист,

Это — щелканье сдавленных льдинок.

Это — ночь, леденящая лист,

Это — двух соловьев поединок.

Это — сладкий заглохший горох,

Это — слезы вселенной в лопатках,

Это — с пультов и с флейт — Figaro

Низвергается градом на грядку.

Всё, что ночи так важно сыскать

На глубоких купаленных доньях,

И звезду донести до садка

На трепещущих мокрых ладонях.

Площе досок в воде — духота.

Небосвод завалился ольхою,

Этим звездам к лицу б хохотать,

Ан вселенная — место глухое.


С днём рождения, Борис Леонидыч.

Показать полностью 2
10

В чём феномен поэзии Бродского

Ну что ж, видимо, пришло время и моего первого поста. Неразумно обмолвился в комментариях по поводу того, что, мол, есть соображения о природе феномена Бродского — и нате, пожалуйста, два подписчика. Если вдруг @4ydoIIec среди тех двоих нет, то призываю, вы же спрашивали.


Ниже вашему вниманию представляется статья, написанная мною уже почти три года тому назад, к двадцатилетию смерти Бродского, для университетского журнала, но он, как назло, перестал выходить. Так она и осталась неопубликованной до сегодняшнего дня, поскольку я не терял надежды на то, что журнал возродится, но, видимо, этого уже не произойдёт. Править я её сейчас не буду, стилистически писать так, как писал на первом курсе, уже не получится, поэтому придётся добавить пару ремарок к тексту (так как текст описывал сам феномен, как я его вижу, но без акцента на причинах популярности). Причин популярности, думаю, две: во-первых и главных, непохожесть Бродского ни на какого другого отечественного поэта, его крайняя "выбиваемость из ряда" (о чём, собственно, длиннопост ниже), а любая непохожесть и оригинальность привлекает сама по себе. Во-вторых (эту версию любит развивать Дмитрий Быков), Бродский - поэт одиночества, а мы живём во время тотальной атомизации, когда одиночество - одна из основных эмоций современного человека. То есть, если в двух словах, Бродский популярен потому, что он 1) уникальный поэт, 2) попавший в основную общественную эмоцию. А почему уникальный - ловите статью. Если будут какие-то вопросы, пишите в комментариях.

* * *

Двадцать лет назад, 28 января 1996 года, не стало Иосифа Бродского. Он жил в сверхскоростном двадцатом веке, летал на самолётах, разговаривал по мобильному телефону, а умер — и сразу стал живым классиком. Хочется сказать — античным.


Поэзия Бродского (как и его жизнь) крайне нетипична для русской традиции стихосложения. Поражает разрыв между масштабом его личности и тем, насколько это явление было отрефлексировано, насколько уложился в головах Наш Рыжий. Впрочем, он давно уже не Наш Рыжий, а Наше Всё, новый главный поэт эпохи — только вот признание и популярность пришли не столько в форме сотен академических работ за авторством седых (и не очень) филологов, сколько в виде сотен пабликов в социальных сетях, принтов на футболках и чехлах айфонов. Иосиф Бродский, самый непонятый наш поэт, в новом веке неожиданно и быстро опопсел, захватив умы целого поколения пятнадцатилетних девочек. И как следствие того разрыва, о котором я писал в начале абзаца, разрыв следующий — между высотой задаваемой им планки и широтой признания. Чем сложнее и утончённее произведение, тем меньшее количество людей его понимает — это правило здесь не сработало, породив едва ли не самое крупное исключение. Бродский, в своих стихах восходящий то к английской поэзии, то к Риму; наполненный деталями из жизни шестидесятых годов, оккупирован хипстерами настолько основательно, что уже стало моветоном упоминать его в качестве любимого поэта: фи, ещё один денди. Отчасти из-за этого несоответствия флагманом неожиданной популярности стали довольно слабые в сравнении с другими вещами «Стансы» (это которые «На Васильевский остров я приду умирать») и «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку...» Они проще, так как не нагружают читателя географией, античностью, метафизикой и сложными размерами. Однако такое положение вещей должно быть обидно для автора — ранние вещи были слабыми и с точки зрения самого Бродского: в письме к Эдуарду Безносову, относящемуся к периоду работы над сборником «Часть речи», он сам потребовал исключить их. [1] Феномен Бродского толком не описан, словно так и надо. Такое впечатление, что его у нас предпочитают не трогать — в Штатах о нём написано гораздо больше.


А заключается феномен Бродского вот в чём.


Отчасти он есть следствие биографии, ведь Бродский — наш единственный крупный эмигрант-поэт. Эмигрантов в ХХ веке Россия поставила миру множество, но практически все они относились к другим цехам. Было много критиков, переводчиков, публицистов, биографов и иных околотворческих специальностей (объясняется это, думаю, тем, что мера интеллигентности, в отечественном случае приводящая к оппозиционности, в среднем выше меры таланта). Были изобретатели — Сикорский, Зворыкин, Прокудин-Горский. Были танцоры — Годунов, Барышников. Были актёры — Видов, Сичкин, Крамаров. Литераторов было больше остальных, но практически все — прозаики: Солженицын, Довлатов, Некрасов, Синявский, Набоков, Бунин. Были поэты, как, например, последние два, но поэзия в их жизни не занимала главенствующую роль, да и основной её корпус относится к доэмиграционному периоду.


Дело в том, что поэзия куда более национальна по своей сути, чем все остальные сферы человеческой деятельности и искусства в частности, поскольку завязана на языке. Она становится отображением этого языка, смесью его мелодики, выраженной через форму, с национальной культурой в момент времени, выраженной через содержание. Поэтому, собственно, переводить стихи затруднительно.


Поэт — это человек, очень сильно привязанный к родной стране. Эмиграция для них, как правило, заканчивалась плохо. Уехал Галич, скажем. Но за рубежом он себя не нашёл.

Говоря, что Бродский — единственный эмигрант-поэт, нужно добавить: оставшийся в живых и продолживший писать.


С поэтом, перемещающимся в другую языковую среду, не могут не произойти определённые изменения. С писателем, кстати, могут — такова особенность формата. Прозой можно писать что угодно; ты сам выбираешь слова, синтаксис, сюжет — ты можешь покрыться налётом другой культуры, но не стать её частью, если не захочешь. Набоков вот стал американским писателем, а Бунин французским — нет.


Но от поэта эти изменения не очень зависят, потому что в поэзии, в отличие от прозы, дело не во владении языком, а в том, какие слова этот язык тебе предлагает.


Сам Бродский со мною, наверное, не согласился бы. Из его письма к Брежневу перед отъёздом из страны: «Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя ее частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет. Язык – вещь более древняя и более неизбежная, чем государство. Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого живет, а не клятвы с трибуны. <...> Я здесь [в России] родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей. Все плохое, что выпадало на мою долю, с лихвой перекрывалось хорошим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. <...> Переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом».


Поспорить с этим сложно.


Но не менее сложно назвать Бродского великим русским поэтом, чем в последнее время многие грешат. Проблем с первым прилагательным нет. Есть со вторым. Поэзия Бродского, какой бы прекрасной она ни была, вываливается из русского контекста. Дело не столько в словах и грамматике, сколько в духе и междустрочиях.


Захолустная бухта; каких-нибудь двадцать мачт.

Сушатся сети — родственницы простыней.

Закат; старики в кафе смотрят футбольный матч.

Синий залив пытается стать синей.

Чайка когтит горизонт, пока он не затвердел.

После восьми набережная пуста.

Синева вторгается в тот предел,

За которым вспыхивает звезда.


Это читается как переводная английская поэзия. Или стихи английского поэта, знающего русский язык.


Русской души за этими стихами не стоит. Это не из мира литературного анализа, это нечто, считываемое мгновенно. Доказать это невозможно, вы можете лишь согласиться или не согласиться.

Эти стихи никогда не приходят, когда в тебе звенит боль национальная. Но они придут, когда потребуется общечеловеческое.


Феномен Бродского вот в чём: он поэт-космополит. Что в принципе нонсенс.


Подозреваю, что многих литературоведов сбивали с толку многочисленные признания в любви к России и русской культуре, твёрдая уверенность в принадлежности к ним. Но тут нет большого противоречия: отечественную культуру Бродский любил, но не имел возможности к ней относиться. Для него был открыт весь мир, кроме родины. Такое положение, вкупе с обширными путешествиями, со временем стёрли его национальную идентичность, не дав новой взамен.


Бродский — это не «русский поэт (еврейского происхождения в скобках), находящийся в конфликте с советской властью», а просто поэт. Русский поэт еврейского происхождения в конфликте бла-бла-бла — это Галич.


И дело здесь не только в эмиграции. Процесс изолирования начался ещё в России. Это, подозреваю, Бродского и спасло: он вырывал себя из контекста самостоятельно, и потому грубая и быстрая высылка не подорвала его, а лишь завершила обособление.


Ко многим окружающим его вещам Бродский относился равнодушно или презрительно. Все отмечали его холодный характер, его почти математически холодные стихи. «Я не люблю людей» — прямая цитата. Лучше всего об этом сказал Довлатов: «Бродский создал неслыханную модель поведения. Он жил не в пролетарском государстве, а в монастыре собственного духа. Он не боролся с режимом. Он его не замечал. И даже нетвердо знал о его существовании». На знаменитом суде Бродский вёл себя спокойно, отстранённо. Такая форма пассивного несогласия с действительностью постепенно изолировала его, грубо говоря, от современного дискурса, но не на уровне осмысления, а на уровне реакции на него.


Популярность его, как и популярность Печорина, думаю, этим и объясняется, этой его холодностью, а также желанием людей проецировать на себя красивые биографии. Одинокий непонятый гений, да ещё и отчасти мизантроп, да ещё и интеллектуал. Чем не образец для подражания?


Бродскому с самого начала было трудно найти себя. Защитой от абсурдности советской системы стал не алкоголь, а философский взгляд на мир, возвышение над реальностью (за что и был судим — ничего действительно антисоветского в его стихах не было). За рубежом этот процесс логически завершился.


Наш человек, как правило, с детства привыкает, что родина убивает не хуже курения. Но всё равно любит её. В этом, если попытаться свернуть до двух строк, заключается весь трагизм литературы последнего столетия. Галич, которого я вспоминаю уже не в первый раз, такой же непечатаемый и несоветский, написал пронзительнейшую «Ошибку» и «Петербургский романс». Высоцкий, пусть и не имевший таких значительных проблем с властями, по-чёрному глушил водкой это ощущение несоответствия между тем, как есть, и тем, как хочется. Покончил с собой Шпаликов. Бродский же просто смотрел на мир с пренебрежением. Но, отстранившись от него, он закономерно поднялся сначала над национальным дискурсом, а затем — и идентичностью вообще.


«Ниоткуда с любовью». Вот именно что ниоткуда.


Не знаю, хотел ли он этого сам. Судя по настойчивому причислению себя к русской культуре — вряд ли. Это была его индивидуальная защита, в итоге его спасшая.


Но поэзия, как я писал в начале статьи, от поэта мало зависит. А национальная идентичность тесно связана с географией.


И здесь произошла другая интересная штука: вырванный из русской культуры и не нашедший себя как поэта в культуре американской, Бродский ощутил почву под ногами на другой земле, истинно подходящей для него — пилигрима-скитальца, интеллектуала, классика.


В Древнем Риме. «Нынче ветрено и волны с перехлестом. Скоро осень, все изменится в округе...»

А кто-нибудь пробовал вообще переводить Бродского на латынь? По-моему, он зазвучит там более чем органично.


И здесь можно только гадать, что врождённое, а что привнесённое. Он был далеко не единственным, кто не был доволен советской системой, но только он выбрал такой христианский путь борьбы — уход в себя и возвышение над мирским. С одной стороны, этот уход доброволен. С другой — он есть реакция защиты.


Стихи Бродского полны ностальгии по давно ушедшему — в современном мире ему было очевидно тесно. В Италии, полной мраморных колоннад и античных скульптур, он и нашёл вечный приют.


Поэтому-то его стихи и не отдают ни русской, ни английской поэзией, а автопереводы с одного языка на другой показали их взаимозаменяемость. И заодно обогатили обе традиции, добавив в английскую — отечественный хаос смысла и строгость формы, а в русскую — строго говоря, наоборот: упорядоченный и уплотнённый смысл — с одной стороны — и отсутствие рифм, редкую прежде свободную форму и анжамбеман [2] в непредсказуемых местах — с другой. Да, русскую поэзию, как родную, он любил гораздо больше, но принадлежать к ней уже не мог.


Зато, как и похожий на него в этом смысле Набоков, мог её преподавать, поскольку разбирался в ней прекрасно.


Ещё одно следствие его эмигрировавшего русского языка он сам отметил в интервью Дмитрию Радышевскому: «Когда вы, например, пишете по-русски, окруженный англоговорящим миром, вы более внимательно следите за вашей речью: это выражение имеет смысл или оно просто хорошо звучит? Это уже не песенный процесс, когда открываешь рот, не раздумывая над тем, что из него вываливается. Здесь это становится процессом аналитическим, при том, что часто все равно дело начинается с естественной песни. Но потом ты ее записываешь на бумагу, начинаешь править, редактировать, заменять одно слово другим. И это уже аналитический процесс». Здесь он в точку попал: его поздние стихи действительно похожи на анализ или даже медитацию. Чего стоит только «Выступление в Сорбонне»: стихотворение, начисто лишённое рифмы, очень текучее, и на лекцию похожее действительно больше, чем на поэзию.


...естественно, что стремиться

к сходству с вещами не следует. С другой стороны, когда

вы больны, необязательно выздоравливать

и нервничать, как вы выглядите. Вот что знают

люди после пятидесяти. Вот почему они

порой, глядя в зеркало, смешивают эстетику с метафизикой.


...Есть, впрочем, прямо противоположная версия: Бродский вовсе не космополит, а более чем национальный поэт, по воле судьбы несостоявшийся Вергилий, главный поэт империи. Пересказывать эту точку зрения нет места, можете поискать: это прекрасно сделал Егор Холмогоров [3]. Эта концепция объясняет стихотворение «На независимость Украине», полное желчи и презрения. Построенное, как и любое стихотворение Бродского, с отсылками и метафорами, оно выбивается из ряда других именно эмоциями (которых у него вообще обычно мало) — сильными, резкими, агрессивными и довольно-таки имперскими для «поэта без национальности». Поначалу даже не верили, что это его стихотворение. Она объясняет настойчивое отождествление себя с русской культурой.


Но она не объясняет всего предыдущего. Не объясняет, почему заголовок другого его стихотворения гласит: империя — страна для дураков. А письма римскому другу добавляют: если выпало в ней родиться, лучше жить в глухой провинции у моря. Бродский не тянет на главного поэта империи не потому даже, что он был слишком возвышен над окружающим, сколько потому, что стихи его, как я уже говорил выше, на русские не похожи.


Отмахнуться не получается ни от того, ни от другого.


Остаётся синтез двух противоположностей.


Синтез даёт критику мира со стороны римского старца, много повидавшего. Он может выразить сопереживание Риму, хоть первому, хоть третьему, но в целом он осознаёт условность политических дрязг и войн.


Он — имперец в прошлом, причём не в ленинградских шестидесятых, а в двух тысячах лет назад.

И тема смерти, осмысленная им не столько как поэтом, сколько как философом, гораздо более важна для него, и значит — для нас, если мы хотим понять его поэзию.


На фоне этой темы любые лязганья железом меркнут, и стихи становятся холодными — имяреку, тебе, от меня, анонима.


И при этом этот же холодный человек страстно, на протяжении пары десятков лет, любил одну и ту же женщину, оставив целый цикл сильнейших стихов о любви.


Даже здесь не существует, Постум, правил.


1) Безносов. Э. Л. От составителя // Иосиф Бродский. Часть речи / С-Пб.: Издательский Дом «Азбука-классика», 2008. — С. 7.

2) Анжамбеман — это несовпадение смыслового и ритмического окончания, требующего от автора переход на следующую строку или строфу. Он присутствовал в русской поэзии и ранее, но Бродский первым додумался в массовом порядке дробить такие конструкции, как «говоря откровенно», «уже не ваш, но | и ничей», «на улице» «если оно», то есть ставить ритмический акцент на служебные части речи. С моей точки зрения, это заимствовано из английской поэзии.

3) Холмогоров Е. В Крыму Бродский нашёл свою идеальную империю. http://vz.ru/columns/2015/5/22/746574.html

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!